Жанр: Электронное издание
Pentacle
... спасенной, окрутили.
Ну и меня, отставного вдовца, с Мариной Игнатьевной в сельсовете расписали, гражданским
браком. Хозяйка справная оказалась, борщ живо освоила, галушки, котлеты, а мне больше и не
надо. Из села ни ногой - боится. По вечерам у Горпины лясы точит, науку перенимает. В
четыре руки рушник доят, в два рта заговоры кладут.
Ребеночка ждет.
Быть Мыколе с новым дядькой.
А мне ночами Велиар сниться взялся. Скучный, битый. Без пиджака красивого. Сука ты,
дед, - ругается. Подставил меня. Ага, соглашаюсь. Подставил. Ты властью дарил, я тебя на
власть и купил. В таких делах без подставок никак нельзя. Власть взять - полдела. Удержать
- полдела с осьмушкой. А вот так отдать доброй волей, чтоб потом и взять, и удержать, и с
барышом остаться, - здесь нам, казачьей крови, никакой сатана в подметки не годится. Слаб,
чертяка, в коленках.
Короче, будешь в наших краях, заходи.
Борщом угощу.
ПЛАМЕННЫЙ МОТОР
1
Жил-был Сенька Бурсак по прозвищу "Джип Чероки".
Жил он под голубым небом двадцать лет без малого, а был телом статен, обличьем хорош
и в придачу блондин. В семействе Бурсаков льняные кудри не в новинку, особенно у мужиков,
погубителей девичьей скромности. Да только у Сеньки это дело на редкость хорошо вышло -
длинно, пышно, с волной. Пожалуй, в сокрушении его молодой биографии кудри сыграли не
последнюю роль, но речь о том позже начнется. А сейчас давайте покрутим щурам хвосты для
затравки.
Любил младой Сенька отца, Федора Тимофеевича, знатного токаря шестого разряда.
Любил и мать, Наталью Проко-фьевну, библиотекаршу в 7-й детской библиотеке им. О.
Кошевого. Бабушек-дедушек любил, старшего брата Валентина, забритого в погранцы и
оставшегося на сверхсрочную, рубежи охранять, младшую сестренку, Катьку-егозу, сопливую
ябеду из седьмого "Ж". А пуще всего любил юный Бурсак родного дядьку по отцовской линии,
Степана Тимофеевича, лабуха-трубача из оркестра под руководством ударника Зямы
Рубинчика, что при местном ДК обретался. Души в нем пацан не чаял, в музыканте. Нарочно на
свадьбы-похороны бегал, где дядька со товарищи "Лимончики", "Заветный камень" и
трагического Шопена наяривал.
Приобщался к высокому.
От широкоплечего, громогласного Степана Тимофеевича пахло праздником. Сенька
визжал, когда трубач бросал его к потолку или к самому небу, если дело было на улице, а потом
тесно прижимал к колючему пиджаку. Труба дядюшкина сверкала золотом, дыхание тянулось
драгоценной звонкой нитью, здоровье позволяло на втором литре без запинки сла-бать "Костю
с Пересыпи" соло, и даже руководитель оркестра, корифей провинциального джаза Рубинчик,
говорил оркестрантам, указывая на бодрого лабуха:
- Ша, шлемазлы! Вам до Степы, как до Киева раком!
А потом трижды плевался через левое плечо - от сглазу.
В восемь лет, сдавшись под напором отрока, родители определили Сеньку в музыкальную
школу "Веночек", что на улице III Интернационала. Злые языки, особенно из числа знакомых с
преподавательским составом, давно перекрестили сей храм муз в "Виночек", а то и в
"Шиночек", но Сеньку это не остановило. От многих учителей пахло праздником, как и от
дяди-любимца, - значит, правильное место. Отсюда прямой путь в счастливое будущее, то
есть в ЗАГС или на кладбище. Только не клиентом, женихом или жмуром, а лихим дударем,
сокрушителем сердец.
Приехав на побывку, старший брат Валентин одобрил выбор семьи. Даже напророчил
великую судьбу - службу в духовом оркестре ордена Ленина Высшей пограничной школы,
лучшем из военных духовых оркестров.
- Терпи, казак, атаманом будешь! - сказал Валентин и тут же поправился: - В смысле
дирижером!
