Жанр: Электронное издание
Pentacle
...Почти как на фронте, вроде комиссара в
Гражданскую. С правом "маузер" достать - и командира своей рукой порешить.
Всякое на нашей машинно-тракторной случалось. Ничего, справлялись, только времена
менялись слишком быстро. И наконец настали такие денечки, что никому из вас никогда-не
пожелаю. Но куда деваться, жить все равно надо. Вот и жили.
Как-то после очередного исторического пленума довелось мне писать отчет в областной
комитет. Отчет - дело серьезное, ни в одной букве ошибиться не моги. Инициалы важные
перепутаешь или там точку не на место всобачишь... Такое начнется! Вот и сижу, буквицы
одна к одной ставлю. Нудное занятие, противное, но деваться некуда. Ну дописал, ну перечитал
трижды. Потом перекрестился (мысленно, конечно), расписался, а после печаткой по
подушечке чернильной поерзал - и хлоп!
Печать и в наши дни - вещь не последняя. А уж тогда! Потому хранил я ее, родную, даже
не в сейфе. Что сейф! Стоял у меня такой - немецкий, пулями пострелянный и саблями
порубанный, вроде пленного интервента. В маентке разоренном хлопцы его нашли, а слесарь со
станции ключ подобрал. Как такому вражине калечному верить? Значит, печать не там я
хранил. Где прятал? В столе, понятно, только не в ящике, а под столешницей. Сдвигается она в
сторону, а под ней выемка как раз по размеру. Сам и сделал, вспомнил, как еще до армии
столярничать приходилось.
Хлопнул я печаткой по бумаге, полюбовался тем, чего вышло, хотел уже печать обратно
под столешницу прятать, а тут и телефон зазвонил. Плохо так, громко. Это только кажется, что
телефоны всегда одинаково звонят. Если бы!
Нечего делать, беру трубку. На проводе, мол, на посту.
Так и думал, так и знал! В Ольшаны зовут - совещание в райкоме послезавтра с утра.
Экстренное - и непростое. И товарищ приезжий будет (не из области, из самого Киева), и
резолюцию принимать станем, и кое-кого в первички направлять на предмет рассмотрения
вопроса. Какого вопроса - ясно, чуть ли не каждую неделю люди без билетов оставались.
Каких именно, тоже ясно - не тех, которые в наш районный театр, чтоб ему сгореть! Сначала
без билетов, потом не только без билетов. Было от чего в мысли всякие впасть.
Положил я отчет в конверт, хотел секретарю отдать - да о печатке вспомнил. Прятать?
Вроде бы пора, жаль, в тот миг столешница моя хитрая совсем ненадежной показалась.
Глупость, конечно, если прикинуть, но после такого звонка об ином думалось. Как вживе
увидел: уеду, а ночью влезает в окно шпион японский с соседней молочной фермы да к столу
моему - шасть! И помчится печать политотдельская на самый Дальний Восток как раз за те
сопки, которые навидаться довелось. Она помчится - и я за нею. Так ясно представилось, что
сунул я печать прямо в карман пиджака. Там и спрятал, а для верности ткань-бостон
английской булавкой заколол. Не потеряется, не выпадет. Вот вам, шпионы проклятые!
Тем же вечером я в Ольшаны подался. Пусть и целый день впереди, только в таком деле
лишнее время никак не помешает. Как на фронте - осмотреться, послушать, выводы нужные
сделать. Потому и не в гостинице, а в Доме колхозника устроился, что возле рынка стоял. Там и
послушаю, там и подумаю. В гостинице же райкомовской стены больно тонкими казались.
Послушать довелось, а вот подумать - нет. Завернул я в буфет тамошний, чтобы чаю их
знаменитого, жженым сахаром закрашенного, взять. Ох, не смейтесь! К тому чаю даже сахар
полагался, два куска целых. Зашел - и только головой покрутил. Ну дела! Ну гуляют!
А гуляли знатно. Сейчас от гулянок прежних только память и осталась. Пойдешь, бывает,
в ресторан, так и развернуться негде. Ну, где душе истинно казацкой там гулять? Столики,
словно в колхозной столовой, оркестр в ухо дует, а на скатерти - скука в посуде белой. Только
не в ресторане дело. Настоящее веселье не когда стол полон - когда душа за края
перехлестывает. Тогда можно и на газетке картошку вареную лупить под спирт голимый. В те
же времена бедовые гулялось как-то по-особенному. Видать, и вправду, если рядышком с
Чужой Молодицей (цур ей пек!) плясать заставят, самый душевный пляс и начнется.
