Жанр: Электронное издание
Pentacle
...вать на такую
роскошь закоренелый интель не решился. Нине же было не до штормовки - и не до свитера
тоже.
- Теперь я поняла, кто из нас старше, - внезапно заметила девушка. - Это не упрек,
хвалиться тут нечем. Я тоже мечтала бы играть в раскопки курганов. Очень сильно...
В эту минуту Максиму срочно захотелось повзрослеть. Курган для этого не годился. Он
поглядел на бусину в ее ладони.
- Ты... Ты выйдешь за меня...
Сердолик исчез. Ладонь Нины дотянулась до его губ. Надавила.
- Дождь, кажется, кончается... Ты очень хороший мальчик, Максим.
4
Мертвый царь увидел солнце через два дня.
Боги устали. Слишком древние, слишком утонувшие в толще памяти, своей и чужой, они
сделали, что сумели. Не помогло. Осквернители были молоды, с горячей кровью, острым
холодным умом и ненасытной жаждой. Их не ждала вечность, под их кедами чавкала холодная
грязь, в которую им всем предстояло очень скоро уйти. Поэтому они спешили насладиться
мигом победы, счистить мокрую землю с золотой диадемы, с радостной усмешкой поднять к
растерянному солнцу парадный царский меч, поглядеться в умерший лик серебряного
эллинского зеркала.
Боги отдали царя. Рычащий бульдозер отъехал в сторону, хмурые бородатые парни -
гвардия экспедиции - склонились над чем-то темным, проступающим из-под желтой грязи.
Остальных безжалостно отогнали прочь. Миг победы - он для всех, но делится не поровну.
- Как всегда, две главные камеры, - начальник Сергей Сергеевич, гордо попиравший
армейскими ботинками бровку кургана, кивнул вниз, на дно раскопа. Там оскверняли царские
кости.
- Царь и царица, - согласился образованный мальчик Максим, глядя куда-то в сторону.
В этот жаркий день, день победы, ему стало как-то все равно. Сейчас заорут, сейчас
скатится вниз напряженный фотограф, держа наготове свой "Любитель". Они выиграли.
Вечером - футбол.
- Местные копали курган лет сто. - Он поглядел на близкое село, поморщился, как
всегда при мысли о "подобных". - И не смогли ничего отыскать. Почему, Сергей Сергеевич?
Они же целое метро вырыли! А мы нашли.
По губам начальника промелькнула улыбка, которую Сергей Сергеевич мог позволить
себе только в такой день. Когда они приехали, Большой Курган и в самом деле походил на
заросшую травой строительную площадку. Каждый в округе знал про казацкий клад, лежавший
под желтой глиной, про спрятанного золотого коня с золотой уздечкой. Копали годами, целыми
семьями, поколениями.
- Ты же понимаешь, Максим.
Сказать старшекурснику "ты" - непростительный промах, даже для начальника, но в
такой момент "ты" было подобно медали.
- Аборигены потеряли квалификацию, - не без удовольствия констатировал будущий
заместитель. - Они не знали, где искать главную камеру с погребением. Ну а мы-то знаем,
Сергей Сергеевич!
Начальник дернул углом рта, затем вновь улыбнулся, но иначе - холодно и спокойно.
Так улыбается брахман, думая о париях. Так наверняка усмехались в своем тартаре души
древних грабителей, наблюдая за бесполезной суетой "аборигенов".
Внизу уже что-то нашли, но еще не кричали. Рано! Сначала очистят поверхность, положат
картонные цифры, фотограф зарычит, освобождая "кадр"...
- Сергей Сергеевич, - внезапно для самого себя заговорил Максим. - В каждом
кургане - грабительские лазы. Они искали золото, это понятно. Но ведь опасно! Охрана,
заклинания, обвалы, наконец. Мы нашли троих погибших... Неужели ими двигала только...
- Алчность? - подхватил начальник не без интереса. - Ты прав, подобное ремесло
редко себя окупает. Заработать на жизнь можно иначе. Мне кажется, многими двигало то, что и
нами. Тоже алчность - но другая.
Уточнять он не стал, как и Максим - переспрашивать. Они были одной касты.
- Нашли! Нашли! Нашли!!!