А через плечо сплюнуть, как делал мудрый ударник Зяма, забыл.
Ну и сглазил, конечно.
Вместо трубы Сеньке купили виолончель. Подержанную, старую, с залатанной трещиной
и облупившимся лаком. Труба стоило неподъемно дорого, даже при содействии дяди Степана
Тимофеевича, а у соседей Чмыховых дочка забеременела в пятнадцать лет и бросила музыку со
всеми вытекающими. Соседи Чмыховы рады были сдыхаться от мебели со струнами за
бесценок, а тут такое счастье, как семья Бурсаков! Поторговались и ударили по рукам.
Чем плюнули Сеньке в самую душу.
Три года, плача и стеная, сидел юный Бурсак на стуле, неприлично раздвинув ноги, и
терзал смычком корявую тушу ненавистницы. "Сельский танец" Рамо, "Вокализ" Рахманинова,
"Прялка" Поппера. Звук у "вилыча", как прозвал Сенька толстую заразу, выходил не в пример
золотому пению трубы - гнусавый, хриплый, низкий, словно у носорога. Малец никогда не
слышал, как ревет (ухает? хрюкает9 мычит?!) носорог, но искренне полагал, что именно так. И
вел свой последний, свой решительный, свой безнадежный бой на всех фронтах. Три года
пилил гадских родственников, скандалы учинял, подзуживал бабушек-дедушек. Пять раз
начинал голодовку и пять раз бросал на середине - очень кушать хотелось.
И однажды добился своего.
- Вот, Степа! - сказал Зяма Рубинчик ухарю-трубачу, Сенькиному дяде. - Помни мою
доброту, чувак!
- Вот! - сказал Степан Тимофеевич родному брату Федору Тимофеевичу, знатному
токарю шестого разряда. - С тебя бутылка!
- Вот! - сказал Сеньке веселый, раскрасневшийся папаша, приговорив с братом
бутылку, и еще одну бутылку, и еще полбутылки под редиску, чеснок и "бородинский"
хлебушек. - Дуди, обормот!
- Вот! - сказал Сенька и показал дулю злой судьбе. - Выкуси!
Так Бурсак перебрался с виолончели на трубу, и жизнь его напомнила праздник.
Даже пахло от жизни знакомым образом.
По окончании музыкалки Сенька в консерваторию идти не захотел. То ли видеть себя
"консервом задрипанным", как сказал Зяма Рубинчик в приватной беседе, претило Сеньки-ной
гордости, то ли перспективы показались мизерными для юных амбиций. Пошел Бурсак на
Бурсацкий спуск, что катится кубарем вниз до самого Центрального рынка, сдал документы и
спустя месяц обнаружил себя на спуске-однофамильце студентом Академии культуры, опять
же прозванной злоязыкими доброжелателями Академией культуры и отдыха. Отделение,
значит, руководителей самодеятельных духовых оркестров, культурно-просветительный
факультет.
Культура Сеньке понравилась до чертиков.
А просвещенье - и того больше.
Два года катался как сыр в масле. Дудел в дудку, зевал на лекциях, девок портил или
улучшал, смотря с какой стороны на девку смотреть. Зачеты-экзамены сдавал ни шатко ни
валко Наладил нужные знакомства, к людям подходил весело, но с уважением; люди платили
озорному, лукавому хлопцу ответной симпатией. Подрабатывал в Зяминой команде, радуя
мать-отца финансовой самостоятельностью. Обзавелся прозвищем "Джип Чероки" - матерно
ругаться не любил, а посему там, где иной вставил бы "Твою мать!" или чего похлеще,
позабористей, вставлял безобидное, но вкусное:
- Ать, джип-чероки, разрули малина!
В сентябре, на третьем курсе, отправили студента Бурсака в окрестности райцентра
Ольшаны, в село Терновцы, на сель-хозработы. Такой, значит, себе месяц смычки города с
деревней.
Там Сенькино счастье под откос и ушло.
"Лазик" тормознул на краю села и уныло чихнул.
Трехэтажная, как брань зоотехника, домовина общаги навевала отчаяние. Серый, в
морщинах и складках, бетон был похож на шкуру дохлого слона. Крышу венчал косой
православный крест телеантенны - насест воронья. Разевая клювы, птицы хором глумились
над городскими байстрюками.
