Жанр: Электронное издание
Pentacle
.... Сидит,
говорит, Ганнуся в оранжерее сиднем... И не говорит ни с кем. Не ест, не пьет... В кровать не
ложится... Спрашивала, что делать?
Владислав Викторович ждал несчастья. Хоть себе не признавался, но в душе - ждал. С
того самого последнего чаепития.
- Что делать, Владислав Викторович? - Директор смотрел требовательно и как будто
обвиняюще. Чуял директор, видевший паленого волка, что случилось между молодыми
коллегами неладное - тогда еще. В сентябре.
- Последний урок. - Физик посмотрел на часы. - А там... Не звали меня, правда, но
готов идти непрошеным.
В доме биологички пахло валерьяновыми каплями. Непривычный в этих стенах, панский
запах. Мать Ганны встретила Владислава Викторовича настороженно: подозревала, вслед за
директором, что лихая перемена с дочерью случилась не без участия молодого коллеги.
- Ганнуся! - крикнула с фальшивой веселостью. - Гости к тебе!
Физик содрогнулся, переступив порог оранжереи. Тут царил густой аромат - сладкий,
томный, от него мутилось в голове. Владислав Викторович споткнулся о собравшийся в
складки половик у двери...
Ганна Петровна сидела перед расцветшей орхидеей. Светло-фиолетовый цветок тянулся к
ее лицу раздвоенным язычком. Ганна Петровна смотрела на коллегу с удивлением и страхом.
Лицо ее казалось бледным, как лепестки орхидеи, страдальческим и незнакомым.
- Ганна Петровна, - пробормотал Владислав Викторович. - Ганна... Прошу прощения,
что без приглашения... Но все так о вас тревожатся... Анна... Петровна...
И, не понимая до конца, что делает, опустился на одно колено, взял белую тонкую ладонь
в свои, загорелые и крепкие, приложился губами к синей жилке на тыльной стороне ладони.
Девушка не пыталась остановить его. Не вырвала руку, не выказала ни малейшей
неловкости. Наоборот: странный поступок физика вдруг пробудил в ней доверие. Во всяком
случае, теперь она смотрела без страха - на смену ему пришла слабая надежда.
Запекшиеся губы шевельнулись:
- Кто... вы?
- Какой отпуск? - бушевал директор. - Начало учебного года - и отпуск?! Не ждал от
Ганны такого... Кто мне сейчас биологичку найдет? Кто программу выполнять будет? А?
- Не может она работать, - в пятый раз говорил Владислав Викторович, стараясь, чтобы
голос звучал спокойно. - И на сессию не поедет - академотпуск возьмет...
Директор неожиданно угомонился. Сел за стол, переложил туда-сюда пару отпечатанных
на машинке бумаг.
- Ты мне смотри, - сказал, поглядывая на завуча исподлобья. - Не дай бог окажется,
что ты в этом деле... В больницу она ездила? В район?
Владислав Викторович, оскорбленный глупым подозрением, не смог сдержать горькой
улыбки.
- Что ты дыбишься?! - снова вскипел директор.
- Если бы все было так просто, - искренне признался Владислав Викторович. - Если
бы.
7
- Здесь была клумба, - сказала Анна Петровна.
Они стояли посреди поросшего крапивой пустыря. Неподалеку темнели развалины
флигеля - хотели там гаражи ставить, но слишком сложно оказалось и дорого, старый
фундамент засел в земле, как корень гнилого зуба. Пораскинули смету, копнули два-три раза
экскаватором - и оставили до лучших времен.
- Там - каштановая аллея... А здесь дубы. В низинке - пруд. Вербы... Лебеди...
Лилии...
На дне ямы и сейчас темнела вода. Владислав Викторович наклонился, пытаясь увидеть
свое отражение. На секунду поверилось - там, в нечистом зеркале, могут на секунду
проявиться и вербы, и лилии. Отражение того, чего больше нет...
- Анна Петровна. - Он крепче сжал ее руку. - Вам не холодно?
- Благодарю вас. - Тихая улыбка. - Вы... спасибо.
- Я должен признаться. - Он волновался. - Я... обманул вас тогда, когда принес
листок якобы из библиотеки... Он из моего семейного архива. Бабка, скитаясь по поселениям,
сундучок все-таки сберегла...