Царские кости уносить не стали. Собирать тоже - так и оставили разбросанными в грязи.
Нина встретила его возле длинного деревянного стола, за которым обедала экспедиция.
Сейчас на гладкой клеенке сиротливо стояли две пустые мытые миски. Праздник начнется
ночью.
Максим дымил сигаретой, глядя себе под ноги. Нину он не заметил.
- Ты куришь, - сказала она.
- Здравствуй.
Максим кивнул, поглядел, куда бы выбросить сигарету, но в последний миг раздумал.
Всего третья за день, очень хотелось докурить.
- Завтра утром я уезжаю. - Нина подошла совсем близко, помолчала. - Если хочешь...
Встретимся через час на том кургане.
- Где кладбище? - уточнил он без особой нужды. Девушка не ответила и внезапно
погладила его по щеке.
Максим вздрогнул.
Проходивший мимо первокурсник понимающе отвернулся.
На кургане было сыро. Солнце высушило траву, но земля противилась, не отдавая
холодную влагу. Этим ранним вечером все казалось иным, изменившимся. Старое кладбище
подступило ближе, к самому подножию, лес, напротив, словно ушел к горизонту.
Максим пришел первым. Сигареты брать не стал - во рту и так скопилась горечь.
Девушки еще не было, и он сел на привычное место, бросив поверх травы штормовку. В конце
концов, одному тоже неплохо. Можно думать, можно смотреть на старые заброшенные могилы,
покрытые такой же высокой травой. Почему-то подумалось о местных "подобных",
недостойных даже слова "плебс". Они раскапывали курганы, пытаясь найти золотого коня с
золотой уздечкой, - и отворачивались от могил отцов и дедов.
Максим знал, что прав, но на ум пришло совсем иное. Из этих краев его предки, здесь
погиб дед, но теперь для него эта земля - чужая. Неприятные люди, непонятная речь...
В школе Максим с трудом смог получить "четверку" по украинскому языку - и то ради
среднего балла в аттестате. Английский знал лучше всех в классе, латынь учил с четырнадцати
лет.
Он понял, что и это правда, - но ничуть не расстроился...
Нина положила на траву большой пакет, откуда выглядывало что-то синее.
- Взяла одеяло, - пояснила. - Очень сыро.
- Нарушение экспедиционных традиций, - пожал плечами он, не вставая. - Правило:
гуляя с девушкой, не бери одеяло. Слишком ясный намек.
Нина отреагировала на диво спокойно:
- Я не из вашей экспедиции. А сегодня сыро. На одеяло Максим так и не сел. Из
принципа.
- Говори что хочешь, - сказала Нина.
Максим хотел огрызнуться, но вдруг понял, что девушка права. Она - старше.
- Хорошо!
Он поглядел на темнеющий лес, на серую дымку, ползущую к кладбищу от близкой реки,
на бледное гаснущее небо.
- Я думал, мы - патологоанатомы истории. Мы, археологи. Профессия на грани
цинизма, но без нее - никак. Первокурсники, ахающие при виде битого древнего горшка, еще
не понимают. И не поймут. До этого дойдут немногие... Знаешь, настоящего археолога можно
узнать, только побывав у него дома. Те, кто ездил в экспедиции, обязательно привозят
сувениры - те же битые горшки. Раскладывают по полочкам, любуются, гостям показывают...
Комплекс домашнего музея. Так вот, у археолога нет домашнего музея. Патологоанатом не
носит домой трупы из морга.
- Тебе холодно. - Нина привстала, накинула ему на плечи край одеяла. - Говори,
Максим!
Темнело быстро, слишком быстро для середины лета. Не первая странность этих
странных дней.
- А сейчас я понял, Нина. Мы - скифы. Они были такими же пришельцами на нашей
земле. Приходили, брали что хотели, воевали с аборигенами, уводили их женщин. Для них эта
страна была чужой. Как и для нас. Для меня...
- Ты устал. - Девушка осторожно положила ладонь ему на плечо. - Очень устал. А я
тебя обидела.