Студентов встретили пыль и запустение. В комнатах из всей мебели обнаружилась лишь
паутина по углам. Даже вездесущих монстров - панцир-кроватей со скрипучей сеткой - и тех
не было. Озадаченный руководитель открыл сезон охоты на коменданта, а молодежь, пользуясь
отсутствием начальства, прямо на крыльце откупорила прихваченные в дорогу
"огнетушители".
"Агдам" - это хорошо, - думал Сенька, употребляя из горла законную порцию
портвейна. - И до самогона местного доберемся, никуда он, джип-чероки, не денется. А вот
как тут, интересно, насчет девок?"
Бурсак однозначно намеревался превратить смычку в случку. Воображение рисовало
ядреную и податливую деваху, ночь, сеновал, в прорехи крыши хитро подмигивают звезды,
шепча на общегалактическом: "Дас ист фантастиш!.." Даешь разнузданную эротику на лоне
природы!
А иначе какого рожна было сюда ехать?
Спустя час объявился руководитель, волоча за собой коменданта. Деда словно за шкирку
извлекли со съемок какой-нибудь "Поднятой целины": куцый пиджачишко, широченные
галифе времен батьки Махно, сапоги "гармонью" и антикварный картуз набекрень. На лацкане
дедова пиджака сиял орден Трудового Красного Знамени. Сенька и не подозревал, что
подобные экземпляры еще топчут нашу грешную землю.
- В конце концов, Николай Гаврилович!., мы не намерены!., мы настаиваем...
- Угу, настаиваем... на корочках, на облепихе... - невпопад отзывался старый хрыч.
Гремя ключами, комендант открыл кладовку. Напялив очки с дужкой, скрепленной
изолентой, начал строго по списку выдавать: кровати (быльца - отдельно, сетки - отдельно),
полосатые матрасы, ветхие простыни и наволочки, одеяла, подушки, хромые стулья,
тумбочки...
Обустройство быта заняло все время до обеда.
Голодные и веселые, студенты отправились в столовую. Работы сегодня, как разузнал
пронырливый Тоха с методического, не предвиделось, и народ живо настроился в до-мажор.
Обед "по-селянски" вызвал желудочный экстаз. Наваристый борш с ломтями говядины,
безумных размеров миска, где плавал в жиру гуляш с картошкой, стакан сметаны из чистых
сливок, белых, как вишневый цвет, и ягодный компот. В раю, пожалуй, кормят проще.
Набив животы, культуртрегеры со вкусом выкурили по сигаретке.
- Аида? - спросил Тоха, горя любопытством. Народ согласился.
Из здешних достопримечательностей удалось осмотреть сельмаг "Продукты", где
хранился стратегический запас вермишели и коньяка "Десна". Через дорогу от магазина куры и
гуси квохтали под запертым на замок амбаром с вывеской "Клуб". Двери амбара украшал
декрет местной власти, написанный от руки:
"Танцы у понедилок, середу та п'ятныцю з 20:00. Драцца на вулыци!"
Рыжий кочет наседал на черного, подтверждая ситуацию.
"Здесь и будем девок окучивать, - решил Сенька. -
Главное - на улицу поодиночке не выходить, чтоб не драцца. Иначе местные рожу
начистят..."
Вернувшись в общагу, Бурсак до ужина продрых без задних ног, копя силы для грядущих
подвигов на ниве секса. И снилась Джипу Чероки девушка его мечты. Не девка, не телка, не
чувиха или бабец - язык не поворачивался оскорбить мечту противным словцом.
- Пойдешь со мной? - улыбнувшись Сеньке, спросила мечта.
- Да! Да! Пойду! - вострубил Джип Чероки... И проснулся от дружного хохота.
Оказалось, пока он спал, в комнату заявился комендант.
- Ну шо, хлопцы? Хто из вас по бабской части главный угодник?
Соседи дружно указали на спящего Бурсака.
- Значитца, тебе, белявый, и работать с ихней братией, - решил дед. - Коров пасти
пойдешь.
Тут-то Сенька и завопил со страстной истомой: "Да! Да! Пойду!"
В пастухи, кроме Сеньки, определили Тоху-проныру и Валерку Длинного. Остальных
подрядили рыть котлован под новую школу, так что троице выпал счастливый билет. Жаль,
танцы накрывались медным тазом - жить пастухам, как сообщил вредный дед, придется
отдельно, на хуторах. Оттуда до скотофермы и пастбищ ближе.
