Жанр: Электронное издание
Pentacle
... он же нас за нос водил!"
"Кровь нужна", - говорит с ухмылкой "клиент". И нож достает, большой и страшный...
Предполагаемая жертва дрожит и ужасается.
"Атас, братва! Менты!"
"Колдуй!" - шепчет Ольга. И милицейский наряд отпускает задержанного: чудо из
чудес! "Всю обратную дорогу Глеб выслушивал от Миши панегирики в свою честь"... Вот так
розыгрыш!
На свадьбе Ольги и Глеба присутствовали старичок Игорь Родионович, двоюродный брат
невесты лейтенант Беляк и старший сержант Выдра. Все свои, здешние. Навидавшиеся самых
разных начальников и прочих чертей. А главный менеджер тем временем рычит и потеет в
бесовской бурсе, квалификацию повышая. Ему необходимо.
6.4. "КАМЕНЬ ЗАВЕТА"
Репортера просят послужить громоотводом и принять на себя разряд Тьмы. Без
громоотвода нельзя, начнется сущий ад. "Думаете, что случилось однажды с Содомом и
Гоморрой? Ас мифическим Китеж-градом?"
Благородная миссия, конечно. Но почему выбрали его? Ответ столь же изысканно
безумен, столь же вывихнуто логичен, как и само предложение. "Методика разряжения
подобных объектов нам известна. В древности для подобных целей использовали наиболее
рьяных местных - подчеркиваю, местных! - кликуш. Тех, кто разносил по дворам дурные
вести, слухи, пророчества... Чернуху, так сказать".
И вот, приняв коньячку для храбрости - чуть больше, чем полагалось бы, но намного
меньше, чем душа просила, - смельчак подходит к пятигранному "объекту". А там уже
конкуренты: "конкретный и отчетливый лох", беседующий с камнем, и внекатегорийный
человек (человек ли?) переливчатой внешности.
Конец света может наступить из-за страданий одного-единственного человека - того, кто
переполнит чашу зла. Никто не узнает, что этого человека довел до отчаяния лично господин
Велиар - беспределыцик из ада, помешанный на стремлении к власти.
Пока черти спорят, люди занимаются делом. Все у них получится, мир будет спасен. Ах,
если бы мы могли столь же просто разряжать любые "камни", вспыхивающие злобой в этом
лучшем из миров!
6.5. "УЛИЦА ПЯТИ ТУПИКОВ"
Сэнсей, Джульетта, Аптекарь, Эскулап и Доцент - где я их встречал?
Сэнсей ненавидит дурную погоду, боли в пояснице, глупые легенды и "мясные боевики".
Джульетта страдает от ранних пробуждений и отсутствия кофе.
Аптекарь не терпит неисправных бачков и перегоревших лампочек.
Эскулапу весь мир представляется огромным дурдомом, а он сам - белкой в колесе,
перемалывающей суету будней.
Доцент еще более утомлен скукой, тусклостью одинаковых дней, которые все быстрее
сменяют друг друга.
Пятеро встретились в колодце со смыкающимися стенками. "Так чего делать будем?" -
"Для начала - познакомимся". И начинается обсуждение ситуации...
Кошмар не знает логики. Ситуация - совершенна, она допускает лишь единственный
ответ: невероятный, достойный единственного же выхода из ситуации. "А что у нас есть?" -
"Нэбо!" - сообщил Доцент отчего-то с кавказским акцентом. "И мы сами, - Джульетта
обвела взглядом присутствующих. - Пятеро".
Осталось совместить небо с людьми.
"Давайте помолимся", - предложила Джульетта.
"Путеводи меня в правде своей", - сказал Аптекарь неожиданно для себя.
Спасение - слово, которое может стать актуальным для любого человека в любой
момент его жизни. Черти вяжут, друзья предают, враги в тузы выходят - да мало ли причин и
обстоятельств, чтобы стены начали давить со всех сторон. Причин полно, и необходимость
взглянуть в небо появляется у каждого.