Максим упрямо помотал головой:
- Никто никого не обижал. Подумаешь, поговорили несколько дней на
интеллектуальные темы! Я все-таки закончу. Говорят: родная земля. У меня есть родная земля
- но не эта. Грязь, покосившиеся хаты, пьяные селяне, заплеванное кладбище... Она что, такая
- Родина? Да они даже по-украински говорить не выучились!
- Но ведь ты сейчас почему-то подумал о них? - Девушка села ближе, коснулась лицом
его лица. - Подумал, и тебе стало больно... Может, потому, что ты похоронил ту девушку.
- Тебя?
- Меня. Похоронил - и позволил ненадолго вернуться к живым. Но мне пора уходить.
Она достала сердолик, подняла ладонь... Бусина была мертва.
- Погоди, погоди!..
Нина с трудом оторвала губы от его губ, рывком отодвинулась назад, зачем-то поправила
волосы.
В темноте ее лицо казалось совсем другим, незнакомым.
- Погоди, Максим! Ты сразу понял, зачем я тебя позвала, но... Послушай!
Он с трудом перевел дыхание, справляясь с затопившим его огнем. Нина была совсем
рядом, он уже чувствовал ее плоть, слышал ее сердце.
- Девушка, которую ты воскресил, в твоей власти. Ты - скиф. Но если... Нет, не так!
Вообрази, что у этой девушки есть еще право вернуться. Надолго, на целую жизнь - если
найдется тот, кому ее жизнь нужна. Это и будет чудо! Но боги заставляют вначале пройти
испытание. Испытание и для меня - и для тебя. Я могу позволить тебе все, но тогда уйду
навеки. Бусина не засветится, Максим! Я останусь для тебя призраком, тенью из могилы. Если
тебе хватит этой ночи и старого одеяла, не стану спорить... Но сначала отдам тебе бусину.
Максим медленно встал, поправил рубашку, отвернулся, впитывая зрачками тьму.
- Нина! Хотя бы сейчас... О чем ты? Какое чудо? Чудес не бывает, Нина! Ты права, ты
старше, ты умнее...
- Умнее - не значит безжалостнее. - Девушка тоже поднялась и посмотрела в ночь. -
А вот ты не прав, на самом деле ты веришь в чудеса... И напрасно не веришь той, которую
поднял из могилы. Представь только, что все так и есть!
Максим помотал головой и не стал отвечать.
- Тогда я выдумаю другую историю. Даже не выдумаю, просто перескажу на ином
языке. Я мусульманка, Максим. Такое странно слышать здесь, слышать тебе, ведь ты даже не
крещеный. Но у нас все иначе. У нас... У меня есть своя земля, но на ней не курганы, а горы. И
есть жених, он офицер, служит на китайской границе. О нашей свадьбе родители договорились
много лет назад. Погоди...
Она резко отодвинулась, склонилась над одеялом, нашла пачку сигарет. Громко щелкнула
зажигалка.
- Я его не люблю и не пойду за него замуж. Бежать и прятаться не стану, скажу в лицо.
Поэтому и уезжаю. Семья не простит, меня не пустят домой, проклянут. Могут даже убить. Но
я все равно это сделаю.
- Дичь! - резко выдохнул Максим. - У вас что, Тимур правит?
Рука Нины вновь погладила его по лицу.
- Ты все-таки не скиф. Ты - образованный мальчик из большого красивого города. Для
тебя даже эти курганы - непонятная чужая земля... Я сделаю, как решила, а теперь должен
решать ты. Сейчас я связана словом, связана клятвой. Но я в твоей власти, делай что хочешь.
Только я не прощу себе - никогда. Что бы ни случилось, как бы ни сложилась жизнь. Даже
если мы снова встретимся, будем вместе. Не прощу! Чужая невеста не может лечь на это
одеяло. На нем меня не будут любить - меня втопчут в грязь. Моим черепом снова будут
играть в футбол...
Максиму вспомнился разрытый сегодня курган. От мертвой царицы не осталось даже
скелета. Только желтая глина...
- Возможно, я скоро умру. Возможно, буду свободной. Возможно, у нас с тобой впереди
целая жизнь. Не знаю! Никто не знает, даже боги, в которых ты не веришь. Пусть все будет
по-твоему, Максим. Сейчас ты не мальчик, ты стал взрослым. Решай! Сердолик у меня в руке.