Вот и гуляли. Столы сдвинули, скатертями застелили, хоть и в пятнах те скатерти. Не
беда! Зато на столе... Сглотнул я, тут меня и позвали. Громко так.
- Ба! Да никак ты будешь, товарищ?
Поглядел я - и вдругорядь головой покачал. Надо же, встретились!
- Товарищ Запорожец? Ты ли это, друг боевой?! Ясное дело - он. Сидит за столом мой
старый сослуживец товарищ Запорожец - черноусый, чернобровый, со шрамом знакомым на
левой щеке. Недаром ему тот шрам достался! Все такой же, только не в форме командирской, а
в темном костюме при вышиванке.
- Садись, красная конница. Вместе гулять станем! Хотел отказаться, а потом и решил: к
чему? От души ведь зовет: плохих людей за свой стол товарищ Запорожец не посадит. Значит, и
они - душевные. Так чего еще желать?
Сел, рюмку злодейки белой опрокинул да к знакомцу своему повернулся:
- Ну, друг-товарищ, рассказывай!..
Буфетчик новые скляницы на стол ставит, вот и кастрюля с картошкой, вот и свинина на
блюде паром исходит. Товарищ Запорожец мне вторую рюмку наливает, да не просто, по края
самые.
И пошло-поехало! А когда гармонь появилась да танцевать пошли!..
То ли от мыслей своих, то ли от шума-гама, но только потерял я, признаюсь,
бдительность. Не к тому это, что под стол рухнул или, к примеру, револьвер служебный
прошляпил. Не свалить казака третьей скляницей! Но все-таки маху дал, причем изрядного.
Мне бы прислушаться, чего товарищ Запорожец рассказывает, на что намекает...
- Отслужил я свое! - хохочет. - Видать, стар стал. Тебя, брат, по контузии
комиссовали, а меня так просто, за компанию!
Он смеется, я смеюсь. А мне бы не веселиться - задуматься. С чего бы это, с радостей
каких кадрового командира Рабоче-Крестьянской ни за что ни про что в запас услали?
- А теперь на кооперацию поставили, в Житомирскую область, у самой польской
границы. Поработал два года без отпуска - погулять отпросился. Вот и гуляю!
Смеется товарищ Запорожец, хохочет, вновь наливает. А мне бы опять прикинуть, отчего
он в отпуск подался не в Крым-республику, не в столицу, наконец, а прямиком в нашу глушь?
Или буфет при Доме колхозника Сорочинской ярмарки славнее?
Долго ли, коротко гуляли, выпили сколько да много ли отплясали, сказать не решусь. Кто
такое в голове держит? Если все на ус мотать, не гулянка будет - протокол. Вечер отплясали,
ночь отгуляли, а когда под утро оглядеться довелось, понял я, что стола уже нет и буфета нет.
Сидим мы с товарищем Запорожцем в моей комнате, и разливает он по стака-нам-гранчакам,
что к графину прилагались, последнюю скляницу горилки.
- Будем, товарищ!
Крепко так сказал, позавидовал я даже, не к месту вовсе о завтрашнем совещании
вспомнил. Вот ведь беда!
- Будем, товарищ Запорожец!
Выпили, зажевали чем было, пачку "Казбека" распечатали. Гляжу, а моего
друга-товарища словно подменили. Лицо из красного белым сделалось, губы в черту сжались,
потемнели глаза.
- Рад, что тебя встретил, товарищ! И что погулял с тобой, тоже рад. Хорошо
повеселиться в день последний!
- Чего говоришь, товарищ Запорожец? - не понял я. - Какой день последний? На себя
погляди, прямо жених!
Встал он, друг мой фронтовой, пиджак скинул, вышиван-ку расправил, к зеркалу, что на
стене пылилось, шагнул.
- И вправду жених. Невеста моя, Молодица Чужая, уже при пороге. Не соврал я тебе и
другим не соврал, но только и всей правды не поведал. Слушай!
Тут мне жарко стало. Понял: не шутит ни про день последний, ни про Чужую Молодицу.
