Жанр: Электронное издание
Pentacle
....
Испугался за нее, а вот ведь как вышло! Рыжие у Лены волосы, красивые очень. Кость, а вдруг
это просто совпадение?
5
Машина с синим "ветеринарным" крестом скрылась за воротами дачи. Костя неуверенно
поглядел на отца.
- Сказали, обойдется. Может, и вправду?
Николай Григорьевич ничего не ответил, нахмурился. Может, и обойдется, конечно.
Костя приехал на дачу одновременно с ветеринарской "неотложкой". Бедняге Бернарду,
отцовскому шарпею, внезапно стало плохо. Ни с того ни с сего. Еще утром бегал, гонял вечную
врагиню-кошку, бодро порыкивал на соседские машины. Отец взял пса с собой на прогулку,
там тоже все было в порядке. Какая-то женщина, в свою очередь облаянная, даже не побоялась
погладить красавца по безразмерной шкуре. Бернард, странное дело, не возразил. А через час...
- Пойдем, - вздохнул бывший прокурор. - То, что ты просил, привезли.
Скопированные на ксероксе странички ждали в кабинете. Читать Костя не стал,
просмотрел бегло. Все было ясно - почти все.
- Пентакль - откуда он? - поинтересовался он больше для порядка.
- Оттуда! - буркнул отец. - Вешдок. Было дело лет пятнадцать назад, накрыли кубло
сатанистов. Они, гады, девочек резали, на куски кромсали! Но амулет правильный, проверял.
Когда я понял, что ты не успокоишься... А ключи - соседа, он мне их на время оставил.
- Странно. - Журналист отложил в сторону странички из давнего уголовного дела,
устало прикрыл глаза. - Ты - и в такое веришь.
- Верю?! - возмутился бывший прокурор. - Не верю, а знаю\ Мы-то все были в курсе,
только вам, штафиркам, не говорили. Чтобы спали спокойнее. Про отдел товарища Химерного
слыхал? И не услышишь. Это тебе не НЛО ловить! Говоришь, помирает Машкина? И ладно,
главное, сам не суйся. Я бы не хотел!..
Привычные слова прозвучали на этот раз совсем иначе. Уже не "категорически
запрещаю", а "Котька, Христом Богом молю!".
Журналисту на миг стало не по себе.
- Собаку-то за что? - вздохнул Костя.
Он вновь был в кабинете - знакомом кабинете таинственной Гели Реф, Елены Ивановны
Ревы, дочери умершей два года назад бывшей работницы парикмахерской "Фея".
Текст интервью скучал на столе. Никто в него даже не заглянул.
- Это не я, Константин. - Женщина поправила рыжие волосы, поморщилась. - Ковен
вас предупредил. Пока только предупредил, на первый раз. Думаете, мы не знаем, зачем вы
ходили в "Страшную газету"? Ковен за Максимом Андреевичем давно наблюдает, непростой
он человек... А вы забудьте - все забудьте!
- Вас - тоже? - не выдержал журналист.
- Меня? Нет. Про букет орхидей я тоже буду помнить... Знаете, Константин, перед
нашей встречей я разложила карты Таро, потом даже по пеплу проверила... Все должно было
получиться очень хорошо, такое выпадает раз в жизни. И тут вы - наглый, самоуверенный,
циничный... Признаться, озлилась невероятно. Если бы вы не остановились, если бы не то, что
лежало у вас в кармане...
- Я бы... умер? - Костя, невольно сглотнув, сжал в ладони бронзовый пентакль.
Гели Реф поглядела на него, словно на неразумного ребенка.
- Нет, не умерли бы. Переспали бы со мной, закончили интервью, может, успели бы
рассказать Игорю о своем веселом приключении. А дня через три - залаяли бы, как пес. И
лаяли бы до конца дней - на цепи в психбольнице. Не верите?
- Не верю. - Журналист отвернулся. - Знаю.
- Не все. - Рыжеволосая встала, подошла ближе. - Но все и не надо знать, Константин.
