Жанр: Электронное издание
Pentacle
... Есть двери, которые не открываются.
- Давайте помолимся, - предложила Джульетта.
- Что? - спросил Эскулап и вдруг побледнел до синевы. Он и прежде не был румян -
но теперь и вовсе перешел в черно-белое изображение, будто картинка на гаснущем экране
монитора.
- Помолимся, - робко предложила Джульетта. - Я имела в виду, что...
- Нет! - Эскулап смотрел, не отрываясь, на Доцента. - Бим... Я же собаку утром не
выводил!
Он вытянул вперед руки, сжимая ладонь Джульетты так, что дамочка пискнула, и руку
Доцента, который молча попытался высвободиться, но не смог. По цепи из пяти звеньев
пробежала ощутимая дрожь.
- Собаку?! - выкрикнула Джульетта. - У меня дочь вечером приедет от бабушки -
без ключей!
Дрожь в цепи сделалась сильнее.
- Иудеи и христиане, - пробормотал Доцент себе под нос, - считали пентакль первой
из Семи Печатей, которые представляли собой тайное имя Бога...
Пять замков из крепко сжатых ладоней дрожали и почти соприкасались.
- Путеводи меня в правде своей, - сказал Аптекарь неожиданно для себя.
- Что?!
Аптекарь не ответил. Он смотрел на Джульетту. Она вдруг оказалась очень высокой - на
полголовы выше мужчин.
Эскулап, Доцент и Сэнсей разом глянули сперва вниз и почти сразу - вверх. Ноги
Джульетты в открытых туфлях не касались битого кирпича. Джульетта медленно, как
величавый дирижабль, поднималась к небу, увлекая за собой Эскулапа и Доцента.
Сэнсей подпрыгнул и завис в воздухе. Аптекарь опередил его на долю секунды. Держась
за руки, они поднимались все выше, скользили мимо серые стенки колодца, и где-то на темном
дне осталась замурованная дверь - из тех, что не открываются.
12
Пятеро плыли над городом, взявшись за руки. Внизу сменяли друг друга светло-зеленые и
темно-зеленые кроны, черепичные скаты и темные от времени шпили, и скучные плоские
крыши, покрытые битумом, и веселые кошки на карнизах, и белье на веревках, и старушки на
скамейках, и лаковые потоки машин, и матовые лужицы городских прудов, покрытых ряской.
- Как парашютисты, - сказала Джульетта.
- Как эстонские парашютисты, - уточнил Доцент. - Очень медленно падаем.
- Я не понимаю, куда мы летим? - обеспокоился Эскулап.
- Хотите об этом поговорить? - весело предположил Аптекарь.
А Сэнсей ничего не сказал. Он смотрел вниз и думал, что даже Фынь Крученик-старший,
не говоря уже о его сопливом наследнике, никогда не совершал подобных полетов.
...Радуясь культуре общения и развитию частного предпринимательства, Сэнсей миновал
два абрикосовых дерева, детскую площадку с песочницей и свернул к арке, выводящей к метро.
Заскочил сначала в булочную; в "гипермаркете", страдающем, судя по названию, манией
величия, купил ряженки. Выйдя на улицу, столкнулся с незнакомой дамочкой, бледной от
недосыпа, чье миловидное в общем-то лицо было подпорчено брезгливой и усталой миной.
Дамочка нарядилась в летний кардиган, призванный скрывать полноту.
- Прошу прощения. - Он уступил дорогу в полной уверенности, что дамочка брякнет
нечто вроде "Смотреть надо, куда идете!".
Дамочка и хотела что-то подобное сказать, но удержалась. Кивнула с достоинством. На
чуть тронутых помадой губах появилась тень улыбки; прижимая к груди пачку кофе "chibo",
дамочка пошла дальше по своим делам, и Сэнсей, задержавшись на минутку, глянул ей вслед.
Тем временем открылась дверь подвала, наполовину утопленная в асфальте, и оттуда, как
из подземного узилища, появились пленник и конвоир. Пленник, в котором с полувзгляда
угадывался матерый сантехник, шел впереди, невнятно бормоча про плановую проверку
коммуникаций и "этого куркуля Данилыча". Конвоир, очень довольный, шагал следом,
воинственно выставив перед собой небольшую бороду.