Она смотрела непонимающе.
- Пан, которого расстреляли на крыльце этого дома... приходился мне двоюродным
дедом. По линии Матюшкеви-чей, Ольшанских театралов... вы, наверное, слышали?..
Она вдруг поднялась на носки. Положила ладони ему на плечи:
- Владислав Викторович! Я знала... я догадалась с самого начала, как только вы
вошли... Вы единственный человек, кто мне в этом мире не чужой!
Учитель физики влюбился.
Даже не так: учитель физики заболел.
И днем и ночью его преследовал запах орхидей. Он отвлекался на уроках и забывал, зачем
вызвал к доске ученика. Он метался под тонким "солдатским" одеялом, и во всех снах его было
одно и то же. Он желал учительницу биологии.
Он являлся к ней каждый день, приносил кулек печенья, сладкую плитку "Пальма",
конфеты-батончики, упаковочку чая. Мать накрывала на стол - и втихомолку жаловалась
гостю, что Ганнуся, прежде такая работящая, теперь не желает помыть даже чашки. С тех пор
как платье себе пошила (извела, между прочим, три метра синего шелка, дорогая материя), так
и сидит сложа руки, все смотрит на свою орхидею...
Пили чай.
Потом коллеги уединялись в оранжерее, где топор можно было вешать в густом аромате
орхидеи. Этот запах пьянил пуще прежнего, сводил с ума. Анна Петровна в новом шелковом
платье усаживалась на складной стульчик, а Владислав Викторович опускался перед ней на
одно колено - и целовал ей руку.
От кончиков пальцев. От розовых длинных ногтей. Выше и выше. Каждую складку,
каждую линию, каждый едва различимый волосок... Влажную теплую ладонь. Запястье. Сгиб
локтя...
Ему казалось, что земля под ним разверзлась и падению нет ни конца ни края. Ни одна
женщина никогда на свете, включая и Анну до ее странного перерождения, не вызывала у него
ни тени подобных чувств.
И осознание того, что она, может быть, умалишенная, не отвращало его. Наоборот -
сильнее кружило голову.
- Анна Петровна... Смешно вспомнить... Бабка рассказывала мне об этом, как его...
Зигмунде Карловиче странные вещи. Она была атеистка... убежденная. Но когда о нем
говорила, крестилась...
Насмешливая улыбка. Чуть заметная складка между бровей.
- Зигмунд... Он был из породы тех людей, которые, однажды чем-то перенявшись,
готовы жизнь положить за свое увлечение... Душу отдать.
- Душу? - механически повторил Владислав Викторович.
Происходящее казалось ему попеременно то игрой, то сумасшествием, то подарком
судьбы. Верил ли он, что перед ним - панночка, жившая двести лет назад?
Анна Петровна засмеялась:
- Это фигура речи, вы понимаете... А боялись его потому, что... знаете ли, в народе
странное такое представление... Как "немец", так сразу "черт". Дикари...
В темных глазах девушки появилось странное выражение.
- Быдло... Свиньи. Не понимаю, как вы живете среди них? Как учите их детей? Чему их
можно научить?
- Анна Петровна... Как же...
Ее лицо было очень близко. Он чувствовал запах - сладкий аромат орхидеи.
- Корни, Владислав Викторович... Корни связаны с цветами, цветы с корнями... Вот
так...
Она поднялась на носки. Он понял, что сопротивляться не может и не хочет. Панночка,
нежная и жадная панночка обвила руками его шею, и учителю физики в одночасье
померещились лебеди в пруду, свечи, оплывающие, плывущие по воде в чашечках лилий...
И дурманящий запах. И сладкое, как мед, вязкое счастье, из которого не хочется
выбираться, в котором хочется уснуть навсегда.
Стояла ночь. Он шел по саду. Ветра не было, не дрожали листья, ветки кустов
распростерлись над землей совершенно неподвижно. В безветрии плыл сладкий, дурманящий,
невозможный запах, хотя он знал: у орхидей сейчас период покоя, они спят, накрытые
стеклянными колпаками...