У людей свои законы, у нас - свои. Я могла бы рассказать вам, что моя мать была не виновата,
Машкина сама попыталась наложить на нее проклятие, но не сумела, и смерть прилипла к ней
навсегда... Но это - мое дело. Люди - сволочи, Константин, нечего их жалеть. Людмила
Машкина скоро умрет, и сын ее тоже...
- Что?! Игорешка? - Журналист вскочил и вновь упал в кресло.
- Так решил ковен, - голос женщины зазвенел металлом. - Приговор подписан! Моя
фотография лежит в его бумажнике второй месяц...
"Фотография, конечно! - безнадежно вздохнул Костя. - Две фотки рядом..."
- Игорь начал о чем-то догадываться. Как и вы. Но вас я сумела отстоять. Может, карты
и не лгали, увидим... Я буду ждать ваши орхидеи!
Их взгляды встретились. Костя попытался вспомнить женщину, которую увидел всего
день назад, - прекрасную, соблазнительную, манящую.
Не получалось. Перед ним стояла Повелительница Мух.
- Это ты серьезно, Шевченко? - Шеф, умевший порой читать мысли, оторвал
недоуменный взгляд от свежевыкатанной, только из принтера, страницы.
- Более чем! - твердо ответил журналист. - Пока только начало, к вечеру закончу.
На самом верху листа стояло привычное: "Страшная М.".
...Машкина Людмила Васильевна умерла час назад. Ее сын, техник
жилищно-эксплуатационной конторы номер двести девять, лежал в областной больнице с
непонятной хворью, приводя в немалое замешательство специалистов.
Шеф, закончив сеанс чтения мыслей, глубокомысленно хмыкнул:
- Серьезно, вижу. А знаешь, Шевченко, ваяй! Свежая тема, и материал интересный,
теория заговора опять же. Разоблачить думаешь?
- Не знаю. - Журналист дернул плечами. - Может, остановить, задержать... Они ведь
боятся света. Эти... мухи.
В час дня, как обычно, Костя вышел на улицу, направившись в знакомое кафе. Не глядя,
протянул пятерку, взял чашку "эспрессо", присел за столик.
Тонкий рыжий волос, каким-то образом зацепившийся за пиджак, когда он брал кофе,
журналист не заметил. Как и то, что девушка за стойкой в этот день была незнакомой.
"Эспрессо" пился легко, даже слишком легко. Перед глазами чернели строчки
недописанной статьи. Готовые странички Костя спрятал в редакционный сейф, положив рядом
бронзовый кругляш пентакля. Сохранней будет!
Оставался один глоток, оставался час работы...
Внезапно Костя почувствовал пустоту - именно почувствовал, ощутил всем телом. Мир
исчез, осталось лишь сверкающее белое Ничто, в котором неслышно кружила золотистая Муха,
его Страшная М...
Если ты, мечтой томим,
Знаешь слово "Элоим",
Муху странную бери,
Муху в банку посади,
Муху в банку посади,
За приметами следи
Если муха чуть шумит -
Под ногою медь лежит.
Если усиком ведет -
К серебру тебя зовет.
Если хлопает крылом -
Под ногами злата ком
"Сейчас залаю", - успел еще подумать он.
Журналист Константин Шевченко не залаял. Муха ужалила в сердце.
БОГДАНА
К тридцати годам Клаву стали звать Клавдией Васильевной.
Она работала бухгалтером в самом большом ПТУ райцентра Ольшаны и безнадежно
влюбилась в Олега Викторовича, директора. Олег Викторович был статен, в свои сорок пять
совершенно не лыс, красив и властен. Имелся у него единственный, тщательно скрываемый
порок: в дни народных праздников, когда коллектив ПТУ собирался в буфетной за
составленными в ряд столами, Олег Викторович сперва просил ему не наливать, потом
пригублял по маленькой, потом веселился, как барин в гостях у цыган, и заканчивал вечер
где-нибудь в рюмочной, откуда его, тревожно спящего, забирали потом друзья.
Друзей у Олега Викторовича хватало - из-за несомненной щедрости натуры.
