Жанр: Электронное издание
Pentacle
..., подвыпив, пытался заводить с Сенькой откровенные
разговоры, но все зря. Бурсак молчал, словно каменный.
Наступил апрель, и аккурат в день рождения великого вождя, когда на город опустились
полчища мошек и пионерам в коротких штанах невмоготу было выстоять в почетном карауле у
лысого бюста в сквере Ильича, - Сеньке наконец-то приснился давно желанный, вымечтанный
сон.
Снилась ему девушка его мечты. Белое лицо - чистое, глазки-васильки - веселые,
губы-сердечко - улыбаются.
- Будешь за меня бороться? - спросила мечта, доверчиво глядя на Сеньку И тот
завопил, перепугав сестру Катьку, что спала в той же комнате:
- Буду, буду! Буду, чтоб мне сдохнуть! Мечта таинственно улыбнулась - и растаяла.
А через неделю, прямо перед майскими, Джипа вызвали с первой пары к ректору. И тот,
по-отечески улыбаясь, сообщил Сеньке радостную весть: на него пришла творческая заявка из
села Терновцы, что под Ольшанами.
- Как? - только и смог сказать Сенька.
Ректор пояснил: на третьем курсе студентам полагается профессиональная практика.
Прочие будут отрабатывать в июле, но раз Сенька так хорошо зарекомендовал себя в трудовом
семестре - все зачеты ему выставляются автоматом, насчет экзамена по
марксистско-ленинской философии пусть тоже не беспокоится - "четверка" его устроит?
Сенька залопотал, что не устроит. Что обязательно ему надо сдать философию на
"отлично", а для этого необходим месяц тщательной подготовки, и что получать зачеты
автоматом ему не позволит совесть. В голосе проскакивали панические нотки клаксона, а в
животе начинало все сильнее бурчать. Ректор смотрел на Сеньку, удивляясь и хмурясь, а Джип
вдруг вспомнил свой сон, на полуслове взвизгнул и замолчал - как будто педаль тормоза
вдавили резко и до отказа.
- Не понимаю вас, Бурсак, - сказал ректор. - Вы что же, обманете черновицких
колхозников в их лучших ожиданиях?
- Джип-чероки, - только и сказал Сенька, выйдя из ректорского кабинета.
7
На сей раз Сеньку привезли в Терновцы на "Волге", и не к общаге, а прямиком к
сельсовету. В кабинете у председателя лежала ковровая дорожка, показавшаяся Сеньке
похожей на прямоугольную лужу крови.
- Ну, музыкант, - сказал председатель, обращаясь сразу к делу. - Есть для тебя работа
не так чтобы большая, но ответственная...
- Духовым оркестром руководить? - с надеждой брякнул Сенька.
Председатель нахмурился, как от неудачной шутки:
- Не перебивай. Работа, говорю, нетрудная, за три дня, может, и управишься... А мы
тебе практику зачтем по полной программе.
Сенька, пораженный, молчал.
- Значитца, так, - сказал председатель и уперся в стол костяшками пальцев. - Померла
у нас ветеран труда, кавалер ордена Трудового Красного Знамени заслуженная пасечница
Нехристь Лукерка Никифоровна. С осени еще хворала, но померла только сейчас. И перед
смертью заповедывала вот что: пусть на ее похоронах сыграет траурный марш Шопена студент
Бурсак Семен. Мы тут на парткоме подумали - и решили одобрить. Все-таки заслуженный
человек, ветеран Гражданской войны... Не в церкви же ее отпевать?
И председатель засмеялся, и от его смеха будто морозом сыпанули на покрытую
мурашками Сенькину шкуру.
Грянул телефон на красной салфеточке с желтой бахромкой. Председатель схватил трубку
широким жестом, как в кино. Заорал, выпучив глаза мимо Сеньки:
- Да! Что?! Как - нет навоза?! Что? Где хочешь бери! Чтобы до праздников мне был
навоз! Мать-мать-мать! Хоть сам производи, умник!
Сенька плохо слышал и плохо соображал от страха. Померла! Он оглянулся, ища глазами
дверь, но за спиной обнаружился почему-то тоже председатель - нарисованный на огромном
портрете. Сенька повернулся снова - вокруг своей оси, будто глобус.