- Не печалься, Джип! У тебя телок будет вайлом! - подначивали остряки. - Ты их
кнутом, кнутом - и в кусты...
Отужинав, парни под руководством неутомимого коменданта вышли за околицу.
И побрели в степь.
Шагать вдоль проселка, плохо различимого в сумерках, пришлось далеченько. Лямки
рюкзака, собранного впопыхах, быстро натерли плечи. Раздражал дед: фыркая в усы, он без
продыху бубнил о люцерне, товарище Троцком, своем внуке Мыколе, названном в честь
деда-орденоносца, яблоневом саде, куда коров гонять не след, какой-то бедовой Гальке,
которой только попадись на зубок... Наконец Тоху, обессиленного дедовой болтовней,
оставили на попечение дородной молодицы, а Длинного вверили заботам пасечника, похожего
на столяра Джузеппе Сизый Нос. Бурсак плелся за комендантом, завидуя приятелям. Одного,
глядишь, хозяйка пригреет, другого пасечник медовухой как пить дать угостит. А ты топай
незнамо куда...
Впереди, зеленый и дохлый, мелькнул свет в окошке. Лишь подойдя вплотную, Сенька
разглядел избу-раскоряку, огороженную косым плетнем. Колья украшали горшки и лаковые
макитры. Ветер качал в окне прозрачную от ветхости занавеску, выкрашенную в цвет болотной
ряски.
- Отчиняй, Никифоровна! Постояльца тебе привел, как обещался...
Дверь отворилась с душераздирающим скрипом.
- Ты б еще в полночь заявился, Мыкола! Добрые люди спят давно...
На пороге возникла дряхлая, но вполне бодрая карга, грозя деду клюкой.
- Не лайся, старая. Хлопцу повечерять надо было? Ото ж...
- Знамо, мужикам бы только жрать! Чай, и сама б накормила... Эй, бурсак, чего
топчешься? Заходь в хату...
Карга оказалась шустрой не по годам. По горнице шныряла мышью. Семена мигом стала
звать Сенькой, на кудри льняные косилась с одобрением и за десять минут ухитрилась
выпытать у ошалелого квартиранта всю биографию. Желая отвязаться от любопытной бабки,
Сенька сказался уставшим, закрылся в выделенной ему каморке и, забравшись под перину,
задремал.
Однако вскоре позывы "гидробудильника" погнали Бурсака на двор.
Луна зашла за тучу, серебрясь щербатым краешком. Тьма копилась вокруг, едва ли не
бросаясь под ноги. "Поди отыщи нужник!" - злобствовал Сенька. Не мудрствуя лукаво, он
подошел к плетню и облегченно зажурчал. Когда же повернулся к дому, застегивая ширинку, то
первым делом обнаружил два ярко-зеленых глаза.
Глаза изучали парня с нездоровым интересом.
- Брысь! - махнул рукой Джип Чероки.
Для обычной кошки глаза были великоваты. И расстояние между ними удручало, наводя
на малоприятные мысли. Сенька осторожно двинулся вдоль плетня. Если тварь останется на
месте, есть шанс обойти ее, быстро рвануть в хату и захлопнуть за собой дверь. Невидимая во
мраке башка зверя шевельнулась, следя за маневром квартиранта. Луна над хутором робко
высунулась из-за тучи, желая принять участие, и у Бурсака вырвался вздох облегчения.
- А, это вы...
Он чуть не добавил "старая дура", но вовремя прикусил язык.
- Напугали меня, джип-чероки...
Бесстыжая старуха, которой так не вовремя вздумалось любоваться естественными
отправлениями гостя, кивнула в ответ. Дескать, да, напугала. Вместо извинений она скрутила
мосластую дулю размером с добрый горшок и ткнула в Бурсака, каркнув во все горло. Что
именно, Сенька не разобрал. Хотел переспросить, но неожиданно для себя издал загадочный
трубный звук. Будто любимую трубу в глотку вставили, а потом завили винтом, на манер
валторны.
- У-у-у!
Едва пакостный гудок нарушил тишину ночи, скрутило Сеньку в бараний рог. Узлом
завязало, наизнанку вывернуло да оземь шваркнуло. Ни жив ни мертв, стоит Бурсак на
четвереньках. Моргает, ветры пускает, бурчит расшалившимся брюхом.