Максим долго смотрел в тяжелое звездное небо, пытаясь найти нужные слова. На ум
пришел собственный неудачный перевод: "Он не спал. Средь звезд немого гласа шел сквозь
тьму - и замер, недвижим..." Нет, так не ответишь. Он стал взрослым. Он должен решить.
- Это твоя бусина, Нина. Она загорится.
- Тебя к телефону, - позвала мама. - Угу!
Максим не без сожаления отложил в сторону том Момм-зена, встал, взглянул в окно.
Поредевшая крона старого клена уже не скрывала соседний дом. Зимой он виден весь -
старый, начала века. Клен, красный кирпич знакомых стен, нитки телефонных проводов...
Его детство. Его мир. Его жизнь.
- Это Нина, - услыхал Максим. - Но вспоминать меня совсем не обязательно.
- Я не забывал, - ответил он и уточнил: - Не забыл. Телефонная трубка внезапно стала
горячей.
- Сейчас я продиктую телефон. Если хочешь - позвони... Максим, поскольку ты
все-таки... интель, скажу сама. Ты мне ничем не обязан, понимаешь? Звонить не обязательно.
- Диктуй, - выдохнул он.
Карандаш был в руке. Номера Максим обычно записывал на полях старой телефонной
книги.
- Сейчас... - Нина засмеялась. - Твои стихи вспомнила - про Афродиту Аргимпасу.
"Он не спал. Средь звезд немого гласа шел сквозь тьму - и замер, недвижим..." Правильно?
Трубка превратилась в лед. Максим не упоминал при ней Аргимпасу! Он вообще не читал
Нине стихи.
- Правильно. - Слово выговорилось на удивление легко. - Диктуй номер!
Или все-таки было? Кажется, они говорили про Мозолев-ского, про раскопки Гаймановой
Могилы. Но ведь он читал по-украински! Или...
Девушка отошла от телефона, раскрыла ладонь. Бусина. Теплый огонь сердолика.
АТТРАКЦИОН
All the world's a stage
And all the men and women are merely players.
WilliamShakespear
Когда иду я в балаган,
Я заряжаю свой "наган".
Вилли Токарев
Все было пасмурно и серо.
Так сказал однажды поэт, а мы просто повторили, безо всякого злого умысла.
День выдался никакой. Это гораздо хуже, чем просто скверный или отвратительный.
Идешь-бредешь нога за ногу, маешься в поисках определения, и в душе свербит, а почесаться
- ну никак, потому что и день точно такой же, и вся жизнь, похоже, с ним заодно. Природа
колебалась, большей частью успев отказаться от пафоса золотой осени, но еще не
утвердившись в окончательной мизантропии ноября. Идея прогуляться по парку с самого
начала выглядела абсурдной - как любой абсурд, эта идея засасывала и поглощала по мере
воплощения в жизнь. Двое молодых людей, Он и Она, двигались к цели медлительно и
ритмично.
Сизифы в конце рабочего века, согбенные над опостылевшим камнем.
Требовалось волевое усилие, чтобы подавить нарастающее раздражение. Упрямый голем
ворочался где-то под ложечкой, норовя вырасти, расправить затекшие члены, явиться в мир -
резким словом, недовольной гримасой, ссорой на пустом месте.
- Свернем на Черноглазовскую?
- Там все перекопали... я на каблуках...
- Тогда по Кацарке?
- Там химчистка. От нее воняет.
- Ну ты сама не знаешь, чего хочешь...
До парка они все-таки добрались. С сознанием выполненного долга миновали ворота.
Обогнули памятник пролетарскому стихотворцу со значащей фамилией: то ли Бедный, го ли
Горький, то ли еще кто-то, сразу и не вспомнишь. Когда над головами сомкнулись ветви старых
лип, перечеркнув и частично оживив серость небес, а асфальт запестрел редкими мазками
желто-багряных листьев - голем раздражения на время угомонился. Неохотно, с ворчанием
присел на корточки, задумался: как быть дальше?
Отошел на заранее подготовленные позиции, выражаясь военным эвфемизмом.