В другие дни, непраздничные, Олег Викторович не пил, более того - считал себя строгим
трезвенником, спортсменом и поборником здорового образа жизни. Воспитанники ПТУ его
любили; когда об этом заходила речь в каком-нибудь разговоре, Олег Викторович обязательно
прикладывал руку к груди и добавлял проникновенно и просто: "Как отца!"
У Олега Викторовича была жена, крашеная блондинка, и дочь-школьница. Жена
числилась в ПТУ буфетчицей, но никто никогда не видел ее на работе. По мнению Клавы, она
занималась неблаговидными и тайными махинациями: во всяком случае, ее замечали то на
знаменитом "Рынке-на-Обочине", который по дороге на Житомир, то в городском
комиссионном магазине. Мужа-директора блондинка не ценила, иногда кричала на него, а
тонкие стены деревянного домика, стоящего позади кирпичного двухэтажного здания ПТУ, не
умели хранить тайну. Особенно громко крик блондинки раздавался после отмеченных как
обычно народных праздников.
Соседи понимали и извиняли: дело житейское, можно сказать, традиция.
Олег Викторович хранил достоинство и никогда не повышал голос ни на жену, ни на дочь
- четырнадцатилетнюю троечницу, которой мать против всяких правил педагогики купила
где-то настоящие американские джинсы, неопрятно потертые на коленях. Подобных штанов ни
у кого больше не было в Ольшанах.
Клава любила директора со всем нерастраченным пылом стареющей девичьей души.
Директор знал, что Клава его любит, но никогда не позволял себе никаких вольностей, разве
что в дни праздников, случайно оказавшись рядом, мог ущипнуть за бок или за другую
выступающую часть. В такие дни Клава бывала почти счастлива.
Так проходило время; Клава жила вместе с матерью на тихой окраинной улочке, в старом,
но еще крепком дощатом домишке с невысоким крыльцом в три скрипучих ступеньки, жила на
зарплату в сто двадцать рублей и ни в чем не нуждалась. Она была бы и вовсе довольна, если
бы существовала на земле сила, способная соединить ее судьбу с судьбой благородного,
сильного, но такого недостижимого Олега Викторовича.
И вот эта сила нашлась, да так, что всем жителям райцентра надолго хватило тем для
разговоров и встали дыбом волосы на многих головах. Возвращаясь однажды с толкучки,
крашеная блондинка угодила в аварию и в одночасье померла.
Дело было так: ехали на мотоцикле с коляской. Блондинка помещалась в коляске,
укутанная платком от ветра и в надвинутой на лоб лимонного цвета каске. А за рулем сидел
доверенный друг блондинки, Гриша Дымарский, частью слесарь, частью фарцовщик. Этому
самому Грише от аварии не сделалось ничего, он только палец ушиб на ноге. И, взятый для
дачи показаний в милицию, Гриша трясущимися губами клялся, что на пустынном шоссе (а
дело шло к вечеру) через Дорогу прямо перед мотоциклом метнулась серо-бурая полосатая
кошка размером примерно со взрослую немецкую овчарку. И от такого знака Гриша вильнул
рулем и въехал в кювет. А скорость была - дай боже, и мотоцикл, значит, разбился в лепешку,
и спутницу Гриши через день похоронили.
В милиции сказкам о гигантской кошке не поверили. На Гришино счастье, алкоголя в его
крови на момент аварии не оказалось, иначе могли бы и посадить; и без того история вышла
скверная. Права у Гриши отобрали.
В ПТУ в это время ожидали большую ревизию, и обстановка приближалась к фронтовой:
"вылизывая" отчетность, Клава дневала и ночевала на работе. Директор, овдовев, растерялся
совершенно; Клава помогала ему, чем только могла, заботилась совершенно обо всем, включая
угощение и подарки для ревизоров. Забегая домой, наскоро готовила суп и рыбные котлеты,
складывала в эмалированные судочки и несла Олегу Викторовичу, у которого от потрясения
ложка валилась из рук.
Дочка Олега Викторовича к безвременной смерти матери отнеслась до неприличия легко
- уже на другой день видели ее раскатывающей на велике, в знаменитых американских
линялых штанах, под аккомпанемент закрепленного на багажнике кассетного магнитофона -
штуки совсем уж невиданной в спокойных Ольшанах. Вслед за Богданой - так звали
директорову дочку - длинным хвостом тянулись окрестные пацаны. Неизвестно, что их
привлекало больше: велик, магнитофон или обтянутая джинсами Богданина мякоть.