Это вовсе не сад! В садах не глядят из-за каждого куста покосившиеся кресты. Недавно
кончились "проводы", кресты увешены рушниками; казалось, обитатели могил вышли под небо
и светят белыми сорочками.
Он остановился возле неровного холма. Крест над могилой возвышался старый, но земля
пахла остро, свежо. Вчера он почти добрался до цели...
Он скинул с плеча лопату, спрыгнул в неглубокую яму, скрипнули камушки под
лезвием...
Кто он? Зачем он здесь? Чем это пахнет?!.
...Директор, мужчина с опытом, вызвал физика к себе и плотно дверь закрыл. В окошко
глянул, не крутится ли кто поблизости.
- Что происходит, дорогой мой? Ганна запанела совсем, в школу носа не кажет...
Обидели ее чем? И ты вот... с тела спал, отощал, как скелет. Ходишь как сновида, отчеты
вовремя не подаешь... Что там у вас творится, а?
Владислав Викторович молчал, сложив губы в презрительную ниточку уголками книзу.
- Мать ее побивается, - продолжал директор, не глядя ча него. - Говорит, не узнает
Ганну. Мать родная не узнает!
Владислав Викторович смотрел мимо. .
- Вы, - сказал директор после паузы, легким холодком в юлосе подчеркивая это
непривычное "вы", - в бумагах-то порядок наведите... Говорил я с Марией Васильевной. Она
завучем пятнадцать лет работала и еще согласилась поработать... Биологию сам веду, так и за
физику браться? Черт знает что такое!
Владислав Викторович кивнул, равнодушно глядя за окно.
Он шел по узкой аллее и нес что-то в узелке.
Содержимое узелка тихо постукивало в такт шагам. Он плотнее прижимал ношу к бедру.
Руки - в земле и глине. И запах, запах...
Вот и клумба. В небе ни звезд, ни луны, только белеет неясно светлое женское платье...
Однажды на уроке бумажный самолетик клюнул физика в лоб, выведя из задумчивости.
Он огляделся: класс занимался посторонними делами, на доску не смотрел, но беда была не в
том.
Он вдруг на секунду очнулся.
Последние месяцы слились в одну длинную ночь. Он засыпал все крепче, одурманенный
запахом орхидей. Подобно тому как стальная "баба" разрушила старый флигель, любовь к
панночке разрушала его - и снова восстанавливала, но уже в другом качестве.
Ему виделись сны из чужой жизни.
Вечером поклялся себе, что не пойдет сегодня в гости к Анне Петровне.
И все равно - не удержался и пошел.
- Анна Петровна... Простите мою бестактность... Панночка смотрела печально и
беззащитно.
- Я прошу прощения, но... Не могли бы вы все-таки сказать, что случилось... тогда... во
флигеле? Из-за чего произошла... трагедия?..
Она подняла ко лбу тонкую, белую, почти прозрачную руку. Коснулась переносицы.
- Холопы оклеветали меня. Холопы... Зигмунд меня любил. Безответно, вы понимаете...
платонически... Единственный светлый человек среди всей этой мрази. Провинция, дикие,
жестокие нравы... Он любил цветы. Он называл меня своей Орхидеей... Они оклеветали его...
и меня.
Зависла пауза.
За стеклами оранжереи носились снежинки. Стекла, обмазанные замазкой сверх меры,
подрагивали в рамах. Дремала орхидея под стеклянным колпаком, над ней бессонно горела,
возмещая недостаток зимнего солнца, настольная лампа. Физик ежился, но не от холода.
- Вы писали письма? Кому?
- Себе, - устало улыбнулась панночка. - Потомкам... Кому я могла писать? Я знала:
живой меня не выпустят, письма не передадут, бежать не помогут...
Владислав Викторович нахмурился, вспоминая, как здесь, в этой оранжерее, совсем
другая девушка произнесла те же самые слова...
Будто прочитав его мысли, панночка встала. Шагнула ближе. Положила руки на плечи. Ее
взгляд парализовал. От ее запаха сбивалось дыхание.
- Корни, Владислав. Корни во тьме... Для того, чтобы цветок видел солнце. А корни
там... где тлен...
Он понял, что не может сопротивляться.