Это, значит, Сеньке так представляется.
А ежели из-за плетня глянуть, совсем другая картина выходит.
Воздвигся посреди двора иностранный монстр, чудо-юдо заморское - джип
"Grand-Cherockee". Смоляной лак крыльев в лунном свете блестит. Фары мигают, из
выхлопной трубы сизый дымок курится. Вместо сердца - пламенный мотор. Бьется ровно,
мощно, силушки лошадиные табунами гоняет. Лампочки на приборной панели мерцают, словно
огоньки покойницкие на болоте-трясине. Манят-заманивают: прокатись, мол!
Застоялся железный конь без дела.
А карга старая и кочевряжиться не стала. Шасть за руль! - только дверца мягко
плямкнула, словно губа драконья. Сенька от наглости хозяйкиной благим матом заорал. С
перепугу, а больше от возмущения. Добро б оседлала, ведьма, а то ведь - стыдно сказать! -
внутрь тебя лезет! Вытряхнуть бабку из себя наружу не представлялось никакой возможности.
Карга же тем временем педаль газа по самые Сень-кины гланды утопила.
Видать, сто лет на иномарках по здешним буеракам гоняет.
Наловчилась.
И бросилась трава степная, чабрец-душица, навстречу.
Понесся Сенька Бурсак по бескрайней украинской степи, мыча бугаем-производителем.
Рассекли темень лучи галогенных фар. Завизжала от радости старуха-гонщица. Взлетает
машина на ухабах-колдобинах, мелкие камни в днище колотят - что ж ты творишь, зараза?!
больно! - кренит машину вправо-влево, словно катер на крупной зыби...
Поди разгонись по нашему бездорожью!
Был бы на месте "Grand-Cherockee" какой-нибудь "Мерседес" или "Шкода" - лежать
пижону в овраге. А джип-работяга ничего, держится. Впрочем, когда вырулила ведьма на
шоссе, вздохнул бедняга с облегчением. По ровному асфальту мчаться не в пример веселей.
Если б не старуха в потрохах, вообще б за счастье сошло.
Ага, жди от судьбы кукиша.
Свернула карга на раздолбанный проселок, а там и в лес.
Тут-то и взяла Бурсака злость. Сколько ж можно над человеком измываться?! Прям-таки
из себя вышел - эх, думает, бабка, ты только из меня выйди, устрою я тебе "Формулу-1"!
Намотаю на колеса, пикнуть не успеешь!
Никогда раньше не водилось злых мыслей у веселого трубача.
А нынче осерчал не на шутку.
Глядь - впереди опушка. За опушкой озеро маячит. Туман над водой висит, тени в
тумане хоровод водят. Выскочила карга из Сеньки, одежонку скинула, бесстыдница, и к озеру.
А ключ зажигания вынуть и забыла! Напрягся Бурсак, взрыл траву колесами. Злобу сердечную
в бак перелил, с ручника снялся, искрой пыхнул. Одно и успела подлая ведьма - обернуться.
Ох и врезал ей студент бампером, от души! Взлетела бабка в воздух куклой сломанной;
трижды, пока летела, перекувыркнулась. Упала у кромки воды, лежит, не шевелится.
Тени разбежались - от страха, должно быть.
Уж больно грозен ты, джип-чероки, Семен Бурсак!
Стоит Сенька на карачках, башкой кудлатой мотает. Нет колес, нет мотора - коленки,
сердце, родная печенка, "Агдамом" траченная! Сгинуло наваждение. Плюнул Бурсак с
чувством, встал кое-как и хотел было прочь идти. Да задержался. Подошел к воде, на
мучительницу глянуть напоследок, - и застыл соляным столпом.
Лежит на земле девушка его мечты.
В чем, значит, мать родила.
Двое тунеядцев, ранее судимых, известные павловской братве как Гоп со Смыком,
которые ранним утром угнали от "неотложки" джип "Grand-Cherockee", успели вовремя.
Явись угонщики раньше, их спугнула бы толчея возле клевой тачки.
Доктора и медсестры, изумленно галдя, извлекали из салона обнаженную барышню - в
обмороке, с подозрением на сотрясение мозга. Как барышня в таком состоянии вела машину и
зачем, уже добравшись до больницы, перелезла на заднее сиденье, где и отключилась, - этого
врачи понять не могли.