Скинул и я пиджак, воды прямо из графина глотнул. А товарищ Запорожец между тем
рассказывать принялся. И о том, как из-за навета его из командиров полка выгнали, и как в
Житомире на кооперации отсидеться думал.
- Только не отсиделся, брат! - усмехнулся он, шрам старый погладив. - Три раза
смерть обходила, четвертый, видать, последний. Узнал я, что вот-вот заберут меня бесы,
выправил отпуск, деньги с книжки сберегательной снял - и за Днепр, куда подальше и
потише.
- Бесы? - не понял я, от полной растерянности о настоящих чертях подумав.
Захохотал товарищ Запорожец, ворот вышиванки развязал.
- Ух, жарко, словно в пекле! Так бесы и есть, считай, из пекла самого. Пострашней
прежних будут... Стреляться не стал. Негоже выйдет, если казак наглую смерть сам себе учини
г. Решил погулять - напоследок. Ведь не осудишь, брат?
Что тут ответишь? Развел я руками.
- Как осудить? Сами рядом с твоей невестой ходим. Только не рано ли горевать? Ведь и
на бесов этих укорот есть!
Помотал он головой, горилки в стаканы налил.
- Не выйдет! Слыхал я, боятся бесы лишь самого товарища Химерного. Но и ему сила не
во всем дана. А мое дело - ясное да простое, как дорога в пекло. Шепнули мне вчера, что уже
ордер подписан и машина из Полтавы послана. Бежать бы, да некуда, - и в Миргороде ждут, и
в Харькове. Видать, в твоих местах кирпичную стенку спиной греть доведется. А к тебе,
товарищ, просьба есть. Не бросай меня до рассвета, не по себе одному в такой час. А как солнце
покажется, хлебнем по последней, да и пойду я в кагал их бесовский. Сам пойду, сам сдамся.
Пусть стреляет, адово семя, командира-орденоносца! Не оставишь, брат?
Страшно мне стало, словно не его - мой час плясать с Чужой Молодицей пришел. Но как
товарища в такую ночь бросить?
Сколько сидели, о чем толковали, не так и важно. Думал я, страх уйдет, пусть недалеко, за
дверь, за порог, пусть хоть в угол спрячется! Ведь на войне и не то бывало. Да где там! С
каждой минутой не только пить - дышать становилось труднее. Видать, война - одно, а когда
Чужая Молодица сквозь рассветную мглу в лицо тебе смотрит... И вот уже чудиться стало,
будто не товарищ Запорожец предо мною - мертвяк неупокоенный, после боя забытый.
Провалились очи, зубы желтым оскалом заухмылялись, вместо вышиван-ки - лохмотья
черные клочьями... Протер я горилкой глаза - полегчало. Ненадолго.
А под самое утро, в белый сумрак, подошел к окну товарищ Запорожец, на меня
посмотрел, подумал. Затем, не говоря ни слова, взял со спинки стула пиджак, шагнул к двери...
И нет его!
А я, как был, в вышиванке и сапогах, на койку и свалился.
Проснулся ясным днем, к полудню ближе. Открыл глаза, вспомнил, чего было, да чуть не
заплакал... Эх, пропала душа казацкая, зазря пропала, не вернется назад! И не попрощались
даже...
Глотнул я воды из знакомого графина, сухие губы облизал, да и решил, что делать нечего.
Спущусь в буфет, чаю их знаменитого хлебну, а там и делами займусь. Жить-то надо! А тут
еще совещание, будь оно трижды по семь раз...
Шагнул я к двери, по карманам пиджака для верности похлопал, на месте ли все,
проверяя... Да так и обмер. Пиджак-то, пиджак!..
Достал я, чего в карманах лежало. Червонцев пачка худая, профсоюзный билет,
удостоверение, еще билет, но уже партийный. Все верно: товарищ Запорожец. И фотография
его, и отчество с именем. А чему удивляться? Пиджаки наши, видать, на одной фабрике шили,
всюду тогда такие увидишь. Главное же, на одном стуле висели, на одной спинке. Вот и спутал
он, товарищ Запорожец. Не до пиджака ему в ту минуту было.
Осознал я, чего сталось, обратно на койку присел... Стреляться - или погодить слегка?