Только когда нет иной надежды, взор человека обращается к небу. Где-то там, рядышком
с богиней Паникой, сидит глуховатая ключница, хозяйка чудес; так странно устроены ее уши,
что крика она не слышит вовсе. Крики, слова, молящий шепот - все это остается на земле.
Небо требует другого: желания взлететь. Не отчаяние, а вера приподнимает над обыденностью.
Вера в то, что небо открыто каждому. Всегда. Вопреки логике и силе гравитации.
Их услышали. "Держась за руки, они поднимались все выше" - в сегодняшнее утро,
нисколько не серое и не злое. Серость и злость остались внизу, в колодце.
Чудо вскипело "слезогонкой" в реторте Аптекаря, да и испарилось, исцелив страждущих.
День как день. Чудесный денек намечается. Обычный. Великолепный. Будничный. На такой
хочется смотреть. В нем хочется жить. Девочка рисует вселенную на тротуаре, стучат по
асфальтовому небу каблуки прохожих, и лично Господь Бог подходит поближе, чтобы
взглянуть, удалась ли малышке работа.
Путеводи меня в правде своей...
Впрочем, это уже за кадром.
IV. АРХИТЕКТУРА
И позвольте мне заверить вас, сэр, что на свете совсем не бывает
оптовых складов настоящих волшебных товаров.
Герберт Уэллс. "Волшебная лавка"
Перевернута мебель. Построен новый Миргород. Не узнать старичка.
"Пентакль" - мир-город с фундаментом в подземелье и крышей в небесах. Я брожу его
улицами и закоулками, смотрю, дивлюсь... Кварталы-сюжеты, нити судеб, многоцветная
радуга над Тьмой... Все переиначено временем. Все стало сложнее.
Город - не просто здания и подъездные пути. Есть невидимые коммуникации, энергосеть
и водоснабжение, есть общий архитектурный замысел, и, как правило, в каждом районе
ощущается свой исторически сложившийся стиль. Все это применимо и к роману, состоящему
из новелл. "Пентакль" - интереснейшее образование, литературоведы найдут в нем материал
для исследований.
Я не критик и тем более не литературовед. Анализ произведения в целом в мою задачу не
входит. Око угадывает то, что осталось за кадром, что связывает персонажей и обособленные
истории в единое целое, - вот и чудесно, этим сердце и успокоится. Хочу отметить только
одно: здесь каждый квартал, каждое здание создаются по индивидуальным проектам.
Запоминающиеся фасады, причудливая внутренняя планировка, и совсем нет серости. Всем бы
так строить...
Удивительные города бывают на свете!
V. ОПТИКА
На одном и том же лугу бык ищет траву, собака - зайца, аист -
ящерицу.
Сенека Луций Анней. "Нравственные письма к Луцилию"
Книга - источник знаний, сказал мне один чудак. Я покивал: воистину родник. Знания
бьют ключом: "Теория поля", "Толковый словарь русского языка", "Твой гороскоп",
"Тысяча советов начинающему предпринимателю". Захлебнуться можно.
Книга - источник веры, сказал я в ответ. Веры и убеждений. Чудак покрутил пальцем у
виска: "Ты спутал книгу с жизнью". Я опять покивал. Возразить было нечего. Хорошую книгу
и спутывать не надо - она и так всеми корнями в этой самой жизни.
Книги открывают одну за другой свои страницы, живут с нами до последней точки,
надолго остаются в памяти. А затем - стоят тихонько на полке, ждут реинкарнации. Если бы
люди умели быть книгами, если б знать, что всегда можно снова дотронуться, раскрыть...
Книги добрее людей. Они не уходят от нас навсегда. Они в любое время расположены к
беседе, и никто не витает тенью над страницами. Книги не знают кладбищ. Они нетленны.
Кто-то создал - ты оживил. Снова и снова.
"Бессмертие" Милана Кундеры. Я погружаюсь в бредовый диалог героини с тенью. "Там
все являются своим собственным творением. Я бы сказал: каждый сам себя придумывает. Но
об этом трудно говорить". Не в этом ли творческом обряде (замеси мир, вдохни душу -
свою, единственную и неповторимую - в героев, прислушайся к ним, а потом не мешай,
отойди в сторонку, наблюдай) бог-текст принимает тайную мольбу автора?