Соседи строго осудили Богданино поведение, но, повозмущавшись, смягчились и
простили: совсем юная девка, вдобавок трагически осиротела. Олегу же Викторовичу и вовсе
было не до того: он искренне горевал о жене, одновременна принимая в своем учебном
заведении контрольно-ревизионную группу из пяти суровых человек.
Справили сороковины.
Клавдия Васильевна вела себя осмотрительно: знала, что за ней наблюдают. Ведь ни для
кого в округе не была тайной ни ее долгая безответная любовь к директору, ни
самоотверженная помощь и поддержка, которую Клава оказывала Олегу Викторовичу после
смерти жены. Будучи от природы человеком порядочным, Клавдия Васильевна ничего
нескромного себе не позволяла, наоборот, как бы отдалилась от директора - не пила с ним чай
в кабинете, не оставалась надолго после работы, даже снедь в эмалированных судочках носить
перестала - пришло, мол, время юной Богданке испытать себя в роли хозяюшки...
Но Богдана, как докладывали соседи, была из тех, кто "ни за холодную воду не
возьмется". Отец давал ей деньги - то ли задабривая, то ли желая скрасить сироте жизнь;
девица покупала себе пирожки и мороженое (а злые языки утверждали, что и сигареты
покупала) и больше ни в чем не нуждалась. Олег Викторович, щадя дочку, к домашней работе
ее особенно не принуждал: сам мыл посуду и сам готовил, сам полол маленький огород и
вытряхивал во дворе ветхие голубенькие покрывала. Соседи роптали все громче: вот ведь
растет нахлебница, вот когда штаны американские аукнулись!
Директор, горевавший по супруге неожиданно глубоко и искренне, прятался от тяжелых
мыслей в работе. Затеял в училище ремонт, выпросил у властей землю под настоящий большой
стадион, самолично проводил каждую субботу общее построение учащихся, где ругал
нерадивых и награждал отличников. Клава жалела его; глядя, как он идет из училища домой,
понурив голову, опустив плечи, она всякий раз себя спрашивала: ну за что, за что такому
хорошему человеку такая печальная судьба?
Вопрос этот задавала себе не одна только Клава. Все вокруг гадали: как долго директор
продержится холостяком? Дом ведь женской руки требует, и мужчине нужно женское
внимание, и дочка, гляди, совсем от рук отбилась, должен же кто-то ее окоротить? Олег
Викторович, говорили, мужик не из последних: нет, долго одиноким ему не быть. Вот только -
кто?
Внимательно присматривались, пытаясь раньше соседа догадаться: к кому ездит? Кому
пишет? Кому звонит со служебного телефона? Что за красавицу привезет из области?
Миновала зима; близились окончание учебного года и практика. На Первое мая
собрались, как обычно, в буфете за сдвинутыми столами. Олег Викторович, против
обыкновения, от первой чарочки не отнекивался, зато после третьей - завязал и в рюмочную,
как бывало, не пошел. Вместо этого на глазах всего коллектива предложил Клаве проводить ее
домой.
Клава зарделась, как девочка, и не знала, куда деваться. Боязливо, кончиками пальцев
оперлась о согнутый локоть директора и засеменила рядом, с трудом примериваясь к его
широким шагам.
Шли молча. Прошли две улицы; у калитки Клавиного дома директор остановился и
выпустил ее руку.
- Клавдия Васильевна, - сказал резко, отрывисто, но Клава прекрасно понимала, что это
от смущения. - Прошу вас быть моей женой.
- Я согласна, - сказала Клава быстро, будто боясь, что прозвенит будильник, обрывая
чудесный сон.
Олег Викторович ничего не ответил. Только шумно вздохнул.
Свадьбу сыграли тихо - все-таки и года не прошло со смерти крашеной блондинки, так
что особенных празднеств устраивать не решились. Расписались, выпили в буфетной, сдвинув
вместе столы, и проводили молодых на супружеское ложе.