"Существует около ста тысяч видов и сортов орхидей... Среди них есть наземные
растения, лианы, эпифиты... Эпифитам не нужен грунт - только специальный
субстрат, основными качествами которого являются достаточная влагоемкость,
воздухопроницаемость и длительный период разложения... Из естественных
компонентов для составления субстрата для орхидей используют мох-сфагнум,
верховой торф, корни различных папоротников, кору хвойных деревьев и древесный
уголь. Кора сосны - основной компонент универсального субстрата, ее
предварительно необходимо проварить, а затем хорошо высушить и измельчить..."
Он склонился над свежей ямой. Трухлявые доски поддавались тем не менее неохотно.
Это нужно не ему - это нужно корням. Корням, питающим небывалый цветок. Это
нужно его Орхидее...
- Чур тебя! Чур тебя! Спаси и помилуй... Вурдалак! Чужие тени, вырастающие из-за
крестов.
- Спаси и помилуй...
- Хлопцы! То немец! Немчура проклятая, попался, рыжий!
- Куда? Куда?! Хватай!
Хлещут ветки по щекам. Плывет над кладбищем приторный запах.
- Остап Остапович, - сказал физик, стараясь не встречаться глазами с участковым, - а
бумаги... Помните, сундучок, который во флигеле тогда нашли... где он?
- А в каморе, - беспечно отозвался участковый. - Хотели в район отправить. Так хлам
ведь, а не бумаги, ничего не разобрать, черт ногу сломит - с таким возиться...
Владислав Викторович невольно поднял руку ко лбу. Опомнившись, сделал вид, что
поправляет прилипшую к коже прядь волос.
- Как же в каморе, Остап Остапович? Мыши поедят!
- На здоровьечко. - Участковый пожал плечами. - Владислав Викторович, на вас
прямо лица нет! На что вам эти бумаги?
- Для краеведческого музея, Остап Остапович. В школу...
- Ну так и берите. Так и запишем: переданы для хранения в краеведческий музей
подлинную ответственность...
Физик не слушал. Колотилось сердце, бухало в висках, и в прокуренном пыльном участке
возникал и разливался запах орхидей.
От слипшихся бумажных листов веяло тленом. Стол был уставлен банками и
кастрюльками, и надо всем этим возвышался баллончик с фреоном - остатки импортного
дезодоранта, привезенного еще летом из Киева. С баллончиком ничего не вышло - но
Владислав Викторович, не сдаваясь, соорудил самодельный пульверизатор из двух
алюминиевых трубок. Разводил белки яиц, растирал крахмал, готовил эмульсию из талька -
детской присыпки, разбавлял молоком. Несколько листов от его экспериментов погибло
окончательно, но потом Владислав Викторович наловчился все-таки покрывать бумагу
защитной пленочкой, способной ненадолго остановить разрушение.
Листы высохли. Владислав Викторович убрал склянки со стола, раскатал тугой рулон
ватмана, поставил сверху настольную лампу.
В клубе нашлись цветные фильтры - листы разноцветной пленки. Клятвенно пообещав
завклубом, что вернет "цветомузыку" к ближайшей дискотеке, физик утащил добычу к себе
домой и взялся просматривать листы в отфильтрованном свете.
Стали видны отдельные слова. Буквы наползали друг на друга, будто писавший был слеп
или жил в темноте. "...Боже... будет... когда..." Еще какие-то слова и обрывки слов.
Владислав Викторович смотрел и смотрел до боли в глазах. Текст по-прежнему не поддавался
прочтению, но Владислава Викторовича беспокоило не это.
Тот, кто писал истлевшие от времени письма, пользовался современной Владиславу
Викторовичу грамматикой - без "ятей". И начертания букв выглядели знакомо. Иногда ему
казалось, что...
Оставив работу и выключив лампу, он бросился в школу, в учительскую. Вытащил
журнал шестого класса, развернул на первой странице - сентябрь, второе, тема урока...
У Владислава Викторовича потемнело в глазах. Он сел на шаткий скрипучий стул и
просидел так, наверное, не меньше получаса. Из оцепенения его вывел возбужденный детский
голос за приоткрытой дверью:
- Владислав Викторович! Скорее! Там у вас все сгорело!