Хлопнул по поясу, где револьвер в кобуре своего часа ждал. Есть ли? Есть, не пропал! А билет
партийный в нагрудном кармане? Не пиджака - рубашки, всегда опаску иметь надо. И билет
есть! Даже деньги остались - не мелочь медная, а настоящие, в пачке при поясе. Повеселел я,
дух перевел. Значит, погодит еще Молодица Чужая и бесы без меня перескучают! Вспомнил я
вновь о буфете, скользнул ладонью по чужому карману - и снова обмер, только уже
по-настоящему, безвозвратно.
Печатка! Печать политотдела, через пять домовин ее с присвистом сквозь матросский узел
да в Пресвятую Пятницу!..
Значит, и правда - аминь казаку.
Прикинул то и это, помозговал крепко. Аминь и есть, Ведь не потерял я ее, клятую, не в
поле посеял. За такое тоже не погладят, но тут и вовсе беда. Сам! Сам ее врагу народа отдал,
можно сказать, из рук в руки передал.
Вскочил я, за чуб себя дернул. Думай, думай, не раскисай! Не тот казак, что победил, -
тот, что выкрутился! Ждать, пока придут, пока ордер предъявят, резону нет, и самому сдаваться
- резону нет. Не выручит, не спасет! Может, и вправду одно осталось - "наган" достать да
точку поставить? Вроде как в окружении, когда патроны считать начинаешь?
Но тут мне стыдно стало. Довел страх казака до самых последних мыслей. Стрельнусь -
и что? Будут внуки-правнуки спрашивать: "Отчего это наш дед-прадед такого труса
спраздновал? Неужто из-за безделицы подобной?" И ведь не станешь каждый раз из могилы,
известкой засыпанной, выбираться и пояснять непонятливым!
Прогнал я искушение бесово, но их самих, чертей окаянных, ждать не стал. Поправил
пиджак, водой рот прополоскал - и пошел кума искать.
Кум, хоть и делами был занят, мне обрадовался, за стол потащил, скляницу с этикеткой
зеленой выставил. Только не до нее теперь! Тянуть да около ходить не стал - рассказал сразу.
Все как есть, на духу словно.
- Дурень ты! - говорит мне кум, дослушав. Не спорю, не отвечаю. Дурень и есть.
- И не помогал бы я такому раззяве, - продолжает кум, голос повышая. - Хоть и брали
мы с тобой вместе Перекоп, хоть и ходили под знаменами товарища Примакова. Не тебя мне
жалко - детишек твоих, которых крестил я, долг партийный нарушая. Переступил я тогда
совесть свою большевистскую, только про себя решил: ненадежный ты все же товарищ! И
вправду! Вчера детей к попу носил, сегодня печать партийную теряешь. Чего завтра будет?
Стою я перед кумом, язык проглотив. И не потому молчу, что нрав его знаю. Не зря кум
"маузер" свой даже под одеялом не всегда снимает! Молчу, потому как прав он. Проявил я
слабину, расчувствовался, врага народа Запорожца приветив...
- Ладно, - хмурится кум. - Так и быть, помогу. Печатка твоя, сам понимаешь, уже кем
надо изъята. И "кто надо" этот большой на тебя зуб растит, живьем сгрызть желает. Потому на
службу к нему не суйся, сразу с подвалом здешним познакомишься. Идти тебе к нему надлежит
вечером - по адреску, что я тебе после назову. А сейчас меня послушай. Прежде всего:
сможешь ли денег достать? Зачем деньги, смекаешь?
К месту нужному я в самое правильное время добрался - через час после заката.
Недалеко идти пришлось: за кирпичный завод, что на шляху Миргородском, да за мостик,
который через Студну, речку нашу, ведет. Тогда уже мост новый стоял, железный, а прежде
деревянный был, и не простой, говорят, с чертом-оберегателем.
Перешел, оглянулся...
Темна ночь наша, тиха. Ни ветерка, ни шороха даже. Покойно все, славно, вербы к воде
ветви черные тянут, над дальним лесом месяц серебром поблескивает, вынырнуть желает. В
такую ночь надо с дивчиной по берегу гулять, а не туда, куда кум послал, собираться. И от
мыслей подобных сразу вся красота и увяла. Словно болотом потянуло, словно коснулись уха
моего губы мокрые и холодные. Коснулись, прошептали: "И куда идешь, человече живой?"