Затянувшееся Клавино девичество счастливо закончилось. Мужа своего она обхаживала
как могла: приносила завтрак в постель, обстирывала и обшивала, никогда не говорила ни слова
поперек. Олег Викторович такое отношение ценил, новую жену любил и баловал подарками.
Правда, Клаве пришлось уйти с работы: начальство намекнуло, что директор и бухгалтер в
супружестве - это слишком для одного учреждения. Но, возможно, все к лучшему - Клава
получила возможность заниматься исключительно мужем, домом и огородом, продавая овощи
на базаре и дополнительно поддерживая семью. Хозяйство, пришедшее было в упадок за время
вдовства Олега Викторовича, под рукой Клавдии восстановилось и расцвело: везде в доме
порядок, на лампах липучки от мух, в шкафах нафталиновые шарики, на полу - чистые
половички.
Единственная проблема, можно сказать, беда, заключалась, конечно же, в Богдане.
Девица, которой к тому времени исполнилось пятнадцать, приняла мачеху в штыки. О
том, чтобы называть Клавдию "мама", не было и речи; даже "тетю Клаву" не удавалось
выдавить из упрямой девчонки. "Мачеха", - говорила Богдана, глядя Клаве в глаза, вкладывая
в это слово все смыслы, издавна на нем наросшие, и даже сверх того.
Клавдия пыталась поначалу воздействовать на девицу лаской, мягкостью и терпением.
Богдана бросала колготки на обеденном столе - Клавдия покорно убирала, укладывала в
шкафчик, а если надо - и стирала, и сушила; Богдана ходила по дому в грязных туфлях,
нарочно вытирая их о свежевымытый пол, - Клавдия перемывала все заново и опять
увещевала, уговаривала, держа в уме и долю сиротскую, и переходный возраст. Богдана
возвращалась за полночь, влезая к себе в комнату через окно, Богдана прогуливала школу,
расшвыривала вещи, включала на всю мощность свой проклятый магнитофон; Богдана,
наконец, плевала в кастрюлю с "подходящим" на дрожжах тестом (Клавдия ее однажды застала
за этим делом), - ответом на все были увещевания, уговоры и ласковые просьбы.
Тем не менее время шло, а Богдана не становилась лучше. Наоборот, войдя во вкус
безнаказанности, она грубила все наглее, училась все хуже и вела себя все развязнее; за ней
вечно таскались табуны парней, и Богдана дразнила их, не понимая, чем такие игры могут
кончиться. Клавдии пришлось серьезно поговорить с мужем. Олег Викторович, оказывается,
прекрасно чувствовал свою вину - он давно уже не занимался воспитанием дочки, боясь
доставить сироте хоть малейшее огорчение. Чем такое попустительство могло закончиться,
страшно было представить.
Итак, Олег Викторович вспомнил свои обязанности по отношению к дочери. Велосипед
был на время заперт в сарае, магнитофон унесен в училище, в сейф, а джинсы, коротенькие
юбки и отвратительные прозрачные майки отправились высоко на антресоли. Богдане оставили
в назидание только школьную форму - до тех времен, пока она не опомнится и не возьмется за
ум. Клавдия Васильевна искренне надеялась, что это случится самое большее через неделю.
Куда там!
Вместо раскаяния девчонка обозлилась. Скоро Клавдия обнаружила, что на нее косятся
соседи; выяснилось, что Богдана, обиженная сирота, направо и налево рассказывает людям
"всю правду" о "злобной мачехе".
Богдана жаловалась в школе, жаловалась на улице, жаловалась в магазине; выдумки ее
вовсе не были наивны - нет, плела она их тонко, с недетской изощренностью. Школьная
форма, которую Богдана теперь не снимала, оказалась знаменем ее обиды: всю одежду продали,
говорила Богдана. На вырученные деньги купили мачехе колечко. Когда придет, присмотритесь
- оно у нее на пальце (а на пальце у Клавдии действительно появилось скромное колечко,
второе кольцо в ее жизни после обручального, крохотная серебряная змейка - подарок мужа).