Баба Мотря, хозяйка, ругалась на чем свет стоит. По ее словам выходило, что Владислав
Викторович, уходя, навесил на настольную лампу "какой-то мотлох", вот оно и загорелось. По
счастью, сгорело далеко не все. Сгорел старый письменный стол, стул и пиджак на спинке
стула. "Цветомузыка" сгорела с особенно вонючим дымом; бумаги, разложенные на столе,
сгорели подчистую вместе с остатками чернил, вместе со словами, которые удалось
прочитать...
Баба Мотря ругалась и причитала.
А Владислав Викторович отлично помнил, что, уходя, выдернул шнур лампы из розетки.
"Корни должны быть во тьме, чтобы цветок видел солнце".
Стоял январь. Земля задубела. Учитель физики бил и бил заступом, непривычные к
такому труду ладони скоро взялись красными мозолями.
Здесь ли располагалась клумба? Здесь! Ее показывала панночка в самый первый их вечер.
Выбившись из сил и одновременно немного успокоившись, он натаскал хвороста и
разложил костер - по кругу, кольцом. Прибежали любопытные мальчишки с соседней улицы:
физический опыт, да?
Не стал их гнать. Не хватило сил, да и прогонишь ли? Сидели у огня, грели руки,
рассказывали, какая елка была в клубе да какие конфеты оказались в подарке - тянучки,
ириски, один "Красный мак" и один "Мишка"...
Костер прогорел. Учитель физики раскидал угли, мальчишки помогали. Один спросил
несмело:
- Владислав Викторович... Вы клад шукаете?
Было темно и очень холодно. Бульдозер тарахтел мотором и вонял солярой. Белые лучи
фар уткнулись в бывшую клумбу - развороченные комья мерзлой земли.
- Фиксируем, - бормотал Остап Остапович без тени обычной бодрости. - При
визуальном осмотре обнаружены человеческие черепа... три... четыре... а бис их знает,
темно... Кистевые кости рук... Ох, матинко...
- Фашисты, - неуверенно предположил бульдозерист. - От немцев осталось,
наверное... В прошлом году фугас вот так же выкопали...
- Нет, - тихо сказал Владислав Викторович, которого била крупная дрожь. - Этим
останкам не десятки лет. Почти двести.
- Может, скифский курган? - живо предположил семиклассник, невесть как
протолкавшийся в толпу взрослых и до сих пор не изгнанный домой.
Историю в школе преподавала суровая старушка Мария Васильевна. Владислав
Викторович покосился на семиклассника - и вздохнул.
Стекла оранжереи подернулись узорами. Панночка в телогрейке поверх синего шелкового
платья сидела перед маленькой кирпичной печкой. Жестяная труба тянулась за окно.
- Что делал Зигмунд на кладбище?
Панночка молчала. Отсветы огня странно ложились на ее лицо, тонкое и бледное, как
цветок орхидеи.
- Где Ганна? - Владислав Викторович чувствовал, как садится голос. - Где она теперь?
- Вас волнует судьба этой холопки? - тихо спросила панночка. - Вас, потомственного
аристократа?
Владислав Владимирович сжал кулаки. Дотянуться бы до тонкой шеи, хрупкой, как
стебелек цветка...
Он знал, что не посмеет.
Панночка поднялась (телогрейка упала на пол). Сделав несколько шагов, остановилась
перед учителем. Положила руки ему на плечи.
- Вы ничего не сможете сделать, Владислав.
У него кружилась голова, с каждой секундой все сильнее.
- Вы ничего не сможете сделать. Зигмунд многому научил меня. Холопы слабы и
несвободны... Вы видели, как кирпичом закладывают двери... видели - изнутри?
Владислав Викторович сделал попытку освободиться - безуспешную. Густой сладкий
запах забивал дыхание. Руки висели вдоль тела, как ватные.
- Зигмунд знал все. И все предвидел... Я любила его, Владислав, как никогда не
полюбила бы вас. Зигмунд учил меня жизни - и учил меня смерти... Я принадлежала ему и
принадлежу теперь. Они... они выследили нас... Это было ужасно, ужасно - когда света
становится все меньше!.. Когда кирпич ложится за кирпичом. И вот наступает полная тьма...