Поглядел вперед - так и есть. Хатка малая в три окна за плетнем. Дивная хатка - вроде
и беленая, и соломой недавно крытая, а все равно словно брошенная. Черно в окнах, пусто, но
вот мелькнул за стеклами огонь. Появился, погас, снова затеплился...
Вошел я, как кум и учил: не с главного входа, а с черного, плетень обойдя. И где же такое
видано, чтобы у хатки невеликой две двери оказалось? Да что спрашивать - здесь и видано.
Постучал.
- Чего надо?
Сразу спросили, видать, рядом стояли. А голос-то, голос! Таким только бумажник на
большой дороге требовать. Но делать нечего - назвался. Хихикнули за дверью, и протянулась
ко мне рука не рука, лапа не лапа...
Фу ты, срамотища!
Однако же теряться не стал, кумову науку вовремя вспомнив. Сунул в лапу все, чего
достать сподобился. Немалая вышла пачка, тяжелая! Взвесила лапа червонцы, да и убралась.
- Ну заходи, коли не страшно!
Если даже и страшно? Деваться-то некуда. А как вошел...
Думал, пекло увижу, если не само, так филиал. Все, как попы в церкви обещают: тут тебе
сковорода, тут котел, тут колья острые. Понимал я, конечно, что бес теперь современный
пошел, ему котлы прадедовские - детская забава. А все-таки вроде как надеялся. Попадутся
бесы правильные, стародавние, и крест сотворить можно, если совсем припечет.
Вот как напугали, клятые!
Понятно, котлов со сковородой не обнаружилось, зато ждал меня целый кабинет.
Чин-чином все: шторы тяжелые на окнах (потому и света снаружи не видать), стол дуба
мореного, стулья со спинками, что твой собор ляшский, портреты нужные на стенах.
Устроились! Только не смотрел я на всю эту привычность, нагляделся. На них смотрел, на
бесов. Я - на них, они - на меня.
- Ну, чего? - говорит мне главный бес, не бес даже - Бесовище. - Сам пришел,
вражина? Раз пришел, дело излагай!
И скалится, скалится! Рядом с ним другой, поменьше и пожиже, вроде как Весок. Тоже
зубы кажет. И ведь что интересно? Лица как лица, знакомые даже. Видел я Бесовище в райкоме
нашем, не раз видел! Но почудилось: не лица - рыла свиные под ушами острыми, собачьими.
То ли лампы керосиновые тому виной, то ли страх мой, в душу въевшийся...
Третьего, что впустил в хату, разглядеть не успел. Провел он меня - и назад к двери
вернулся. Не иначе разводящим в бесовском кагале служит.
- Дело, дело говори! - Бесовище торопит. - У нас и без тебя, шпиона и вредителя,
забот хватает. Или помочь?
И на стол кивает. Поглядел я туда... Эхма! Вот она, беглянка моя родимая, печать с
ручкой деревянной, полированной. Лежит себе на тарелке с синей каймой, словно к ужину
приготовленная. Не одна лежит - рядом с пачкой червонцев, что я только что
бесу-разводящему в лапу сунул.
А если подумать, то и вправду к ужину. Только ужинать мною собрались.
- Доказательства вещественные налицо, - скалит клыки Весок, ближе подскакивая. -
Сам признание в польском шпионаже и в замысле на террор напишешь - или продиктовать по
буквам?
- А может, по хребту поленом? - Бесовище поганое хохочет.
Молчу, хоть и страшно до колик. Пояснил мне кум: обычай у них такой, у бесов. Вначале
пугать да грозить, а если на попятную не пойдешь, тогда и о деле начинать. Так и вышло.
Отсмеялось Бесовище, губы свои толстые рукавом вытерло.
- Зачем писать-то? Нам в том интересу нет. Что деньги принес, хвалю, только червонцы
твои все одно наши. Ты про них рассказывать не станешь, лишний срок наматывать, а мм за
здоровье твое хилое выпьем. Но не поможет, ой не поможет!
И вновь скалится, но уже не смеется. Видать, к делу близко.