- Похороны сегодня! - сказал председатель, бросая трубку на жалобно тренькнувший
рычаг. - А завтра, Бурсак, День международной солидарности трудящихся - Первое мая.
Демонстрация, стало быть. - Председатель фальшиво пропел "Утро красит нежным
цветом". - А послезавтра и вовсе великий праздник: дочка моя единственная замуж выходит,
будем гулять всем районом... Три больших дела, и везде музыка нужна. Справишься?
Сенька только губами шлепнул.
И в знакомой "Волге" повезли Бурсака на кладбище. Народ уже собрался, правда,
немного: дед-комендант, пасечник, похожий на Джузеппе Сизый Нос, молодица какая-то,
комсомольцы по распоряжению председателя - фоб таскать. Вокруг кресты покосившиеся,
обелиски со звездами и пара-другая гранитных плит.
И яма готова.
Смотрит обомлевший Бурсак - лежит в гробу Нехристь Лукерка Никифоровна, карга
каргой. Иссохла и отощала со дня их последней встречи. На груди орден. А глаза будто
приоткрыты. Так и видится Сеньке из-под старческих век внимательное зырканье.
А председатель тут как тут.
- Разрешите, - говорит, - начать траурный митинг...
Закончил председатель и на Сеньку со значением посмотрел. Зажмурился Бурсак, поднес
трубу к губам, вдохнул поглубже...
Заиграл печального Шопена.
Поначалу тяжело было, а потом вспомнилось все: как отец впервые трубу принес, как в
музыкалке праздником пахло, как Зяма Рубинчик его перед другими хвалил... Потеплело на
душе. Играй, труба! Звени, медь! Оплакивай Лукерку Никифоровну, оплакивай Сенькину
горькую судьбу.
Одержимый вдохновением, открыл Бурсак глаза. Смотрит - лежит в гробу девушка его
мечты. Солнечный луч касается щечки с ямочкой; и, будто проснувшись, поднимает любовь
ресницы, смотрит на Сеньку, улыбается...
Тут-то у него кол в груди и встал. Захлебнулся, закашлялся и игру свою вдохновенную
завершил неприличным звуком. Глядь...
Нет ни кладбища, ни фоба, ни девушки, а только тарелка с мочеными помидорами, и в ней
почему-то окурок. За столом сидит Сенька, и, судя по кружению в башке, весьма поддатый.
Вокруг чужие люди пьют за упокой души. Незнакомая молодица соленые огурки трескает.
Дед-комендант сало с чесноком наворачивает, Сенькиным пращуром вслух интересуется -
почетным чекистом Бурсаком. Дескать, воевали вместе. Хороший человек был, мир его
беспокойному праху.
- Отдыхай, музыкант, - говорит председатель. - Завтра демонстрация, дело
ответственное, смотри не оплошай!
Всю ночь снилась Сеньке девушка его мечты.
- Прости меня, Семен, - говорит. - Зря я жизнь твою молодую погубила. Не выйдет у
нас любви - слаб ты, выходит, духом, и счастья своего боишься... А назад теперь ходу нет.
Трижды твоя труба петуха пустит - и пропали мы оба, пропали навсегда...
А Сенька во сне не знал, что ответить - в брюхе поминальный ужин революцию устроил.
Да и что тут скажешь?
На другой день собрались селяне на демонстрацию по случаю Дня международной
солидарности трудящихся. Перед сельсоветом трибуна из досок, вся кумачом обернута, на
трибуне председатель, и красный бантик на груди приколот.
- Разрешите, - говорит, - начать праздничный митинг...
Стоит Сенька, медную трубу-подругу в руках сжимает. Вокруг селяне толпятся -
принарядились по радостному делу, старики ордена нацепили. Едва узнал Сенька
деда-коменданта - такой у него на груди иконостас. Тут же комсомольцы, те самые, что вчера
гроб таскали. Держат над головами транспаранты из кумача и бородатые портреты на длинных
жердях. Строго глядят портреты, а комсомольцы и того строже: сами-то плюгавые, чернявые да
щуплые, Сенька со своими льняными кудрями - как удод среди воробьев.