Но Зигмунд не умер. Он никогда не умирает. Это он привел вас на место бывшего родового
поместья. Он сделал так, чтобы орхидея проросла. И вот я вырвалась вслед за ней! Да, на чужих
костях... Все в мире растет на чужих костях... Всегда...
Она провела ладонью перед его лицом. Он понял, что сейчас потеряет сознание.
- Холопы повинуются, - тихо продолжала панночка, - когда говоришь с ними на
языке приказа. И вы забудете все, что я вам сказала. И вернетесь в свою жалкую школу, и
навсегда...
Сквозь муть, опутывавшую разум и тело, учитель физики увидел вдруг классный журнал
на столе в учительской. "Сентябрь, второе. Тема урока - семейство крестоцветные... растение
сурепка..."
Округлый, мягкий, очень разборчивый почерк. Точно га-кой же, как на погибших письмах
из замурованного флигеля: "Боже... будет... когда..."
И тогда он рванулся. Сбросил с плеч руки панночки. Секунда - и руки оказались у него
на горле. Потемнело в глазах...
Зазвенело стекло, полоснуло болью по локтю, привело в сознание. Владислав Викторович
оторвал чужие пальцы от горла, кинулся вперед, схватился за "псевдобульбу" - утолщенный
стебель орхидеи...
- Не смей! Не смей! Быдло!
Визг, не имеющий ничего общего с человеческим. Холодные пальцы вцепились теперь
уже в лицо, в глаза, в щеки...
Он закричал - не то от боли, не то от отвращения - и упал, продолжая сжимать в кулаке
влажную мякоть растения.
- Та шо ж це! Та шо ж це! - причитала мать Ганны, ворвавшись в оранжерею и
кинувшись первым делом к дочери - Ганнуся! Ганнуся'
Владислав Викторович огляделся, как слепой. Весь пол усеяли осколки стеклянного
колпака. По руке бежал, скапывал на пол теплый ручеек. То ли порез оказался глубоким... то
ли псевдобульба, носившая на себе фиолетовые цветы, была напитана кровью.
Панночка в синем шелковом платье пошевелилась среди осколков. Подняла голову.
Владислав Викторович отшатнулся, готовый обороняться, готовый спасаться бегством, если
получится..
- Владислав Викторович, - прошептала девушка. - Там було .. так... темно...
Остатки орхидеи лежали на полу. Печка по-прежнему отбрасывала красные отсветы на
лица, на рамы, на зимующие растения, укутанные наволочками.
- Ганна. . Петровна? - спросил учитель, будто не веря своим глазам
Девушка смотрела на него не отрываясь.
Сквозь треснувшую форточку в оранжерею врывался морозный воздух, тянул сквозняком
через открытую дверь, вымывал навсегда сладкий, томный, удушливый запах орхидеи.
ПЕНТАКЛЬ ПЯТИ
Пентакль на погонах, пятерка в кармане,
Пятак неразменный кассиршу обманет,
A"Pentium" дремлет в двоичном тумане
И видит себя алтарем,
Где боги не рады дарованной манне,
Где люди запутались в пестром романе,
Где время течет не часами - томами...
Мы - скажем?
Не скажем?
Соврем?!
Присядь под часами, свернув с полпути,
Взгляни - на часах уже пять без пяти.
КАЗАЧЬЯ КРОВЬ
Внук ваш приехал, - сообщила соседка. - В жипсах.
Я тогда как раз с партсобрания возвращался. Не один, понятно, в коллективе. Уж очень
хотелось нам о закрытом письме ЦК всерьез потолковать. Еврокоммунизм - это вам не шутки,
над ним прямо-таки Троцкий ворожит!
Но - не пришлось. Не каждый месяц ко мне внук жалует. А если точно, не жалует
Мыкола деда своего, меня то есть, в принципе. Разные у нас мировоззренческие установки!
Настолько, что даже мой Ярчак готов ему "жипсы" порвать. А ведь добрейший пес, никого из
земляков за всю свою собачью жизнь не тронул. Я и калитку-то перестал закрывать. Дивно
выходит: вроде и кровь у нас с Мыколой одна, и крестили одинаково. А все врозь.