Мольбу-вдохновение, без которого в книге не будет искуса и силы.
Не в этом ли жертвоприношении причина притягательности фантастики?
Отстранение во время работы и тем более после ее завершения знакомо, наверное,
любому писателю. Но только фантасту приходится последовательно замещать существующее
воображаемым, отвергая привычные представления, а иногда и отрицая собственные
убеждения - проверенные, обкатанные опытом, жизнью, предыдущими книгами! - чтобы
подчинить свое эго логике сконструированного мира.
Любители фантастики привыкли к странным мирам. Метод абстрагирования,
применяемый регулярно, формирует стиль мышления, взгляд на вещи. Когда видишь иные
измерения реальности, трудно оставаться реалистом в традиционном понимании.
...Однажды ребенок увидел в окне класса мост, поднявшийся в небеса. Шел дождь,
яблоневый цвет осыпался, прибивался ручейком к школьной ограде, сходили с ума воробьи,
бежали куда-то промокшие до нитки люди - и вдруг над всем этим сверкнуло солнце, а
высоко в небе возникла дорога.
Ребенку объяснили: небесный мост зовется радугой. Радуга и мост - совсем разные
вещи. Вокруг смеялись, все уже знали, что это такое. Он тоже знал это по рисункам в книжках,
но там она была ненастоящей. Ребенку привели убедительные доводы: мост реален, по нему
можно ходить, а радуга - просто иллюзия, на самом деле ее нет, и к ней нельзя прикоснуться.
Он кивал. Иллюзия.
Очарование детства в том, что мир, усложняясь, вдруг выстраивается в простые,
восхитительно стройные понятийные ряды. Умножение сущностей загадочным образом
приводит к их упорядочению. Учительницу не занимал вопрос, отчего ребенок видит то, чего
на самом деле нет. Она знала: небесного моста не существует, существует оптическое явление в
атмосфере. Она все объяснила толково и правильно, и ребенок понял, что несуществующее
иногда проявляет себя, но к нему нельзя прикоснуться.
Способности, не востребованные в повседневности, изредка проявляются в каждом из нас.
Иллюзия понимания оборачивается пониманием, радуга - небесным мостом.
В том возрасте он еще не умел обобщать, но ребенку и не требуется инвалидная коляска
рассудка. Ребенок впитывает в себя все целиком, весь мир, а это много больше, чем выжимка
обобщений. Радуга объяснена, ему не прикоснуться к ней, не добежать, - но вдруг где-то есть
твердая радуга? У которой, конечно, совсем другое объяснение, тоже очень умное и
непонятное, - ничего, когда я буду в третьем классе... пускай даже в пятом... когда я узнаю и
пойму - сразу же найду ее или сделаю сам!
Мальчонка убедил себя в том, что небесный мост все-таки не выдумки, а просто еще одна,
весьма редкая разновидность радуги, и тем самым перешагнул через черту, отделяющую
убеждения от веры. Вера обходится без фактических подтверждений, а убеждения только ими и
живы. Но этот барьер преодолим. В определенных обстоятельствах, при определенном
освещении иллюзия воплощается и заглядывает в наши окна, маскируясь под что-то известное.
Черти на телеэкранах, спешащие на работу ведьмы, оборотни, выглядывающие из подворотен,
колдуны в пивнушках - все это настоящее, все здешнее, наше. Рассудок твердит: "Чертей не
бывает!", а глаза сигналят: "Осторожнее, нечисть!"
Рассуждая здраво, "Пентакль", сделав сказку былью, изгнал со своих страниц реализм.
Открыв двери невозможному, послал матушку-Реальность куда подальше. Рассуждая
последовательно, матушку давно уж послали, и не в книге, а наяву. Вы убедитесь в этом,
заглянув в сегодняшние газеты. Невозможное стадами пасется на газетных полосах. Увидите
сразу, были бы глаза.