- Вот чего, вражина дурная, - встревает Весок. - Денег у нас достаточно - и шпионов
хватает, не один ты такой оказался. Нам теперь все подвластны, даже товарища Химерного
можно не бояться. Тьфу на него! А потому иной у нас интерес. Повеселиться бы от души, вечер
убить. Тебе тоже, шпиону польскому и японскому, спешить в подвал наш не резон А потому
сыграем-ка в рулетку. Настоящей у нас нет, не Монте-Карло...
- ...А Монте-Карловка. - Бесовище подмигивает. - Иные у нас рулетки. Помнишь, как
на деникинских фронтах господа офицеры барабан револьверный у виска крутили, счастье
испытывали? А мы еще затейливее устроим. Врага народа Гоголя читал - про то, как один
дурень в карты шапку отыгрывал?
Пожал я плечами. Читал я, конечно, нашего Николая Васильевича, только не врага же!
- Врага, врага! - хмыкает Весок на самое ухо. - Ох и много материала мы на Гоголя
собрали! Жаль, помер, достать пока не можем. Ну, дай срок, мы ему тоже... срок обеспечим -
в лагере исправительно-трудовом. До Страшного Суда!
Холодно мне стало. Хоть и шутит бес, а верится. Такие и на том свете достанут!
- В карты - это прежде было, - Бесовище гудит. - А мы в веселую рулетку сыграем.
Анекдоты любишь?
- Кто же анекдоты не любит? - вновь Весок встревает, лапу мне на плечо кладет. -
Какой анекдот ты на прошлый Первомай начальнику МТС рассказывал, а? Приятно вспомнить!
Ну а мы такие анекдоты коллекционируем. Любим это дело!
- Большая у нас коллекция! - соглашается Бесовище. - Второй лагерь наполняем.
Знаешь этот анекдот, козаче? А потому такая у нас Монте-Карловка выйдет. Мы друг другу
анекдоты рассказывать станем - политические, настоящие. Кто первый засмеется, тот и
проиграл. Мы проиграем - печать тебе, дурню, отдаем и на все четыре стороны отпускаем.
Гуляй - пока! А проиграешь - уж не обессудь. Здесь же за столом признание напишешь. И
анекдоты политические про вождей наших и про партию родную в том признании первым
пунктом пойдут. По рукам?
- По рукам!
Выдохнул, не думая даже. Что за казак без анекдота? Помнил я их целый товарный вагон
с тележкой в придачу. А вот смеяться мне не с руки. Какой уж смех в пекле?
- Если по рукам... - наклонился вперед Бесовище, зенками своими царапнул. -
Смейся тогда... Вызывает товарищ Сталин к себе врага народа Радека, да и говорит: "Ты чего
про меня, вождя, политические анекдоты придумываешь?" А тот ему...
Даже не улыбнулся я, дослушав. Такую древность рассказывать! Кивнул - и в ответ:
- Приходит сумасшедший в ресторан и - официанту: "Мне столик на двоих". Тот:
почему, мол? А он: "У меня раздвоение личности, я - Каменев и..."
Не дрогнули, не моргнули. Оно и понятно, старый анекдот, прошлогодний.
- По радио сообщают, что в республике Испанской, где война сейчас идет, взят
Теруэль, - Весок вступает. - А наши спрашивают...
И это знаю, не улыбаюсь. Чего смешного? Разумно спрашивают: жену Теруэля тоже
взяли? А вот я им сейчас!..
- Троцкий и Гитлер пошли как-то в ресторан...
И - поехало! Они мне про Калинина и балерину, я - про Енукидзе и секретаршу. Они
про Ворошилова, я про Тухачевского, они про Молотова, я про Бухарина. Не умолкаем, крутим
рулетку дальше. Но - не смеемся, хоть и смешные анекдоты попадаются. Измаялись,
повторяться стали, однако не сдаемся, потому как они, бесы поганые, в самый кураж вошли,
мне же сдаваться - и вовсе не с руки. И замысел у нас, видать, одинаков - самое смешное под
конец припасаем. Сначала три старых анекдота, чтобы враг бдительность потерял, а следом -
новенький самый. И точно, чуть не дрогнул я, чуть не рассмеялся, когда услышал, как товарищ
Сталин всем спокойной ночи желает. Скрипнул зубами. Ладно!