Возле калитки я его, Мыколу, и встретил. Как поглядел, так сразу понял: плохо. Стоит,
бедолашный, голову опустил, кедом в пыли ковыряет. Меня увидел, вздохнул грустно:
- Салют, дед!
- Гутен таг, внучек, - вздыхаю в ответ, тоже по-иностранному. - И чего на этот раз?
Не спрашивал бы, так знаю - без крайней нужды не приедет. Эх, плохо, что родителей
рядом нет! Сидят в своем Норильске на стратегическом комбинате, деньги по почте переводят
- и раз в три года в гости заглядывают. Вот и воспитался мой Мыкола, как вьюн у тына. Хотел
я его в село забрать, уму-разуму подучить, так где там! Теперь же, когда внучек мой в институт
поступил, так и вовсе забросил деда.
Но ведь приехал! Да не в каникулы - октябрь на дворе.
Завел я хлопца в хату, хотел ему борща насыпать, а он отмахнулся, на лавку упал.
- Выручай, диду! Совсем беда. Спрячь меня, что ли...
Пока рассказывал, пока борщ наворачивал, я все понять не мог. Не укладывалось.
- В милицию ходил? Мыкола только головой помотал.
- Что скажу? Что в запрещенной секте состою? Все отопрутся, я виноват останусь, а
Ленку зарежут - после того, как поиздеваются всласть. И меня же засудят. Умеют они это!
Слушал я его и закипал понемногу. Не хуже чайника на примусе.
- Сатанисты, значит? - не выдержал наконец. - Дожили! Дед партийный, отец
партийный, ты - в союзе молодежи... Советская власть восьмой десяток лет разменяла, а они
нечисти рогатой поклоняться начали! Ну не позор ли? И где ты эту нечисть видел, внучек, а?
Вокруг оглянись, посмотри, протри глаза. Может, твой дед-орденоносец - ведьмак?
Покосился Мыкола на меня с тоской. А я не отстаю, позорю:
- Еще скажи, что агроном наш, товарищ Извиров, - черт из самого пекла, к нам
командированный. Потому и шляпу не снимает, рога прячет.
Попытался мой внучек вставить что-то про разницу между религией и суеверием, но меня
не собьешь.
- Соседка наша, тетка Горпина, пенсионер республиканского значения, само собой,
ведьма. Так, что ли? А тракторист Петро - вообще потопельник, в речке живет. Дикость в
голове развел, а еще студент! Вам что, в институте научный атеизм не читают?
- Еще нет, диду, - насупился Мыкола. - На четвертом курсе будут... Только при чем
здесь твой атеизм? Так получилось. Мы с Ленкой и не думали ни о чем плохом. Кружок у нас в
институте организовался, историю религии изучали. Собирались с хлопцами, картинки
смотрели, слайды. Интересно было: тайные культы, мистерии всякие. А потом этот главный, он
себя Велиаром называет, предложил поставить опыт...
Дал бы я ему по шее, негоднику, так нельзя. Родная кровь все же.
- Ленку хотят через обряд провести. И меня хотели. Обряд - это когда кровью Сатану
вызывают...
- Типун тебе! - ударил я кулаком по столу. - Поминаешь еще, комсомолец! Лучше
скажи, почему этот Велиар вас выбрал? Или ему Олена твоя понравилась?
Кивнул, к стене отвернулся. Значит, не ошибся я.
- Диду, мы же не верили, что все взаправду! А когда поняли... Я сбежал, Ленка не
успела. Ее где-то прячут, грозят, что через два дня... Все понимаю, самому стыдно! Трус я,
девушку свою бросил, тебя, старика, подставляю...
Поглядел я на него, подивился. И в кого Мыкола такой вырос? Вроде не в батьку, не в
деда-прадеда. И не в прапрадеда тоже.
- Меня? Думаешь, сюда коза нострая пожалует по мою д]шу? Меньше надо итальянских
фильмов смотреть, внучек. А что дивчину свою бросил, то и вправду негоже. Не бывало у нас в
роду подобного сраму. Считай, все пращуры твои в домовинах сейчас корчатся.
Опустил
...Поділитися у соцмережах