И все вещи матери, говорила Богдана, снесли в комиссионку, даже французский кружевной
лифчик, который покойница надевала только по праздникам. А на вырученные деньги
поставили мачехе золотую коронку - вон она, присмотритесь (а Клавдии в те дни в самом деле
пришлось поставить коронку - передний зуб сломался)...
Соседи, еще недавно называвшие сироту "нахлебницей" и "паршивицей", вдруг
прониклись к ней сочувствием. Клавдия, узнав, в чем дело, сперва нервно смеялась, потом
доказывала с пеной у рта: ложь! Да врет она, вы ей, сопливой, верите, а мне нет?!
К сожалению, все обстояло именно так. В Богдане проснулось дьявольское искусство
лжи: ей верили. Клавдии - нет.
Уже говорили, что она окрутила вдовца ради его дома и денег. Что она все эти годы
только и думала, как бы выскочить за директора; что она и в смерти блондинки повинна (не
уточняли, правда, каким образом). И вырастала, крепла, передавалась из уст в уста новая
легенда о жестокой мачехе сживающей со света юную падчерицу...
Однажды, вернувшись с базара, Клавдия села у входа на низкую табуретку, уронила
кошелки и разрыдалась, не в силах больше сдерживаться. Ее счастье распадалось прахом.
Косые взгляды, злобные шутки, насмешка и ненависть от вчерашних добрых знакомых - да за
что же?!
Случилось так, что Олег Викторович вернулся в тот день с работы раньше обычного.
Открыв дверь своим ключом, он застал Клавдию рыдающей, кинулся утешать, обнимать, а
потом и расспрашивать: кто обидел? Клялся стереть с земли, разобраться как следует: кто
посмел?!
Клавдия не смогла скрыть от мужа то, что знал уже весь город и только он, Олег
Викторович, не знал. Она-де, Клавдия, выскочила за него из-за денег, а падчерицу заживо
хоронит, чтобы не с кем было делить наследство...
Поняв, в чем дело, Олег Викторович побледнел. Крепко обнял Клавдию, побежал на
кухню, нашел в аптечке какие-то таблетки, принес жене со стаканом воды. Клавдия проглотила
безропотно, умылась и легла в постель. И долго лежала, глубоко дыша, слушая, как восходит в
животе, будто солнце, таблетка и распространяет вокруг себя покой и безмолвие.
В тот день Богдана вернулась домой часам к одиннадцати. Отец, ни слова не говоря,
крепко взял дочь за руку и повел в ее комнату; там, не обращая внимания ни на крики, ни на
слезы, снял ремень и задал дочке ту самую порку, которую она давно заслужила.
Соседи, разумеется, все узнали. Жалея Богдану (и страшась, конечно, новых чудовищных
обвинений), Клавдия уговорила мужа вернуть девчонке велосипед, магнитофон и шмотки.
Может быть, умелое сочетание кнута и пряника принесет наконец плоды...
После порки Богдана в самом деле изменилась. Сделалась послушнее и тише, не
огрызалась, не грубила, не пропускала школу, не возвращалась за полночь. Радоваться бы - но
у Клавдии Васильевны все тревожнее становилось на душе. Она едва удерживалась, чтобы не
вздрагивать всякий раз, встречаясь с падчерицей глазами.
Богдана смотрела странно и страшно. Зеленые тени жили на дне ее глаз - там сидела
злоба такая глубокая, такая неистовая, что Клавдия невольно ежилась под этим взглядом. Не
раз и не два говорила себе: да пусть ее, пусть делает что хочет, пусть пропадает где вздумается,
ей-то, Клавдии, что за дело, зачем взялась воспитывать чужую дочь? Зачем вмешалась, зачем
сделалась врагом, ну ее, чур ее, вон как смотрит... Ведьма...
Отводила глаза, с Богданой старалась не встречаться и не разговаривать, но никак не
могла отвязаться от мысли, что воздух в доме давит. Что Богданина ненависть висит в нем, как
удушливое облако пропан-бутана. Что хочется вырваться и уйти - хотя бы к матери, за три
скрипучие ступеньки, избавиться разом и от шепота за спиной, и от ядовитых Богданных глаз.