А Гопа со Смыком проблемы психованных девиц не интересовали вовсе.
Куда больше их интересовали башли, какие барыга Сум-чанин грозился отвалить за джип.
Не забивая себе голову всякими глупостями, они завели мотор и рванули по улице, а потом и по
проселку так, что только дымок закурился. Минут через тридцать Сенька Бурсак оказался в
хлеву, а Гоп со Смыком, по-быстрому раздавив шкалик, разделились: Смык остался курить на
крылечке, а Гоп поспешил к Сумчанину дать знать, что "товар готовый".
И стоял Сенька, уткнувшись погасшими фарами в щелястую стену, попирая ребристыми
колесами обильно унавоженный земляной пол. И думал... Чем джипы думают? Верно,
коробкой передач... И не думал даже, а так, грезил. И представлялась ему девушка его мечты
- прекрасное виденье, с глазами синими, как василечки во ржи, с лицом белым, залитым
кровью. Грозила пальцем, тихая, укоризненная: что же ты, Сеня, мечту-то предал?
Как барыга Сумчанин расплатился с угонщиками и не остались ли Гоп со Смыком
внакладе - история умалчивает; Сенька было задремал, стоя на четвереньках, когда дверь
хлева распахнулась и явился некто бритый, как девичья ляжка накануне танцев. И обратно в
Сеньку полез; Бурсаку вроде не привыкать, а противно - сил нет. Ну, думает, погоди у меня...
Выехали с проселка на трассу, набрали сто сорок, потом сто шестьдесят - взял Сеньку кураж.
Сто восемьдесят на спидометре, мошки на ветровое стекло намазываются, тополя вдоль дороги,
столбы, дома - все сливается. Пламенный мотор из груди рвется - еще, еще, скорей!
На переезде проскочили перед поездом - машиниста чуть инфаркт не хватил. А
стрелочник ничего и не заметил - так, мелькнуло что-то, может, джип, а может, в глазах
кружение после вчерашнего.
Оглянуться не успели - подъезжают уже к Киеву. Тут бритоголового мочевой пузырь и
подвел. Вышел из машины, и добро бы в кусты - так нет, вздумал отлить прямо на колесо.
Крутость свою, значит, застолбить по-собачьему.
Ну, Сенька с места взял сто двадцать - дым из-под колес. Остался крутой пацан стоять на
дороге - рот открыт, за ширинку держится. Сенька ему напоследок подмигнул стоп-сигналами
- и заржал, заревел мотором, заиграл клаксоном "Лимончики". Так расшалился, короче, что
едва пост ГАИ не пропустил.
А пост ГАИ - не шуточки. Скатился Сенька с обочины и перекинулся опять человеком.
Морду утер от налипших мошек. Сел, пригорюнившись, и думает: чего теперь?
Почти целый месяц носило Сеньку по Крыму. Никогда прежде моря не видел - как не
глянуть хоть одним глазком? Был в Новом Свете, в Симеизе, в Алупке, в Ялте, в самом
Севастополе. Приспособился деньги зарабатывать - станет на набережной и дудит себе
"Йестедей" и "Куда уходит детство". Кудри льняные на солнце выгорели, лицо смуглое, глаза
ясные, нескромные. Девки ему кидали деньги пригоршнями - так что хватало и на бензин, и на
пончики, и на портвейн "Массандра", который оказался не хуже "Агдама". Бархатный сезон в
том году удался на славу - жара, как летом. Днем в море купайся, ночью по дорогам мотайся,
хоть по горам, хоть по степи... Хорошо? А вот не хорошо.
Беда у Сеньки, болит мотор в груди. Вокруг девок - табуны, это тебе не село, это
всесоюзная здравница. Тут они все загорелые, в коротеньких юбчонках, в маечках на
бретельках, а на пляже так и вовсе в трусах и лифчике. Лафа, казалось бы, Сеньке Бурсаку. Да
только не может он на них смотреть, что на худых, что на толстомясых. Одно лицо стоит перед
глазами днем, перед фарами ночью. Одна картина - как она летела, бедная, трижды через
голову кувыркнулась...
А возвращаться страшно.