...Аптекарь отыскал сантехника, как и предполагалось, в катакомбах под шестым домом и
вцепился в добычу хваткой бульдога. Как обрадуется жена, когда вечером обнаружит, что
бачок, неделю страдавший недержанием, снова корректен и сдержан!
Мимо прокатила машина к повороту на Тебелинку. Сидящий за рулем Эскулап только что
принял решение круто поменять жизнь и для начала просто уехать на дачу, пожить там месяц в
тишине и покое и, может быть, начать писать мемуары...
...Третья пара - свои, истфак. Четвертый курс, Французская революция. Можно будет
отдохнуть душой, даже рассказать кое-что сверх программы. Робеспьер, Марат, Дантон...
Доцент шагал, никуда не торопясь, и на секунду остановился перед девочкой, рисующей мелом
прямо посреди тротуара.
- Смотри, толкнет кто-нибудь, - предупредил по-отечески. - Бывает, люди торопятся,
под ноги не глядят, вот и толкаются...
Девочка посмотрела на него снизу вверх. На светло-сером тротуаре она рисовала небо -
солнце, луну, облака и много-много звездочек.
Пятиконечных.
С разных концов улицы за девочкой, стесняясь собственного интереса, внимательно
следили четверо мальчишек.
Один вдруг засмеялся, и смех расплескался от угла до угла.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Владимир Бычинский
URBIET ORBI, или ГОРОДУ И МИРУ
I. ГЕОГРАФИЯ
"Чудный город Миргород! Каких в нем нет строений!"
Как бронзовой золой жаровень,
Жуками сыплет сонный сад.
Со мной, моей свечою вровень
Миры расцветшие висят.
И, как в неслыханную веру,
Я в эту ночь перехожу,
Где тополь обветшало-серый
Завесил лунную межу,
Где пруд как явленная тайна,
Где шепчет яблони прибой,
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.
Борис Пастернак
II. МАТЕМАТИКА
"Привычные обороты мысли мало приспособлены к
рассматриваемым задачам".
Г. Л. Гефор. "Алгебра и анализ"
Хороший читатель - ценитель. Он хочет высказаться о книге. Ищет формулу.
Плохой читатель - оценщик. Он должен налепить на книгу ярлычок.
Это легко. Я знаю три слова, три массовых слова: "круто", "никак", "отстой". Ими можно
пометить любое произведение искусства. Искусство сумеет целиком разместиться в
нала-доннике делового человека.
Троичная система восприятия - феномен отнюдь не лексический. То же самое можно
сказать и внятно: "получил огромное удовольствие, спасибо автору" - "румян пирог, да
начинка сыра" - "что за чепуху люди пишут, я зря потратил свое бесценное время". Иная
мера, а базис прежний. Ничего от этого не изменилось. Проще изобразить три рожицы: улыбку,
равнодушие, негодование.
Оценка - смайлик. О чем тут рассуждать, действительно? Сказал "класс!" - "не катит"
- "фигня!", и друг тебя понял. Выдал что-то вроде "неотразимый сюжет, но смазанный
финал", а друг тебя по шее: не грузи лишку в голову, голова не безразмерная.
Смайловый стиль общения, принятый в современном мире, удобен, как фаст-фуд. Ярлыки
вместо мыслей, лаконизмы вместо оборотов речи. Речь, лишенная оборотов, становится
похожей на лай. С этим приходится мириться: многослов-ность нынче не в моде. В духе
времени - шаблонные иконки на десктопе рассудка. Рожденные культурой комиксов и ани-мэ,
они позволяют обходиться без картин, панорам и прочих живописностей.
Оценка - константа, сумма неравноправных впечатлений. Смешав цвета, получим
отсутствие цвета. Оценки можно множить, добавляя промежуточные градации, но от этого
шкала не перестанет быть одномерной. Чтобы что-то сказать, придется отбросить ярлыки.