А тут еще со здоровьем начались проблемы. Клавдия смолоду была крепкой и даже
карточки в поликлинике не держала - а теперь узнала в одночасье, где у нее сердце, и что
такое давление, и как ноет спина, и как набухают вены... Даже золотая коронка во рту, кажется,
потускнела. Мать качала головой: сглазили тебя. Точно, сглазили. Поехать бы к бабке' снять
порчу, а то ведь все хуже и хуже...
Жаловаться мужу не решалась. По-прежнему летала по дому, всюду успевала, но без
огонька, без прежнего энтузиазма. Радость погасла совсем.
- А чтоб тебя! - сказала однажды в сердцах, слушая вопли соседского мальчишки,
второй час канючившего под окном девчонкиной комнаты: "Богда-ана... Богда-ана!.." -
Чертдана, не иначе!
Никто не слышал.
В ту ночь Клавдии приснился страшный сон. Тем более страшный, что сочетался с явью;
она то задремывала, то просыпалась. Снилось (или мерещилось), что из темного угла их с
мужем комнаты выходит собака, светло-желтая, будто кость. И идет к ней, Клавдии,
посверкивая глазами, поцокивая когтями по деревянному полу. Казалось бы, чего страшного -
собака приснилась. Но чем ближе она подходила, тем яснее становилось Клавдии, что с собакой
что-то не так. Крылось в глазах ее, в движениях, в тени на полу - непростое, не звериное и не
человеческое; да и откуда взяться в комнате собаке? Собакам место на дворе...
Клавдия хотела выбраться из сна, ворочалась, трясла головой, поднималась на локте; вот
проснулась, в комнате темно и тихо, рядом похрапывает директор, и время облегченно
вздохнуть: "Куда ночь, туда и сон"... Глядь - из угла смотрят два горящих глаза, и все
начинается сначала: крадется странная собака, тянется за ней изломанная тень, останавливается
сердце: проснуться!..
С каждым разом тварь подходила все ближе. Наконец прыгнула на кровать; Клавдия
проснулась с криком, принялась толкать мужа локтем в бок, будить на помощь. Муж спал как
мертвый; Клавдия попыталась встать, не оглядываясь на темный угол. Хотела добраться до
выключателя, включить свет...
Собака была тут как тут.
- Пшла вон, проклятая!
Вскочила все-таки с кровати. Схватила за ножку деревянный табурет (где только силы
взялись!) и угостила бестию изо всей силы. По голове, как метила, не попала: тварь увернулась.
Но угодила, кажется, по лапе; собака дико взвизгнула, и Клавдия Васильевна очнулась наконец
в постели рядом с мужем на рассвете: ночная сорочка прилипла к спине, сердце молотит,
захлебывается, и душно, душно... Ночью, оказывается, случайно закрылась форточка, и в
комнате такой спертый дух получился, что не только сучка - черт приснится...
Было воскресенье. Падчерица, как выяснилось, поднялась раньше всех, села на велик и
укатила куда-то, накорябав отцу небрежную записку.
Вернулась днем, бледная и без велосипеда. Рука в гипсе; каталась, значит, по старой
дороге над песчаным карьером, куда и взрослым, и детям ход строго-настрого запрещен. Земля
осела, и Богдана свалилась. Шею, по счастью, не свернула, а поломала только руку. Выбралась,
на шоссе "проголосовала", довезли ее до больницы. А велосипед там и остался, в карьере: рама
лопнула.
Олег Викторович опять повел себя, по мнению Клавы, непедагогично. Вместо того чтобы
объяснениями связать в Богданиной голове непослушание и несчастье - побежал сломя голову
в карьер, чтобы велик вытащить и раму сварить и вообще все, что нужно, поправить.
Не нашел велика. Засыпало песком; но обещал Богдане, что в понедельник пойдет с
лопатой и откопает.
Богдана обещаниям особенно не радовалась. Сидела бледная, смотрела на пальцы,
перемазанные гипсом, на слова отца угрюмо кивала, а Клавдии вообще как будто н
...Поділитися у соцмережах