Три раза Сенька через горы переваливал и три раза обратно спускался. На четвертый не
выдержал; проскочил через Симферополь, как ревущая летучая мышь, выехал на трассу и
заложил на спидометре двести.
Вот и Ольшаны.
Вот и Терновцы, село заветное.
Подкрался тихо-тихо. Постоял под окнами общаги, слушая богатырский храп.
Наработались, видно, студенты, нагулялись с девками за месяц, завтра обратно в город - на
лекциях спать, дудеть и бренчать, нести в массы разумное, доброе, вечное.
Вздохнул Сенька - и покатил по степи проселком. Покатил с погашенными фарами, на
малых оборотах. Видит - впереди огонек зеленый, болотный. Стоит изба-раскоряка, над ней
утреннее небо светлеет и горит одинокая звездочка. Сенька совсем притаился, железным
брюхом к земле припал...
Тут дверь - скрип. И бочком, будто крымский краб, помятый детишками, выходит
старуха. На голове платок намотан так, что лишь кончик носа виднеется. Идет - охает, за
поясницу держится. Хромает, ногу подволакивает. Нет, не в добром здравии карга.
Пошла старуха в сарай, чем-то там загремела, запричитала невнятно; у Сеньки сердце от
страха зашлось. Видит - а у калитки лежит его рюкзак неразобранный. Лежит, будто нарочно
дожидается.
Сенька за лямку хвать - и деру. Через всю степь человеком бежал - легкие-то могучие,
трубой тренированные, да и здоровьем Господь не обидел. Прибежал к общаге вовремя -
студенты толпились перед крыльцом, все румяные, загорелые, оживленные по случаю
окончания трудового семестра. И на горизонте нарисовался "лазик" на предмет отвезти
культуртрегеров домой.
Завидев Сеньку, хлопцы кинулись его обнимать, хлопать по плечам и по спине, так что
внутри зазвенело.
- А, Джип! Гляди, какой щекастый! Отъелся на хуторе? Как твои телки - не
разбежались?
Сенька растерялся и не знал, что говорить. Зыркнул на руководителя - тот у себя в
блокноте галочку поставил и рукой махнул: залезайте, мол, в автобус. Как будто так и надо, как
будто Сенька, вместо того чтобы по Крыму гонять, целый месяц за коровами ходил с кнутом!
Студенты набились в автобус. Глянул Сенька сквозь мутное стекло - а за забором девки
стоят, штук семь, и физиономии у девок грустные-прегрустные. Колька-барабанщик на стекле
телефончик пишет. Тоха с методического и вовсе в автобус не спешит - шепчет что-то на
ушко чернявой, заплаканной, бумажку сует в ладонь...
Отвернулся Сенька. Тоска взяла.
Трудовой семестр Сеньке засчитали, как и прочим, и пошла жизнь по-прежнему, только
совсем наоборот. Никакой радости не осталось у Бурсака.
Пьет, а выпивка вместо праздника тоску нагоняет. Мать Наталья Прокофьевна
тревожилась - боялась, сглазили Сеньку. А он пытался убедить себя, что все приключения ему
привиделись Пытался вспомнить, как жил на хуторе, как пас коров, как пил самогон со
знакомым дедом и совещался с ним насчет Троцкого, - так нет же! Действительность - баба
суровая, вроде как комиссар из пьесы Корнейчука. Не давала над собой надругаться
И карта Крыма была здесь. И мать в ответ на осторожный Сенькин вопрос охотно
ответила: да, сынаша, ты, когда заезжал за трубой, сказал, что доярки по культуре соскучились
очень... А самое главное - сердце ведь не обманешь. И носился Сенька по ночным улицам,
переливая страдания в рев мотора. Не раз и не два удирал от гаишников, однажды чуть кошку
не задавил - еле вырулил. Фару подбил - потом две недели ходил с фингалом. Просил и
молил девушку своей мечты: ну приснись ты мне хотя бы! Приснись!
Не снилась.
Наступила зима и прошла. Сенька исхудал, стал ко всему равнодушен, даже к музыке, и
Зяма Рубинчик его из своей команды вежливенько попросил. Не сразу, конечно, а после того,
как Сенька два раза опоздал на похороны. Ша, шлемаз-лы... Кто же такое потерпит?
Дядька Степан Тимофеевич
...Поділитися у соцмережах