Что ж, отбросим. Начнем строить причудливые многомерные вектора: "речь чудо как
хороша, персонажи живее всех живых, но не все ясно, отсутствует перечень используемых
заклинаний, и за зеленеющими над Студной деревьями не видно леса на той стороне". А
толку-то? Почитаешь подобные вердикты, пожмешь плечами, да и забудешь.
В читательском деле результат зависит от того, кто решает задачу. Ответы, которые дает
книга, представляют собой отклики на читательскую пытливость. Решение может быть грубым,
оценочным. Но читающий должен хотя бы попытаться выразить его в собственных функциях, в
своей системе координат.
Книга - саженец, читатель - садовник. От него все зависит.
С тем и начнем.
"Пентакль" - произведение трех соавторов, детище пятерых хорошо известных
фантастов. Здесь нет арифметического парадокса: сразу два автора едины в двух лицах.
Читатель догадывается, что киевлян Марину и Сергея Дяченко привела к общему знаменателю
(и к одной на двоих фамилии) великая комбинаторша Судьба - и не просто так, от каприза, а с
умыслом: захотелось ей интересных книг о себе. Читатель осведомлен о том, что харьковчане
Дмитрий Громов и Олег Ладыженский, превращая сложение в умножение, дают в сумме Генри
Лайона Олди, одного из самых интересных авторов всей русскоязычной "постсоветщины".
Читатель не спутает харьковского писателя Андрея Валентинова с харьковским критиком и
публицистом Андреем Шмалько (даром что один и тот же человек носит обе эти личины), -
тут мы наблюдаем редкий случай деления, при котором две половинки равны двум целым.
Наконец, читатель давно привык к тому, что эти мастера фантастики то и дело предлагают ему
нечто совершенно новое, не имеющее аналогов. Примером может служить их совместный
роман "Рубеж" - головокружительная книга, содержащая множество емких образов мощности
"алеф", возведенных в мистическую степень посредством Торы и книги "Зогар".
Древнееврейские книги мудрости здесь отнюдь не "обои", не красочная подложка, а "окошко",
сквозь которое по-новому виден мир, и к тому же самый настоящий "движок" истории.
"Пентакль" - следующий проект этой фантастической пятерки. И вновь неожиданность:
формально перед нами сборник рассказов. Но чем дальше читаешь, тем очевиднее становится
общность тем и преемственность сюжетов, населяющих книгу. Темы развиваются, сюжеты
перекликаются, и рассказы потихоньку превращаются в главы. Авторы верны себе. Они вновь
идут на эксперимент, тем самым подставляясь под обстрел аудитории, ожидающей "того, что
было пять лет назад, только круче". Потом-то и привыкнут, и оценят по достоинству...
Потом. Когда смена лун смоет разочарование. Когда уляжется внезапная обида.
Читатель! Разочаровывайся. Обижайся. Я тебя хорошо понимаю, хоть и строю из себя
продвинутого. Я тоже гасил в себе это чувство. Есть в нашем неприятии авторского
"непостоянства" что-то от ревности. "Не для меня написано! Он стал писать для кого-то еще!"
Пройдет время, между вами снова установится понимание, наберет силу резонанс, и ты
сделаешь вывод: писатель, точно так же, как и мы с тобой, не какая-то там словотворящая
константа, а сложная функция времени - живой человек. И пишет он в общем-то для себя
одного... Точнее - из себя одного. Без уступок чьим-то пожеланиям. Иногда автор опережает
нас, иногда отстает, но движение никогда не прекращается. Идет оно всегда в одну сторону: от
убегающего за спину "сегодня" к приближающемуся "послезавтра".
Нет, конечно, раньше и деревья были выше... Но другие. Они уже не плодоносят. Зато
тогдашний саженец, смотри-ка, роняет яблоки прямо в руки.
"Пентакль" - эксперимент, роман в новеллах. Презентация Миргорода состоит из
тридцати эпизодов, организованных в боевые звенья. Пятерки-клинья ориентированы на
конкретные цели, отраженные в заголовках: "Пентакль упрямцев", "Пентакль страстей". Это не
означает, что первые пять рассказов повествуют об упрямстве. Это означает, что упрямство,
характер здесь существенная черта, без которой не обойтись героям.
Хорошо заметно, что авторы играют в командную игру.