Нет, я претензий не принимаю. Согласен: нет там ничего экстраординарного, ничего
сюрреалистического, все обычное, болотное и подколодное, все как всегда и даже лучше. О том
и речь: невероятное давно стало очевидным и никого уже не удивляет. Привыкли. Пожимаем
плечами, возмущаемся, поругиваем богов и наместников, ни на миг не усомнившись в том, что
по-прежнему обитаем в мире Божием.
Иллюзия бытия... Сатанорий - усыпляет. Спасибо нашим докторам! Замыливать глаза
они умеют. Правда, Нюрка Гаврош?
"В ковене пропишись, доктор Менгеле", - слышится мне.
Несуществующий небесный мост сумел реализоваться в качестве оптического явления.
Двумя годами позже совершенно та же история приключилась с чтением - мальчишка открыл
волшебную способность книги оборачиваться новой реальностью, вполне пригодной к
обитанию. Книга оказалась таким же генератором чудес, как и солнечный луч на дождевых
каплях, с той разницей, что радуга - явление общеизвестное и полностью объясненное в
рамках оптики, а для эффекта присутствия в Иллюзионе, спрятанном под книжной обложкой,
еще не придумали ни рамок, ни подходящей науки.
Я не хочу ничего доказывать, и без доказательств ясно: волшебство проявляет себя в
читателе, и только в нем. Яви не придется отмахиваться от подступившего к ней Миргорода,
она сама себе кудесница. "Наш иррюзий - луччий качества! Как везде". Реальность книги
поэтому субъективна; тем не менее это реальность, данная нам в ощущениях. В определенных
обстоятельствах, при определенном освещении. И если удастся увидеть. Один с ходу видит
объемную картинку, второй безуспешно скользит взглядом по пестрому и бессмысленному (для
него) узору. Глаза разные, да и восприятие - штука тонкая, зависит от преломления лучей,
времени года, уровня адреналина в крови, готовности послать подальше насущные дела (на
какое-то время, разумеется), а также от кривой улыбки луны, показаний кофейной гущи и
прочих тонких материй. "Читал последний роман Кота Котовича? Ну, класс!" - "Читал, не
дочитал: не катит..."
Катит - не катит. Любит - не любит. Новая реальность возникает тогда, когда книга
любит читателя, а он отвечает ей взаимностью. Это не всегда случается; увы, с годами это
случается все реже. Но даже если она отворачивается и норовит лягнуть фразой или сценой, я
стараюсь не обижаться на нее. Для меня - разноцветные кляксы, для кого-то - глубокий и
красивый мир. Мне - пустыня, кому-то - волшебная страна.
Или наоборот.
Оптика у каждого своя.
ПЯТЬ АВТОРОВ В ПОИСКАХ ОТВЕТА
Незадолго до выхода "Пентакля" в свет тринадцать рассказов цикла были опубликованы
на украинском языке в издательстве "Зеленый пес". Редакция задала авторам книги ряд
вопросов, ответы на которые мы предлагаем вашему вниманию.
Вопрос 1. Вы мечтали в детстве стать писателем? И как вы к этому пришли, то есть
какой путь вам пришлось преодолеть?
ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Как ни странно, нет. Я мечтал стать пожарным - у них
такие красивые, ярко-красные машины! Даже когда со второго класса школы пошел в
литературную студию под руководством чудесного поэта и мудрого человека Вадима Левина,
начал писать стихи и литературные пародии (позднее - драматургические произведения), я не
собирался в будущем становиться профессиональным писателем. Это казалось чем-то
настолько невозможным, что и мечтать-то о таком было сумасшествием. Впрочем, намерение
стать режиссером, кем я и стал после института, было не менее фантастическим.
Просто с 1990-го года, когда мы вместе с Дмитрием Громовым образовали творческий
тандем, возникла не мечта, а острое ощущение - полноценно жить без этого не получится. И
мы оба оставили основную работу, ринувшись в безденежный и безнадежный омут литературы.