А девки местные на трубача поглядывают с интересом. Все как на подбор статные,
полнотелые, на каждой груди по бантику заманчиво так трепещет, кое-кто в красной
косыночке, а щеки и того краснее, и брови черные, как по ниточке.
Ничего не видит Сенька. Смотрит в землю. А в ушах будто шепот: "Трижды твоя труба
петуха пустит..."
Наговорившись, председатель взмахнул рукой и глянул на Сеньку. А тот не видит -
стоит, трубу к груди прижимает и бормочет что-то.
- Мыкола, - кричит председатель, - скажи музыканту - пусть марш начинает!
Мыкола постарался - так ткнул Сеньку в бок, что тот в минуту все вспомнил, пришел в
рабочее состояние и поднял трубу к губам. Заиграл "Утро красит нежным светом".
Заулыбались молодицы, зашушукались девки, кое-где песню подхватили; заворочалась
толпа, захлопала на ветру кумачовыми полотнищами. Сеньку вперед пропустили - и пошли.
Закончилось "Утро", началось "Прощание славянки". Закончилось "Прощание", началось
"Мы кузнецы". Играет Сенька, труба заливается, идут и идут - пора бы улице завершиться...
Очень длинная в Терновцах улица имени Ленина. Идет и идет демонстрация,
транспарантами качает, песни распевает и с каждым шагом будто бы разрастается. Все новые и
новые товарищи вливаются в праздничное шествие, из улочек боковых выходят, а то и прямо
будто бы ниоткуда, и к запаху перегара и духов "Красная Москва" добавляется запах плесени,
тины болотной, землицы сырой...
Огляделся Сенька.
Идут утопленницы длинноволосые, груди на плечи закинули, чтобы под ногами не
путались. Идут упыри с кладбища - у каждого на саване приколот истлевший бантик. Идут
рогатые, хвостатые, прихрамывают, копытами месят дорожную пыль...
Потемнело у Сеньки в глазах. Хрюкнула труба, пустила петуха - и замолкла.
Ночью Сенька бежать хотел: обернусь, думал, джипом, и только вы меня и видели. Не так
все вышло - устерегли его комсомольцы. Ждали, видно, случая поквитаться с городским, а
может, председатель своевременные меры принял. Только, когда Сенька ночью выбрался из
окна, - поджидали его. Отметелили слегка и обратно водворили. Лица пригожего, надо
сказать, не тронули: и губы остались целы, и нос не разбит. Поскольку свадьба предстояла не
кого-нибудь, а председателевой дочки, и Сеньке хоть умри, а придется "Лимончики" играть.
Всю ночь провел Бурсак без сна. И девушка его мечты ему не явилась. Уж он
просил-молил: появись, мол, хоть перед смертью дай на тебя насмотреться. А в том, что и в
третий раз не выстоит, у Сеньки сомнений не было. Совсем плох стал Бурсак: в животе урчит,
зубы стучат, и колени слабые. Хотел "Отче наш" читать, близко к тексту, ибо не учат в
институте поповские бредни, да не дочитал и до середины: язык отнимается, губы немеют...
Пропал Бурсак. Пропал Сенька, а кудри льняные или что-то другое его погубило - не
узнать.
На рассвете задремывать стал. Вдруг свинья завизжала, весь сон перебила. Это в
председательском дворе к свадьбе свиней кололи.
Поздним утром напялили на Сеньку черный костюм с белой рубахой, и, ни жив ни мертв,
поплелся он за провожатым на председателев широкий двор, как на плаху. А там уже балаганы
стоят, в балаганах столы сколочены, рядом печи сложены, десять поварих у печей вертятся,
жарят и шкварят, дым, пар, чад - как в преисподней.
Вдруг загудели гудки, раскрылись ворота, встали перед ними три черные "Волги" в ряд,
все в ленточках, будто гробы. На капоте у первой машины - кукла в белом платье, голубыми
глазами на Сеньку смотрит.
Раскрылись в машине дверцы, и вышла к людям девушка Сенькиной мечты - в
свадебном платье, фата на голове, а коса - до пояса. Лицо матовое, чистое, глазки синие,
ясные, губы нежные, розовые... Только печальная да бледная. И на людей не смотрит - все
вниз да вниз.