(Примечание:От авторов "Пентакля": "Мы хотели бы добавить, что примерно треть
новелл из всей тридцатки рассказов "Пентакля" написана в самых разнообразных сочетаниях
соавторства, какие только возможны в нашем многоликом случае. То есть каждая третья
новелла написана совместно - от "двойного" соавторства до полного "пентакля".) Некоторые
истории вне совместного повествовательного пространства теряют смысл и смотрятся главами
любопытной книги, которую лучше читать целиком. Иные, взятые по отдельности, могут
показаться затянутыми. Ну, сюжеты бывают и в абзац, вроде пилюли: глотнул - и порядок.
Только не утомляйте меня рассуждениями о вкусе и пользе, я предпочитаю блюда таблеткам,
вот и все. Немало тут и самодостаточных историй. Эти обособленные, полные - ни добавить,
ни убавить - смысловые решения вроде бы и не нуждаются в граничных условиях, в привязке
ко всему остальному. Но хор солисту не помеха, были бы голоса в гармонии меж собой. И
звучание мощнее, и каждый свою партию не на пустом месте ладит.
Мир, данный нам в тридцати новеллах, расположен в знакомом уголке вселенной.
Гоголевские места, двадцатый век. Давние корни, памятное время. Миргород - един. Истории
с продолжением, сквозное действие, все новые этюды на той же доске. Преемственность
путей-дорог, перекличка времен. Возвращаются уже знакомые персонажи, меняются внешне и
внутренне, проявляют новые черты характера, спорят с собой вчерашним. Сшибка перспектив,
стереометрическая смена точек зрения...
Три пары рук, шесть пентаклей, все рассказы-пальцы соприкасаются - а каждый на
своем месте и сам себе хозяин. Три автора. Тридцать рассказов, связанных воедино.
Магический "Пентакль".
III. ЛИТЕРАТУРА
О, удивительная игра Судьбы!
Петроний Арбитр. "Сатирикон"
1.1. "БАШТАН"
"Пентакль упрямцев" - о тех, кто живет наперекор всяческой чертовщине.
Есть над Студной заколдованное место. Растут, соком наливаются, манят мальчишек
большущие, сладкие-пресладкие арбузы. Подмигивают, да в руки не даются. Гиблое место,
запрет на нем. Мертвые там, под баштаном. Мертвяков страшный немец, панский
управляющий, с того света вызывает!
Кто запретный плод сорвет, тот казаком растет. И выпадет смельчаку испытание...
Выстоишь ли, Омелько?
Будь хлопец сам, отдельно от всех, - не выдюжил бы, укатился перекати-полем прямо в
пекло. Нечистому сгубить одинокую душу проще, чем сломать молодое деревцо. Да не
перевелись еще богатыри, хоть и поседели от долгих лет. Дед Мамай черту не брат. Дед -
колдун из ветеранов. Он помнит времена и посуровее. Чубатые рождены нечисти на погибель.
Тут память, деликатно улыбнувшись, отходит от трех геройских ночей. Взамен я вижу
птичью кладку в густой крапиве, седого и лысого Мамая, пыхтящего трубкой в курене,
голубоглазого рыжего немца, у которого все не как у людей, и отца хлопчика, трогающего
колоски: не пора ли косить? Я слышу мольбу о хлебе...
Сказка правдой сильна. Так и жили прадеды - в трудах праведных, нечисти назло.
Характер имели!
1.2. "БОИ БЕЗ ПРАВИЛ"
Здесь тоже характера предостаточно. Этот страшненький мир - не где-то в параллельных
пространствах, а рядом, на знакомых улицах. Искаженные люди живут бок о бок с нами.
Искажение - притаилось и отомстило. Однажды, внезапно, все "рассыпалось острыми
осколками безумия, и один из осколков вонзился Анке под сердце". Мирную драчунью "просто
и страшно" убивает ветеран войны - одной из нынешних войн без правил. Бумбараш -
лишний человек, мертвый человек, жертва опоэтизированного сумасшествия. Ни
краснобай-патриотизм, ни парадные стяги над войсковыми колоннами - ничто не затмит в
цинизме подмену извечного волчьего "убей!" красивой и пламенной командой "Огонь!".