Ну что ж, шесть лет прошло от начала совместной работы до выхода нашей первой
полноценной авторской книги в твердом переплете. Шесть лет, в течение которых наши семьи
поддерживали нас в стремлении реализоваться на литературной ниве, а "доброжелатели"
многозначительно крутили пальцем у виска. Семьдесят два месяца поисков и попыток, две с
лишним тысячи дней понимания, что так не бывает, но должно быть.
Ну что ж - получилось!
ДМИТРИЙ ГРОМОВ: В раннем детстве я хотел стать военным. Причем непременно
полковником - никак не меньше. Или военным моряком. Или милиционером. А одновременно
страстно желал стать оборотнем, хоть уже тогда понимал: вряд ли получится. Классу к
пятому-шестому желание стать военным или милиционером прошло (а вот оборотнем -
осталось!). Теперь я уже хотел быть химиком (в итоге им и стал) и... да-да, именно писателем!
Но к восьмому классу я прекрасно понял, что шанс стать издающимся писателем у меня
примерно такой же, как и стать оборотнем. Т. е. реализация подобного выбора лежит в области
фантастики.
Впрочем, никто не мешал мне при этом просто писать в свое удовольствие. "В стол".
Первый рассказ я сочинил лет в семь. Потом было еще несколько "проб пера". А с шестого
класса писал уже регулярно, почти каждый день, отрывая по часу-другому-третьему от иных
занятий. Нет, я не сидел все время дома, сочиняя и перенося на бумагу придуманные истории
(фантастические, разумеется!). Успевал и уроки сделать, и книжку почитать, и с ребятами на
улице поиграть: "в войну", в настольный теннис, в футбол, а когда - и в карты; на велосипеде
покататься, зачастую - из рогатки пострелять или еще как побезобразничать. Но и написать
две-три странички новой повести в толстой "общей" тетради в клеточку тоже успевал. И как-то
на все времени хватало!
Продолжал писать, и учась в институте на химика. И позже, уже работая по
специальности, а затем - учась в аспирантуре. Тогда же, во второй половине 80-х, предпринял
первые попытки опубликоваться. Разумеется, неудачные. До сих пор дома лежит целая пачка
"отказных" писем из различных редакций. Сейчас пересматриваю их, посмеиваясь: разные
редакторы ругают одни и те же рассказы за совершенно противоположные вещи! А среди
достоинств отмечают то, за что их коллеги от рассказа камня на камне не оставляют.
К тому времени мы уже были знакомы с Олегом Ладыженским и с 1990 г. начали писать в
соавторстве. В 1991-м появились первые публикации - в газетах, журналах. В 1992-м вышел
первый сборник в твердом переплете с нашей повестью "Витражи патриархов" и небольшим
романом "Живущий в последний раз". В 1994-м за свой счет выпустили первые две
книжки-"покета": "Войти в образ" и "Дорога". Тиражом по 999 экз. Под Новый год с 1995-го
на 1996-й в Барнауле вышла первая наша авторская книга в твердом переплете - "Право на
смерть". А с 1996-го нас наконец начали издавать регулярно. И издают по сей день.
Так что химиком я в свое время стал, и писателем, несмотря на всю тогдашнюю
фантастичность подобного стремления, - тоже.
Что там, говорите, насчет оборотней?..