И вылезает из второй машины жених - старый черт, одним словом. Сам мелкий, седой, а
зубы золотые.
И вылезает из третьей машины председатель - в черном костюме, с красной лентой через
плечо.
- Ну, - говорит председатель, - разрешите начать торжественный митинг...
Стоит Сенька, ног под собой не чует. Печи пышут жаром, по лицам поварих красные
блики скачут. Из поварих нет-нет да и подмигнет какая Сеньке, ухмыльнется, белым острым
зубом блеснет - и снова за работу.
А посреди двора рушник на землю постелили, вот уже и хлеб-соль несут.
Встали жених и невеста рядом. Поглядел на них Сенька...
Улыбается старый черт. По-хозяйски кладет руку на плечо девушке Сенькиной мечты. И
на удивленных глазах Бурсака девушка начинает вдруг стареть, стареть, покрываться
морщинами, рот ввалился, коса поседела да клочьями повылезала...
Глядит на Сеньку Нехристь Лукерка Никифоровна. Печально глядит. Будто прощаясь.
- Играй! - велит председатель. Поднял Сенька трубу.
И в груди у него, прямо за ребрами, что-то случилось.
Сперва сжалось все, будто от страха или от жалости. А потом застучало сердце
пламенным мотором. Вспыхнули глаза галогенными фарами. И заиграл Сенька, как в жизни
никогда не играл.
Гикнул председатель. Притопнул. Пустился в пляс посреди двора. А за ним гости.
Танцует водяник с утопленницей. Танцует удавленник с ведьмой. Кости поскрипывают,
копыта постукивают, и старый черт не удержался - пустился вприсядку вокруг невесты...
А невеста с места не сходит. Как стала на рушнике, так и стоит. На Семена смотрит -
лицо матовое, коса до пояса, грудь высокая, глазки синие...
А печи ревут. А поварихи танцуют с жареными поросятами. У председателя челюсть
впопыхах отвалилась, так он ее с земли подхватил и на место приставил - хрусь!
Пересохло у Сеньки в горле. Губы растрескались. Легкие огнем горят. Сбился, перепутал
мелодии, замолчала труба...
- Попался! Попался!
И тянутся к Сеньке отовсюду сотни рук - какие костлявые, какие волосатые, а какие и с
когтями.
Набрал он воздуху - и пошел шпарить все подряд. Мендельсона. Шопена. "Лимончики".
"Куда уходит детство".
"Семь сорок" с импровизом. Только-только вечер спускается, до утра еще далеко...
Снова сбился Сенька - ну не железный же он!
Или железный?
Снова протянулись к Сеньке руки, вот-вот коснутся живого тела...
Взвыл клаксон, и зазвучала труба. И опять гости в пляс пустились.
Раскалилась медь. Обжигает, а Сеня и не чувствует - онемели губы давно, коркой
взялись. Онемели и пальцы - сами бегают, Сенька им не хозяин. И мутится перед глазами: то
ли слезой взялись, то ли фары запотели. И сбоит за ребрами сердце - то ли инфаркт
подступает, то ли бензин в баке весь вышел. Смотрит на девушку своей мечты - и не видит ее.
Впору "дворники" включать...
И выпала труба из ослабевших рук. И навсегда замолчала.
- Ага! - закричал златозубый жених.
- Ага! - завопили радостно гости. - Теперь попался, попался, попался!
И в ту самую секунду, как совсем уж было одолела Сеньку нечисть, соскочила невеста с
рушника. Фату с себя сорвала, в небо подбросила - обернулась фата петухом и с перепугу
закукарекала.
Замерли гости.
Расхохоталась девушка, пальцами щелкнула, жениху своему, старому черту, под самый
нос дулю скрутила. И - к Сеньке.
Распахнула дверцу. Вдавила педаль газа по Сенькины гланды. Взревел мотор, и только их
обоих и видели.
Так обрел свое счастье Сенька Бурсак. По сей день, говорят, в окрестностях райцентра
Ольшаны можно встретить джип "Grand-Cherockee", летящий по буеракам на скорости двести
километров в час. Молодежь, правда, в него не верит. А старожилы крестятся, заслышав на
болотах шум мотора.