Вовкулак загрыз волчонка. Живой мертвец нечаянно и одноразово нашел применение
своим навыкам. Но подобным баловством жажды не утолить. Душа требует серьезной работы.
Профессионал должен знать, что перед ним - враг.
Он убивает себя самого.
Для героев рассказа жить - значит драться. Их уход во тьму "послесмертия" связан не
только с абстрактным и мистическим зовом зла, но и с конкретным (и притом не менее
мистическим) умением госпожи Реальности развести людей по предначертанным кругам.
Нетривиальный сюжет приводит к закономерному исходу: и убийцы, и их жертвы чужды
нормальному мироустройству, но их жуткое внемирье изредка, пускай даже раз в четыре года,
выплескивается из ада и перемешивается с явью.
От этой отравленной насилием яви нам, мирным-благополучным, не откреститься. Еще
одна жертва искажений - Макс, "существо безобидное и возвышенное" - осознает сей факт,
по собственной глупости угодив в переделку. Переделали беспечного... Учись побеждать,
Макс, иначе быть тебе всю жизнь мертвым, битым и никаким. Учись хотя бы после смерти,
если до того не успел.
1.3. "ЧЕРТОВА ЭКЗИСТЕНЦИЯ"
Жизнь чертячья - она, известно, собачья. У кого в раю прописка, тому жить легко и
празднично. А кочегары подземелий из века в век вертятся как умеют. Все сами, своими
рогами, собственным умишком! Особенно собачьей делается жизнь, когда у власти свои же,
лукавые. Глазом не моргнув, оболгут и в расход пустят - вертайся в пекло, бесово отродье!
Одно осталось хитрому чорту: луну с неба свести.
И настала тьма, да темнее не стало. И сделал рогатый парубок партийную карьеру, и
постиг относительность зла, и стал, незнамо как, частью той силы, что вечно жаждет крови и
вечно творит рождественские сказки. Или наоборот? А, всяко бывает.
Господа и дамы, добро становится добром не в отсутствие зла, а как раз в его
присутствии, вот и весь сказ. Оно вроде светляка: при фонарях и не заметишь, а во тьме
кромешной очень даже помогает. Хоть и ненадолго, хоть и краденое, а все легче жить.
Молодец чертяка! Наш человек. Мутузиться под ковром, заваливать и удушать любой
наш встречный-поперечный умеет лучше всякого Калигулы. Выучились. Исторический путь
такой - заваливать и удушать. Оттого и понимаем как родного бедного беса, ушедшего во
власть, - пусть земля ему будет пухом, а злыдням сковородой!
1.4. "КАРТОШКА"
Сглаз может заглянуть в любое окно. Родной дом станет тюрьмой, когда у порога
ждет-облизывается клыкастый чертяка. Хорошо бы этот сглаз - с плеча да в глаз, только не
возьмешь черта силой.
"Я обнял сестру (кажется, она плакала), и мы вышли из дома. Мне стало грустно; я
запер покрепче дверь и бросил ключ в водосток". Вот как бывает. Не так надо, надо
по-другому: навстречу и ни шагу назад. С автоматом или лопатой, с ручной гранатой или
разрывной картофелиной - без разницы. Важно не чем, а как.
Как избавиться от сглаза? - взять и прибить его к двери, за которой прошлое.
"Дрянь какая-то снилась", - повторяет свой ответ Богдан, выпуская на улицу жену и
ребенка. Лишь один он помнит, как все происходило в первый раз... вернее, как все могло
произойти. Остальные не видят никаких шрамов на прооперированном времени. Остальные
прикрыты Богданом.
Не так страшен черт, как страх перед ним.
1.5. "ОБОРОТЕНЬ В ПОГОНАХ"
Тут все взаправду. И никаких спецэффектов. Киношные страшилки о молодых людях с
гипертрофированными клыками (взывает луна: подъем! - чу!) вдруг воплощаются в
обыкновенном лейтенанте ГАИ, ввергая доктора Величко в философскую прострацию.
Хорошо хоть спирт под рукой.