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ: Нет, писателем быть никогда не собирался. Иное дело, стихи
и прозу пробовал сочинять еще в средней школе. Потом на долгие годы это стало нечто вроде
хобби. В середине 90-х совершенно неожиданно появилась возможность кое-что издать. Так и
началось.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО: В глубоком детстве я мечтал стать дельфином, потому что очень
любил воду. Я вырос на Днепре, в районе Украинки и Триполья, и лет в семь впервые переплыл
эту гордую, если хотите - горную реку, которая сбивала с ног своим течением. Это теперь
Днепр превратили в систему стоячих озер - а раньше то была могучая река, и она притягивала
меня как магнитом. Может, красота Днепра стимулировала во мне что-то поэтическое - во
всяком случае, в школе я писал стихи, лирические, а еще сочинения, которые потом
обсуждались всем классом. Иногда и влетало за вольномыслие. Школу я заканчивал в 1963
году, это было время "хрущевской форточки", свободы и надежд. И гордости за свою державу,
победившую в Великой Отечественной, запустившую в космос Гагарина и разоблачившую
культ личности, - как тогда казалось, навсегда. Но больше литературы я любил кино и мечтал
стать кинодраматургом. Правда, не осмелился нарушить семейную традицию, поступил в
мединститут, окончил аспирантуру, стал заведующим лабораторией - уже в Москве, куда
меня пригласили. Занимался психиатрией и генетикой, работал над докторской. Брежневская
стагнация душила нас всех новым культом, позором афганской войны, очередями. Наука далека
от политики, все было интересно, но тайная тоска по кино вконец изгрызла мою душу. И вот я,
ученый муж, стал тайно поступать во ВГИК, где был самый большой по тем временам конкурс,
просто чудовищный, а когда поступил - радости моей не было предела... Конфликт с отцом, с
руководством, но ничто уже не могло меня остановить, и я сменил обеспеченную жизнь завлаба
на случайные гонорары начинающего сценариста. За дипломный сценарий - кинороман о
Николае Вавилове, основателе советской генетики, погибшем в сталинской тюрьме за свои
идеалы, - меня чуть не отчислили из ВГИКа. Я мог защищаться по поставленным сценариям
- один из них, "Генетика и мы", получил Гран-при Всесоюзного кинофестиваля (аналог
нынешней "Ники"), что для студента было неслыханным успехом, но тут коса нашла на
камень, это было делом принципа... Все же диплом получил, а чуть позже удалось снять
документальный фильм "Звезда Вавилова", я стал лауреатом Государственной премии
Украины. Жить стало легче, пошли фильмы, и документальные, и художественные, много было
задумок, идей - но случился коллапс кинематографа. В то время - начало 90-х - я вернулся
в Украину, думал о создании сценарного факультета, даже о собственной киностудии, но все
пошло прахом. К тому времени я стал и членом Союза писателей СССР, у меня вышел сборник
повестей и рассказов "Золотой дождь", но их значение я не преувеличивал. Не знаю, как бы я
пережил смерть кинематографа, если бы не Марина. Она меня познакомила с фантастикой, мы
стали вместе писать - и только с ней я почувствовал себя писателем, человеком литературы. А
теперь кино возрождается, и моя тяга к нему, возможно, реализуется на новой основе. Я в это
верю.
МАРИНА ДЯЧЕНКО: В детстве я не знала, кем мне стать, и это меня огорчало. С пяти
лет сочиняла истории, их записывали сперва родители, потом я сама, но кем стать - все-таки
не знала. В отрочестве мечтала о кино и решила попробовать в театральный, хотя никто не
верил. Стала актрисой, немного поснималась, поиграла в театре, но без особого успеха.
Сочинять (иногда записывать) не переставала никогда. Встреча с Сергеем все решила - вскоре
после свадьбы мы вместе написали роман, его тут же издали и тут же заметили.
Вопрос 2. Вы любили в детстве читать книги? Интересно, какие?
ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Этот перечень займет слишком много страниц. Меня
научили бегло читать примерно в три года, и с тех пор я это делаю много и часто. Когда начало
падать зрение и врачи ограничили время чтения (потом это прошло, но бывали периоды, когда
в день разрешалось читать не более двадцати минут!), я научился читать быстро. Очень быстро,
запоминая детали не хуже, чем при чтении более медленном. И пошло-поехало: мифы Древней
Греции и Индии, исторические романы, стихи, пьесы Шварца и Маршака, сказки всех времен и
народов, Гауф и Гулиа, Майн Рид, Дюма и Джек Лондон...
ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Конечно же, книжки я любил читать с детства. Иначе не стал бы
в итоге писателем. И сейчас люблю. Правда, сам процесс обучения чтению (учили меня читать
по "Винни-Пуху") у меня особого энтузиазма не вызвал. Но зато потом, когда "распробовал",
что это такое, и вошел во вкус... Разумеется, начал со сказок - все-таки шесть лет мне тогда
было! Потом же читал всякое: "Библиотеку приключений", книги о животных Джеральда
Даррелла, стихи, фантастику... Перечислять можно долго: читал много и разное.
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ: Книг читал много, не только художественные, но и
научно-популярные, причем самые разные. Проштудировал, скажем, "желтую" "Детскую
энциклопедию", "Жизнь животных" Брэма и работы Перельмана по популярной математике.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО: Мама у меня была учительницей и рассказывала в детстве много
сказок, историй, в том числе страшных - я их очень любил. И я у себя во дворе, где был
предводителем местного хулиганства, тоже любил рассказывать разные разности. Не столько
читать, сколько сочинять... Это потом уже, в младших и средних классах, открыл и стал
запойным чтецом "Шехерезады", Гомера, Купера, Майн Рида, Шевченко, Пушкина, Жюля
Верна, Гоголя, Конан Дойла, Дюма, Сетон-Томпсона и многих других замечательных
писателей. Как странно, многих из них - того же Майн
Рида - теперь не смог бы читать даже под страхом расстрела. А ведь они во многом
сформировали мою личность. Ну а позже уже начался период более "взрослой" литературы -
Булгаков, например, или Бунин - вот их бы с огромным удовольствием перечитывал, но увы
- времени на это не выкроить.
МАРИНА ДЯЧЕНКО: Мне кажется, все мы выросли примерно на одних и тех же
книгах. Очень хороших, надо сказать. "Три мушкетера" я прочла во втором классе, "Трудно
быть богом" - в пятом или шестом, тогда же "Мастера и Маргариту". В библиотеку ходила,
таскала пачки книг туда-сюда. Кажется, никогда я столько не читала, как в детстве и
отрочестве. Помню, открываю утром глаза и вижу силуэт толстенного тома - это на краю
стола лежит Джек Лондон: "Морской волк" и другие романы... Редко бывают такие счастливые
пробуждения.
Вопрос 3. Кем хотели видеть вас ваши родители и оправдали ли вы их надежды?
ОЛЕГ ЛАДЫЖЕНСКИЙ: Родители хотели видеть меня актером или режиссером.
Поскольку оба - артисты эстрады, с высшим образованием, а отец еще и эстрадный драматург,
лауреат ряда всесоюзных конкурсов. Что ж, их мечта исполнилась: я получил диплом по
специальности "режиссер театра", пятнадцать лет проработал в этом качестве; играть в
спектаклях также довелось. Вряд ли родители хотели видеть меня писателем - по причине
полной фантастичности такого будущего. Но отец говорит, что он счастлив от случившегося
расклада судьбы. Я ему верю. Я тоже счастлив.
ДМИТРИЙ ГРОМОВ: Конечно, моя мама (отца я никогда не видел) не возражала бы,
если б я стал архитектором, как она сама. Но когда пришло время, мне предоставили самому
выбирать, кем я хочу стать. Ни малейшего "давления". И мама была рада, когда я с отличием
окончил институт и поступил на работу инженером-химиком. Она успела застать и мои (наши с
Олегом) первые публикации, радовалась вместе со мной. Жаль, не дожила до теперешних
полок, заставленных нашими книгами...
АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ: В какой-то мере ожидания родителей оправдал, но в моем
нынешнем качестве они, конечно, меня не видели. Им хотелось, чтобы я стал инженером или
специалистом по международным отношениям. В крайнем случае преподавателем вуза.
СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО: Глава семьи у нас был отец, профессор-микробиолог, его
помощником по воспитанию была старшая сестра, ставшая академиком-вирусологом, - и,
конечно, они видели во мне врача. Мне тоже нравилась эта профессия, особенно после того, как
я в старших классах прочел "Записки врача" Вересаева и книги о великих медиках. Но учеба в
мединституте оказалась для меня каторгой. Первые курсы - прост
...Поділитися у соцмережах