Из ноздрей голема двумя струйками пара сочилась грусть. Туманом окутывала сердце,
норовя осесть ледяными каплями уныния. Воскресенье называется! Ему и Ей хотелось
праздника, пронзительной синевы над головой, солнечных бликов под ногами, играющих в
пятнашки, палитры осенних красок и улыбок нарядно одетых прохожих. Но воскресенье
обмануло простачков, обернувшись еще одной страницей будничной рутины. И солнце с небом
обманули. И понурые деревья. И зомби-прохожие с отрешенными лицами. И парк обманул.
Обнадежил, пригасив раздражение, заманил - и бросил на произвол судьбы, вместо праздника
сунув дурно пахнущий кукиш.
Они продолжали бездумно идти по центральной аллее.
За деревьями кричали дети. Вопли отдавались в ушах резкими диссонансами, какофонией
суматохи. Рассевшись на ограждении выключенного фонтана, компания парней хлестала пиво.
Он и Она переглянулись, с укоризной качнув головами. Юнцы и так навеселе, а сейчас добавят
водки, и их потянет на подвиги. Рядом с фонтаном пустовало открытое кафе можно
обосноваться там, на дворе не холодно, взять клюквенный мусс или кофе со сливками - но не
рядом же с компанией хулиганья?!
Надсадно скрипели качели. Монотонно крутилась карусель; облупленные фигуры коней,
оленей, львов и космических кораблей сливались в мутную толчею. Со стороны "Сюрприза"
доносился восторженный визг. Массовик-затейник уговаривал народ прыгать в мешках и
ловить зубами монету в миске сметаны. За это обещались плюшевые слоны в ассортименте.
Мегафон хрипел, искажая слова, превращал бодрую фальшь массовика в бред похмельного
неврастеника.
- Боже, как все осточертело...
- Ara...
В боковой аллейке было тихо. Шум парка отступил, кривляясь издали, почти неслышно.
Лишь шаги отдавались гулким эхом в тоннеле: сверху нависли арки облетевших каштанов, по
бокам - плотная стена кустов, под ногами - твердая сырость выщербленного асфальта.
Аллейка забирала влево, и Он слегка удивился: вроде бы раньше отсюда по кругу выбирались к
Динамовской, к остановке трамвая. Впрочем, Он тут сто лет не гулял, мог и ошибиться.
- И здесь эта пакость...
- Да уж...
Пакостью оказался аттракцион: дешевый, расположенный на отшибе. Угловатая халабуда
параноидальной расцветки "а 1а марсианец" для любителей бодрых космоопер. Формой же
аттракцион более всего напоминал купол космической станции, по которому долго и
старательно бил молотом очень злой и очень большой пришелец.
Видимо, "марсианец" оскорбил его эстетические чувства.
Поверх охристых разводов, завитков и вмятин купол "украшали" черно-фиолетовые
кляксы с прожилками, образуя сюрреалистический узор. Вход представлял собой разверстую
пасть чудища. Над пастью кроваво мерцал единственный глаз. Рядом со входом имелась
табличка с надписью. Вверху крупно: "Иллюзион "Кромешный ужас". Ниже чуть помельче:
"Оптимистам вход воспрещен!" А в самом низу таблички курсивом: "Весь мир - иллюзия.
Почувствуй себя реалистом!"
Им навстречу выбежал, мелко семеня, улыбчивый азиат в драном лиловом халате до пят.
Он и Она, не сговариваясь, мысленно обозвали азиата сперва "япошкой", а там и просто -
"макакой". Неважно, кем он был на самом деле: казахом, бурятом или чистокровным хохлом в
гриме. И то, что "макака" облачен не в кимоно, а в халат, не играло никакой роли. Хоть
переодень его в тридцать три кимоно с видами Фудзи, макака останется макакой.
- Заходити, заходити! - "Япошка" принялся кланяться на манер болванчика, пыхтя и
моргая лживыми заячьими глазками. - Осенно страсная узаса! Осенно! Не пожареете! О!
Страсней харакири!
- Зайдем?
Он пожал плечами. Решай, мол, сама.
- Надеемся, там у вас действительно страшно?
- Страсно-страсно! Не сомнивацца! Три гривня, поза-руста. Один чиравек - один
гривня. Один прюс один - пору-сяецца всего три гривня! Десиво-десиво!