Название и начало рассказа - лукавая подсказка. Кто злодей? - да вот же он, перед
глазами! Чего хорошего ждать от мента-перевертыша? А сюжет исполняет классическое сальто,
а подозреваемый оборачивается героем... Светлый образ гаишника, хорошего правильного
парня, желающего отрезать себе что-нибудь лишнее, мешающее стать человеком и капитаном,
полон оптимизма и лучится верой в истинно христианские ценности. "Ну, с богом!" - говорит
он, намереваясь превратиться в волка. И - превращается! Поступок "оборотня в погонах"
убедительно доказывает: иной подвиг можно осуществить, лишь вконец озверевши.
Втиснувшись в личину зверя, вовкулак Сиромаха отважно загоняет в собачий питомник двоих
бесов - нет, не бесов, не оборотней, людей! - которые "не только насильничали, но убивали и
ели".
Заметим, прищурившись: тут снова все переворачивается вверх тормашками, доберманы
получают "премию", волк - медаль, зато погибших от собачьих клыков поминают не
по-христиански, а - по заслугам.
Уничтожать отморозков - богоугодное дело. Вот вам и добро под руку со злом.
2.1. "БУРСАК"
"Пентакль страстей" открывается новой историей философа Хомы, в давние годы
загубленного панночкой-ведьмой. И на том свете не нашел он покоя! Нашли, откопали, из
земли подняли. В нового Вия превратили. "Со вторым рождением тебя, товарищ Бурсак!"
Трагедия человека, из которого делают зомби, неотделима от трагедии народа, из
которого хотят сделать зомбированную армию строителей "светлого будущего". Нет больше
усмешки, нет лукавого черта, обдурившего повелителей пекла. Осталась неизбежность
Дьяволиады. Мир разделен на своих и иных, но, по дьявольскому закону, последних не
становится меньше - их ряды пополняются бывшими своими.
Женщины, дети - всех земля приютит. Чем больше ведьм сжигает инквизиция, тем
больше их обнаруживается - безумных, страшных, нуждающихся в очищении огнем. Нужно
быть бдительным, стойким, железным от штыка до век...
Их уж и в живых-то не осталось, наших дедов и прадедов, великих строителей великой
державы. Они спят и видят сны о Царстве Свободы - свободы от бесовщины, оставшейся за
оградой, не способной войти в обретенное Царство или хотя бы разглядеть его кресты и
воздушные замки. Но там, в петле времени, в Миргороде своей памяти они с прежним
энтузиазмом строят чудесное эфемерное будущее. Деды и прадеды верят в завтрашний день...
Вий изредка смотрит на них, энтузиастов. Присматривает. Работа такая.
2.2. "САТАНОРИЙ"
Здесь совсем иная аура - ужаса нет, есть только его предчувствие. Безличное зло
присутствует, не проявляя себя. Вот-вот начнется страшное... нет, снова пофартило: страшное
откладывается еще на год. Нужно быть готовым к нему, но, пока не пробил час, можно жить не
тужить.
Таинственный Сатанорий маскируется под санаторий "с жизнеутверждающим названием
"Ладушки". Словно на поклон к Сатане, едут люди на отдых. Или, наоборот, за индульгенцией:
знают, что им воздастся удачей и радостью. Завтра будет лучше, чем вчера. А между "завтра" и
"вчера" лежит нервный день и безумная ночь, которая с каждым заездом все неохотнее
уступает место рассвету.
"Последнее мероприятие называлось "Кому за полночь".
Притягательность игр с собственным подсознанием знакома, наверное, каждому человеку.
В каждом припрятана вулканическая, адская сила, с которой нужно считаться. Осознанное
отношение к своим демонам можно лишь приветствовать, так? В общем, ничего из ряда вон
выходящего, обычная психологическая разгрузка. Экспресс-метод.
Кормежка вечно голодного Зверя, скованного цивилизацией и культурой, выглядит
вполне логично. Киньте волку кость, он и успокоится. Одно настораживает: экскурсы в
запределье даже в описанном, вполне цивилизованном варианте вызывают у экскурсантов
привыкание. Растет тяга к умело дозированному ужасу, за которым ждет освобождение.
Крепнет условный рефлекс, ворочается в своем подземелье недокормленный Зверь...