Многие его видели. Говорят, он прекрасен и страшен: смоляной лак блестит, галогенные
фары затмевают солнце и луну, а за рулем сидит девушка неописуемой красоты - в чем мать
родила.
Так носятся они - и так будут носиться до Страшного Суда.
А как сыграет клаксон "Лимончики" задом наперед - так Суду и быть.
КОНКУРС
Сессия была сдана, солнце светило ярко, над трудягой фонтаном то и дело вспыхивала
трепетная радуга, пиво, купленное в ближайшем киоске, оказалось ни ледяным, ни теплым, а в
меру холодным...
- Хорошо! - не выдержал Глеб, счастливо щурясь. - Ой, хорошо!
Позитивные эмоции требовали выхода, и он негромко, дабы не распугать публику, запел
нечто старинное, недавно слышанное на волне радио "Мелодия":
В городском саду играет духовой оркестр,
На скамейке, где сидишь ты, нет свободных мест...
- Места на скамейке как раз есть, - заметила Оля, не отрываясь от газеты. - А оркестр
играет только по воскресеньям.
Девушка любила точность даже в мелочах. "Телегород", который она изучала с
карандашом в руках, был весь исчеркан ее пометками - Оля честно исправляла встреченные в
тексте ошибки и несообразности. Делала она это не столько из злорадства, сколько по
привычке. Филолог все-таки.
Глеб отхлебнул пива, прикинул, что до воскресенья еще два дня - и оба они абсолютно
свободны. Ни экзаменов, ни зачетов, ни консультаций. Лепота! Бывает все-таки в жизни
счастье!
...Прошел чуть не полмира я, такой, как ты не встретил, И думать не надеялся, что
встречу я тебя!
- "Думать не надеялся" - неправильно, - сразу отреагировала Оля. - Слова там
другие и... Что ты тут пометил? Среди объявлений?
- Я?!
Дотошность - родная сестра точности. Приятели искренне сочувствовали Глебу, считая,
что большей зануды, чем темноволосая третьекурсница с филфака, не найти не только в
университете, но и в области. Глеб все подобные намеки отметал с порога, как
провокационные.
- Ты, - подтвердила Оля, внимательно изучив объект. - Ногтем.
Глеб мельком взглянул на указательный палец. Ноготь был чист, но давно не стрижен.
- Случайно, - решил он. - А что в объявлении?
- Гм-м...
Глеб моргнул, после чего поглядел на девушку не без некоторого удивления. Ее "гм-м"
дорогого стоило.
- Ты знаешь, что такое ковен?
- Первичная ячейка нечистой силы. А что? Подобные знания достались студенту
философского факультета не случайно. Он специализировался по весьма странной дисциплине,
именуемой "Украиноведение (философия)". Диплом, который ему предстояло писать в
следующем году, посвящался философским аспектам украинской демонологии.
- Как раз по твоей части, - рассудила девушка, протягивая газету. Потом подумала и
добавила: - И по моей тоже. В какой-то мере.
Философ аккуратно поставил недопитую бутылку на асфальт, зачем-то пригладил темные
кудри, зашуршал желтоватой бумагой...
- Гм-м...
И в самом деле "гм-м", причем два раза. Маленькое, одетое в тонкую синюю рамку
объявление гласило:
Конкурс!
Ковен Фрунзенского района объявляет КОНКУРС на замещение вакантных
должностей:
1. Главного менеджера. 2. Заместителя главного менеджера по информации.
Опыт работы по специальности желателен.
Телефон отсутствовал, к указанному же адресу было добавлено: "Круглосуточно".
- Ковен, - повторила девушка. - Нечистая сила. Круглосуточно. Не может быть.
- Теоретически... - задумался Глеб. - Если очень теоретически...
Минут пять ушло на объяснение, что есть (теоретически!) ковен и почему он (очень
теоретически) все-таки может существовать - даже во Фрунзенском районе.
Бутылка пива исчерпалась. Нежданный ветер налетел на фонтан, азартно разбросав
брызги по стоящим поблизости скамейкам.