- Не порусяецца! - возмутился Он, передразнив нахальную "макаку". - Никак не
порусяецца! Один плюс один будет два!
А Она подумала, что подлец-зазывала странным образом путает буквы в словах. И акцент
у него появляется и исчезает. Точно хохол. В гриме.
Актеришка задрипанного ТЮЗа.
"Япошка" дико обрадовался, словно подслушав Ее мысли:
- Два! Один прюс один - порусяецца всего два! Не три!
Он хохотал басом и для верности тыкал в посетителей пальцем: один, значит, плюс один,
и никак три не порусяецца.
- Два! Со скидкой! Васи биреты, позаруста! И нарево, все время нарево.
Страсно-страсно, но бояцца не нада!
Напутствуемые таким образом, они вошли в оскаленную пасть. "Дешевка, - думал
Он. - Зачем я сюда поперся? Ну-ка, где пластмассовые скелеты, тряпичные зомби,
манекены-висельники и уроды из папье-маше? Нету? Впрочем, у самого входа их и не должно
быть. Чтобы человек успел слегка расслабиться..."
Они поворачивали налево, следуя совету макаки, когда вслед им долетело:
- Наш иррюзий - луччий качества! Как везде!
Двоих рассмешило это последнее: "как везде". Философ, однако. Конфуций драный.
Но смеяться они раздумали.
Верней, голем раздражения опять заворочался и решил, что смеяться - глупо.
Предчувствия их не обманули. За первым же поворотом из стены выскочил черт.
Кровавая подсветка должна была добавить инфернальности исчадию ада, но Он и Она лишь
страдальчески скривились. Кудлатый мех на морде (небось из старой шапки сделали!), тусклые
светодиоды в "глазах", пластмассовые рожки с пузырями краски. Убожество.
- Левый рог обломан. Ничего у нас не умеют.
- А починить лень...
Черт обиженно заскрипел механизмом и, осознав собственную никчемность, убрался в
нишу.
После черта долго не было, простите за каламбур, ни черта. Видимо, предполагалось, что
ожидание притаившихся кошмаров пощекочет гостям нервы и выбросит в кровь порцию
адреналина. Вместо адреналина Им и Ею овладела скука. И тут на них с потолка свалился
ангел. Закачался над головами, шелестя крыльями и сияя электронимбом. Колыхались
полуощипанные, траченные молью крылья. Сыпался куриный пух. Белоснежные одежды
смахивали на балахон, украденный у зазевавшегося куклуксклановца. Из стоптанных сандалий
сиротливо торчали босые пальцы манекена. Лицо у ангела каменело тупым равнодушием. Мол,
давно здесь висим...
- "Horror" местного розлива! - презрительно фыркнула Она.
"С каких это пор ангелы числятся по ведомству ужасов?" - подумал Он.
Через несколько шагов они уперлись в обшарпанную дверь. К двери была косо
приколочена эмалированная табличка, явно приватизированная с трансформаторной будки: на
ней скалился пробитый молнией череп. Он решительно толкнул дверь, и они оказались... снова
в парке. С обратной стороны дурацкого аттракциона.
Все?!
Двое в растерянности переглянулись. В груди закипала детская обида: и тут обманули!
- Ну, знаешь! Это просто надувательство! Надо пойти, потребовать назад деньги. Хотя
бы половину.
- Неудобно...
- Тебе всегда неудобно! И прибавки к окладу попросить неудобно, и Таисью Ефимовну
осадить, и папочке своему возразить...
- Между прочим, это ты предложила сюда зайти!
- У тебя всегда я виновата! На себя посмотри!..
Они быстро шли прочь из парка, отрывисто переругиваясь по дороге.
Каждый мрачно глядел себе под ноги.
Он и Она дулись друг на друга еще два дня. Потом помирились; верней, все пошло, как
обычно. Жизнь вернулась в накатанную колею, из которой, по большому счету, никуда и не
выбиралась. Время от времени они снова ссорились. Скандалы возникали по пустячным
поводам, но тлели долго - неделями, а то и месяцами. Оба старательно припоминали былые
обиды, ерунда разрасталась до несмываемых оскорблений, сотрясающих основы внутреннего
мира оскорбленного.