- Совсем старый анекдот расскажу, - улыбаюсь. - Только переделанный, не смешной
вовсе. Привозят человека безвинного к вам в пекло, в кабинете под лампу сажают, а он и
просит: "Отпустите!" Вы ему: "Не можем!" А он снова: "Отпустите!" Вы снова: "Не можем!"
А он: "А вы попытайтесь! Ведь попытка - не пытка. Не правда ли, товарищ Химерный?"
Переглянулись бесы ошалело, моргнули. А потом как грянут! С бульканьем, с
присвистом, с подвыванием. Хохочут, пальцами у виска крутят, языки мерзкие свои кажут. А я
сижу, ногу за ногу закинул. Вот вам!
Отсмеялись, серьезные стали.
- Вот чего, - говорит мне Бесовище. - Анекдот твой - не анекдот вовсе, а глупость.
Потому и не считается он.
- Или мы Химерного боимся? - Весок рядом скрипит. - Да мы его самого!..
Ох зря помянул! Ох зря! Ударило в дверь - да так, что по всей хате эхо проскочило.
Гром! Слетела с петель дверь вышибленная, ворвался внутрь ветер холодный, ночной. А с ним
вошел и сам товарищ Химерный - головой под потолок, плечами стены разламывает, с
"маузером" знаменитым на ремне. Вошел, огляделся неторопливо, брови черные нахмурил,
бесов увидав, а потом пальцем ткнул:
- Взять их!!!
И налетели хлопцы справные с наручниками - нечисть клятую стреножить.
- Произвол! - вопит Бесовище, в наручниках корчась (не любит нежить верную
сталь!). - Беззаконие! Ордер покажите!
- Мы ничего не делали! - пищит Бесок, из ручищ крепких вырываясь. - Ничего
плохого, просто с товарищем профилактическую беседу вели...
- Так уж и ничего? - хохочет товарищ Химерный. - Ой уморили, ой потешили! А
ну-ка ступай сюда, товарищ агент второго ранга. Сообщай, чего было!
Глядь, появляется бес-разводящий с записной книжицей в руках. "А вот чего было!" -
говорит. И читать начинает - все подряд.
Тут-то бесы и скисли.
- Ладно! - скривился Бесовище, когда его к дверям вели. - Твоя взяла, гражданин
Химерный. Видать, и вправду на тебя управы нет. Только не одни мы к стенке станем. Этот, -
на меня кивает, - не меньше нашего повинен, по одной статье светлым путем пойдем. Мы
языки распустили - и он с нами. Всем в нашей Монте-Карловке выигрыш одинаков.
- После трибунала еще сыграем. Напоследок! - Бесок подхватывает, рожу мне корча.
- Дурьи вы головы! - вздыхает товарищ Химерный. - Злобы много, ума мало. Все
выиграли, но только разное. Анекдоты, говорите, гость ваш рассказывал?
Берет он у агента второго ранга книжицу, листает.
- Зафиксировано: рассказывал. Только про кого? Про врагов народа лютых - Каменева
с Зиновьевым, Тухачевского с Енукидзе и про Гитлера с Муссолини. Высмеивал их, мерзавцев,
перед народом срамил. Или не доброе это дело? А вы про кого? Про товарища Сталина и
товарища Калинина? Вот за то и ответите, вражины!
А сам на пачку денег моих кивает:
- Это чего? Не взятка ли? Не все ли номера на банкнотах у меня заранее переписаны?
Или проверим? А? Молчите, значит? Тогда забирай, товарищ, свои червонцы. Будем считать,
что ты их разом с печатью политотдельской из кармана на стол выложил, когда папиросы
искал.
И подмигнул мне мой кум, товарищ Химерный. Не просто подмигнул, со значением. Взял
я печать, подышал на поверхность резную, где герб с серпом и молотом...
Вот такая у меня Монте-Карловка случилась, рулетка с анекдотами. А на следующее утро
совещание грянуло. Все там было: и про врагов, и про бдительность, и про списки из партии
исключенных. Досидел я до конца, проголосовал за резолюцию, после же прямо в районную
больницу пошел, к врачу знакомому. Нет мочи работать, говорю, совсем контузия, на сопках
далеких полученная, сознания лишает. Закрою глаза - чертовщина мерещится, и наяву
мерещится. Бесы проклятые обступают, не продохнуть... Выписали мне справку, от службы
вчистую освободили, и устрои
...Поділитися у соцмережах