- Сатанисты, - нахмурилась Оля. - Спасибо, не надо. Хотя... Если менеджер по
информации - это то, что я думаю... Опыт у меня как раз есть.
Компьютерами девушка увлекалась почти с самого детства - со страшной, мигающей
непонятными огоньками "экстишки". С годами увлечение чуть не стало профессией. "Чуть" -
потому что компьютерный факультет в университете только собирались открывать, избежать
же поступления "хоть куда", учитывая семейные традиции, было практически невозможно.
Филфак стал вынужденным компромиссом.
- У сектантов обычно хорошо платят, - заметила Оля, в очередной раз перечитывая
дивное объявление. - Мамина знакомая работает у баптистов третий год. "Ауди" купила.
- Ты серьезно? - поразился Глеб, имея в виду, конечно же, не факт покупки "Ауди".
Студентка филфака резко кивнула:
- Более чем. Если удастся зацепиться... Ты живешь в общежитии.. Раз. Подрабатывать
тебе не удастся - диплом на носу. Два. Если я переведусь на заочное, родители стерпят. Это
три.
Она замолчала, давая возможность своему спутнику додумать остальное. Особых трудов
не требовалось: четвертым (последним, но не по важности) следовало их твердое решение
расписаться по получении Глебом вожделенного диплома.
- Ну... - несколько растерялся философ. - Можно как-нибудь подойти, узнать...
- Не как-нибудь! - перебила Оля, вставая и пряча газету в пакет с надписью "Заплати
налоги, гражданин!". - Время есть, идти - пять минут всего. "Как-нибудь" - и опоздать
можно. Они же пишут: конкурс!
На пятый этаж их подбросил лифт - старинный, с фигурными черными прутьями вместо
дверей. Мудреное устройство скрипело, дрожало, дергалось, запинаясь на каждом метре. Ретро
- такое же, как пыльный подъезд, да и как весь дом, построенный еще в начале века в модном
тогда стиле "купеческий ампир".
- Здесь, - констатировал Глеб без особой необходимости. - Квартира слева.
Он старался быть невозмутимым - на то и философ, но "быть" не выходило, только
"казаться". Сектантов молодой человек побаивался, вспоминая слышанные в детстве рассказы,
как помянутые баптисты зарывают провинившихся сотоварищей живьем в сырую землю.
Подъезд вкупе с лифтом его добили. Офис - ладно, а тут прямо-таки замок принца
Дракулы-Стокера Носфератского!
- Звоним? - В голосе девушки самым краешком прозвучала неуверенность. Похоже,
подъездное ретро подействовало и на нее.
Глеб поглядел на обитую коричневой кожей дверь, на белую кнопку звонка... Вампиры
днем спят, а от обычных сектантов и убежать можно. К тому же Оля давно хотела найти
приличную работу.
- Звоним!
- Мы по объявлению.
Отвечать на сакраментальное "Кто там?" пришлось, глядя в черную щель, перерезанную
толстой стальной цепочкой. Из прохладной глубины белым призраком выступала худая
старческая рука с массивным золотым перстнем на пальце.
- По объявлению?!
Костлявые пальцы дрогнули, и Глебу стало не по себе. Такую руку - да не к ночи, до
утра сниться будет!
- Тэк-с, тэк-с, молодые люди... А чем домовину упыря посыпать следует?
Вопрос был настолько нелеп, но одновременно так соответствовал обстановке, что
философ ответил не задумываясь:
- Маком. Это нам еще на первом курсе читали.
- А какая кость у одмин самая прочная?
- Никакая! - Глеб невольно рассмеялся. - У них все кости мягкие. Видите ли, мы на
должность главного менеджера не...
Дверь отворилась. Как и полагалось - с долгим неприятным скрипом.
- Прошу, прошу! За стол, я как раз чайник поставил...
Маленький седой старикашка в малиновом халате и мягких тапочках кивнул на
отворенную дверь в конце коридора. По сторонам, плохо различимые в полутьме,
вырисовывались еще две двери, но закрытые.
Философ и филологичка переглянулись. Слов не требовалось, и так все ясно. Большая
квартира - три двери, а комнат, почитай, все пять. И ведь не коммуналка!