Впрочем, до рукоприкладства и битья посуды дело не доходило.
Однажды на корпоративной вечеринке Он хватил лишнего и развязно заявил шефу: "Вы
не умеете завязывать галстуки, старина! На вас галстук висит, как удавка. Да и этот костюм...
костюм надо уметь носить! Это целое искусство. Наняли бы какого-нибудь стилиста, что ли?"
Он плохо помнил, что еще наплел шефу. Но на следующий день выяснил, что фирма более в
его услугах не нуждается. "Ну и ладно! - думал Он, получая расчет. - Я бы и сам ушел.
Работать под началом лоховатого самодура? Увольте-с!"
Вот, значит, и уволили.
Хотя дома Он гордо заявил, что ушел сам.
Естественно, Она устроила Ему скандал. Благо повод имелся роскошный.
- Куда ты теперь пойдешь?! - кричала Она, комкая в руках посудное полотенце. -
Кому ты нужен?! Там у тебя была перспектива, мог стать начальником отдела, а теперь что?
Все с нуля?! Что? Лох и самодур? Он - лох? Да ты сам лох последний! Фирма расширяется, от
заказов отбоя нет, вот тебе и "лох"! Ты всегда был неудачником! Мямлей и неудачником!
Он не выдержал, взорвался в ответ. Впервые назвал жену шлюхой, хотя вроде бы никаких
оснований к тому не было. Просто слово на язык подвернулось.
Весной подали на развод.
Разошлись они на удивление мирно, даже при разделе имущества особых ссор не
возникло. На какой-то миг обоим подумалось: а может?.. Нет. Не может и не хочет.
Мосты сожжены.
Новая квартира, полученная в итоге сложного размена, Его раздражала. Тесная, пыльная,
с низкими угрюмыми потолками. Паутина трещин по старой штукатурке. Рассохшаяся столярка
дышит на ладан, ржавые переплетения труб в сортире - словно кишки чугунного монстра
вывалились наружу.
Он еще не знал, что проживет в этой квартире всю оставшуюся жизнь.
Он верил в лучшее.
Получалось скверно. Жизнь методично, год за годом, макала Его мордой в грязную лужу,
натекавшую из чугунных кишок. Со временем Он перестал верить. А потом - и хотеть
чего-либо. Нашел новую работу: теперь ежедневно приходилось ездить на другой конец города,
вминаясь в человеческое месиво, заполнившее дребезжащее нутро троллейбуса. Отсиживать
положенное у антикварного компьютера, беззвучно матерясь: памяти не хватало, места на
винчестере - тоже, "PhotoShop" то и дело зависал.
В сравнении с нынешним начальством бывший шеф казался изящным и остроумным,
человеком редкой души.
Он начал зазывать к себе приятелей и устраивать в постылой квартире холостяцкие
попойки. Выпив, на какое-то время становился веселым, шутил, рассказывал байки, азартно
резался в карты и думал - еще не все потеряно! Еще выкарабкаемся, встанем на ноги, снова
женимся...
Во второй раз Он так и не женился. Приятели заходили все реже, гулянки вместо веселья
рождали мутный угар, байки иссякли, а новые не придумывались. Начало пошаливать сердце,
за ним почки. Вроде бы в Перми у Него объявилась внебрачная дочь, итог левой командировки,
но Он так и не удосужился съездить - проверить, проведать.
Жизнь проплывала мимо - троллейбус, где Ему не нашлось места.
Она после развода перебивалась случайными заработками. Научилась жестко и зло
"отгавкиваться" по любому поводу, из-за чего долго нигде не могла удержаться. В конце
концов, продав квартиру, уехала в Крым, к двоюродной сестре. Там скоропалительно вышла
замуж, через полтора года развелась. Следующий брак устоял дольше: со стареющим
бухгалтером Чижовым удалось прожить десять лет. Без особой любви, но и без скандалов.
Затем бухгалтера окрутила молодая смазливая вертихвостка. Снова развод. Через полгода
бухгалтер женился на разлучнице. Девица явно рассчитывала поскорее вогнать дряхлого
супруга в гроб и получить наследство,
...Поділитися у соцмережах