Разделив тьму и свет, помни, что отныне и навсегда половина вечности - ночь.
Вот что вычиталось между строк.
2.3 "СОСЕД"
Тем временем на страницах книги снова появляется колдун-немец. Вселяется в
купленную квартиру гнусным вампиром, сосущим жизненные силы соседа. Сосед, надо
признать, рохля редкостный. Вампиры - они умеют жертву вычислять. "Как ужасен этот мир,
посмотри!" - смотрит. В потолок в основном...
Зародыш депрессии, рожденный уходом любимой женщины, разрастается, становится
монстром, пожирающим Артема изнутри. "Мягкотелый, наивный, он такая же бездарность, как
наиничтожнейший из студентов..." Так и есть. Кус жизни коту под хвост из-за каких-то
шептаний за стеной! Вот если бы колдун грозно простирал руки к стенам, завывая "блиц, Криг!
хэнде, Хох!", а с кончиков пальцев срывались черные молнии, оплавляя обои, - о, тогда бы я
проникся, поверил в его страшную силу и не стал бы спрашивать себя: "Да что за напасть такая,
почему Артем не может встряхнуться, дать отпор?". Но, признаться, я никогда не видел
подобных спецэффектов...
А вот мистику, беспричинно оплетающую человека, видеть доводилось.
Рассказ намеренно реалистичен: ни единым словом здесь не упоминается колдовство.
Есть лишь мистика - ее и в жизни предостаточно. Сводят тихие черти людей с ума. Поди
разгляди их. Черти умеют не подставляться под свет... Артем тонет в одиночестве. Пропадает в
бессильной тоске.
Пока однажды не восстает.
Толчком послужил страх - не за себя, за маму. Этот страх в какой-то момент стал
сильнее привычного ужаса перед жизнью, перед действием. Клин клином вышибают.
Поучительный рассказ, между прочим. Будучи прочитан в нужное время, может служить
антидепрессантом. Кому неведома депрессия, пусть бросит в меня пару камней, я и уклоняться
не стану. Несовершеннолетних прошу не утруждать себя.
2.4. "ВЕНЕРА МИРГОРОДСКАЯ"
"Но так ее больше в книжках величали, а меж собой шептали иначе - Венера
Проклятая". Не она ли собственной персоной вселяется в девчат, кружащих головы казакам?
Не она ли убийца? "Ох, интересно мне стало! Словно не наяву все, словно книжку читаю про
Ника Картера или про самого Шерлока Холмса".
Этот фантастический детектив любопытен тем, что первая же версия так и остается
единственно приемлемым толкованием происходящего. Загадка не в том, кто и зачем козни
строит, а - как. Черт знает как! Колдовство, сглаз, бесовский беспредел у заколоченной
церкви. Раздольно чертям в краю, где схоронена страшная панночка, знавшаяся с Вием!
Ну, страсти! Боязно мне. Полюбил - душу сгубил. Жуткая перспектива.
Предсказуемая развязка гарантирует неприкосновенность тайны и в дальнейшем. И
правильно. Обилие бесовщины, возникшей в окрестностях Миргорода добрым людям на
погибель, заставляет думать, что от скарба ничего хорошего ждать не следует. Пусть лучше под
землей остается, на привычном месте: у заколоченной церкви, подле любвеобильной панночки.
Тайна скарба так и не появилась на свет. И не появится. Ведь рассказчик, ясно, не жилец.
Влюбится он в журналистку на всю оставшуюся жизнь - недолгую, но уже нескучную.
Влюбится, никуда не денется... От же клятые бабы!
Кранты деду-рассказчику, однозначно. Зацелуют. И отпоют.
Сам виноват. Кто его за язык тянул? Болтун - находка для черта.
2.5 "ДЕНЬ МЕРТВЫХ В ДОМЕ КУЛЬТУРЫ"
В Ольшанах, в бывшем крепостном театре, вершится искусство для мертвых. Живым оно
до лампочки. Зато загробный зритель занял здесь лучшие ложи. Реквизиты прошлого столетия,
жутковатые, хорошо сохранившиеся мостики на ту сторону
...Поділитися у соцмережах