Глеб, живший последние годы в университетской общаге, еле удержался от завистливого
вздоха. Оля, подобных бед не знавшая, оценила иное - высокие потолки, огромность
коридора. Если и комната будет такая...
Комната оказалась именно "такой" - размером со средних размеров спортзал. Но больше
ничто о спорте не напоминало. Ветхая темная мебель, линкруст вместо обоев, пожелтевшие
фотографии, огромная картина на стене...
"Куинджи! - мысленно восхитился Глеб. - Надо же!"
"Копия Куинджи, но очень хорошая, - мысленно восхитилась Оля. - Надо же!"
Стол оказался застелен скатертью. Не белой - темно-желтой, с хитрыми узорами.
- Тэк-с, тэк-с! - в очередной раз повторил старичок, усаживаясь на стул с высокой
"готической" спинкой. - Чайник закипит минут через пять, а пока... Меня зовут Игорь
Родионович, да-с.
Молодые люди поспешили представиться, не забыв упомянуть место учебы и будущую
специальность. Старичок закивал:
- Очень, очень хорошо! Без высшего образования в нашем деле - никуда. А то, что вы,
Глеб, будущий философ, просто великолепно. Менеджер ковена с философским образованием
- просто мечта!
Глеб и Оля в очередной раз переглянулись. Самое время объяснить, что никто из них не
претендует на столь ответственную должность...
- Только вынужден сразу огорчить. Вы, Глеб, и вы, сударыня, наверняка представляете,
как замещается должность... ну, скажем, доцента.
Философ невольно задумался. Ответила девушка, куда лучше разбиравшаяся в
практических вопросах:
- Требуется дать объявление в газете, пригласить всех желающих... Но кандидатура
давно есть?
Игорь Родионович вздохнул, развел руками. Из глубины квартиры донесся гневный
свисток чайника.
- Увы... Конкурс мы объявить, конечно, обязаны, и объявления дать - тоже... Увы!
Чайник? Да, конечно...
Шарканье тапочек затихло в глубинах коридора. Оля поглядела на картину, покачала
головой:
- Тебе, кажется, не повезло. Боюсь, мне тоже. Сейчас спросим. А интересный дедок! И
место интересное.
- ...А если упырь двигаться начнет? - наседал старичок. - Ночь, он - на лавке, вы
рядом, в доме - никого. Какие слова говорить станете, молодой человек?
- Ничего не стану. - Глеб зачерпнул варенье из фарфоровой вазочки, отхлебнул чая. -
Псалтырью по голове - и весь разговор. Между прочим, болтать с упырями крайне опасно!
Чай был хорош и душист, варенье - выше всяких похвал, а тема беседы ничуть не
шокировала. Приятно - словно опять на зачете по фольклору!
Девушка пила чай, но в разговор не вступала - разглядывала картину, ожидая, пока Глеб
наконец-то объяснится. Но - не получалось, хозяин квартиры только входил во вкус.
- Тэк-с, тэк-с... А вот, к примеру, свадебные обереги. Поступил к вам заказ на
обеспечение безопасности данной свадьбы. От оборотничества. Тут уж без слов не обойтись!
Философ представил на миг, как их разговор воспринимался бы со стороны, хмыкнул.
- Есть семь основных свадебных оберегов от оборотничества. Самый лучший -
"чугунный". "Стану я на чавуннее дно, закрыюся зализным небом, замкну я по тридевять
зам-кив..."
- "...По тридевять полузамкив та вкину я ключи в океан-море..." - подхватил Игорь
Родионович, жмурясь от удовольствия. - Порадовали, порадовали, молодой человек! Эх, если
бы наши традиции и вправду соблюдались! Я бы за вас двумя руками голосовал. Увы...
Кандидатуру уже одобрили, а возражать против воли начальства... И хорошо еще, если
местного пришлют. А то найдут в Полтаве или в Миргороде чьего-то племянника, возись потом
с ним! А ведь наш ковен - старинный, еще при полковнике Донце основанный, целых три века
тому назад. Попытаться, конечно, можно... Семь оберегов! Мой дед и тот только четыре
...Поділитися у соцмережах
