Жанр: Электронное издание
Pentacle
...лся я на колхозную пасеку. Там и обретался, пока война с
фашистом не началась. Но это уже другая история. Хватит с вас пока!
Настоящие ли бесы были, спрашиваете? Из пекла которые - или просто людишки
дрянные? Кто знает? Одно хорошо: такие времена сейчас, что вам, молодым, подробности
интересны. Тогда бы!..
А я так скажу: бес - завсегда бес!
ПОЙДЕМ В ПОДВАЛ?
- Пойдем в подвал? - спрашивал Карлсон.
Никакого пропеллера, как в мультике, у Карлсона не было. Если живешь в подвале,
пропеллер ни к чему. Там летать негде. И штанов на помочах, в смешную клеточку, у Карлсона
тоже не было. Он всегда ходил в длинной рубашке до пят, с кружавчиками у ворота. А ворот
собирался в гармошку специальным шнурочком, отчего лицо Карлсона сразу делалось из
обычно синюшного - темно-лиловым. С пятнами угольного румянца на щечках. Приди
Малыш на уроки в такой рубашке и без штанов, его бы, пожалуй, из школы выгнали.
Одноклассники засмеяли. А мама неделю бы ругалась. Впрочем, мама ругалась бы год,
наверное, а папа взялся за ремень, узнай они, что Малыш ходит играть в подвал с Карлсоном.
Хорошо, что Карлсона никто не видел.
В первый раз Малыш испугался. И ничего стыдного или смешного тут нет: любой
испугается, если к нему прямо во дворе подойдет синий толстячок в девчачьей рубашке,
заискивающе улыбнется и спросит:
- Пойдем в подвал?
- Не-а, - замотал головой Малыш, когда это случилось впервые. Он тогда еще не знал,
что хоть всю голову в клубок смотай, Карлсон все равно не отстанет. Такой приставучий
уродился. - Мне нельзя в подвал. Мне мама не разрешает.
- Можно, - ласково погрозил пальцем Карлсон. - Тебе можно.
Он стянул шнурок у ворота, густо налился ежевичным соком и добавил, моргая:
- Тебе очень нужно в подвал. Мы там будем играть. Пошли...
Подвал оказался совсем рядом. Даже идти никуда не надо. Моргнешь раз, другой - и ты
в подвале. Нет, сперва ты на лестнице: узкой, каменной, зажатой между облупившейся стеной,
сплошь в ржавых потеках, и высоким бортиком из бетона. Ступеньки разного размера. Малыш
всегда спотыкался на седьмой - щербатой, сколотой, какой-то недоношенной - и чуть не
падал вниз, на грязный заплеванный пятачок земли перед дверью. Хорошо, что Карлсон
успевал схватить приятеля за плечо. Здесь нельзя было спотыкаться и падать. Просто
спотыкаться - еще ладно, наверное, здесь каждый спотыкался, а вот падать - ни за что.
Упадешь - и сразу случится что-нибудь плохое. Будешь валяться, как дохлая кошка. Ну, эта,
серая в полоску, которая тут вечно валяется.
Спасибо доброму Карлсону: поддерживал.
Правда, на плече оставался синяк, похожий на лапчатый кленовый лист.
Огромный замок на двери хрипел и колыхался, когда в нем ковырялись ключом. У замка
было дурное настроение и простуженное горло. "Скажи: "А-а-а!" - шутил Карлсон, подражая
ухо-горло-носу, толстому дяденьке доктору из поликлиники, с круглым зеркалом на лбу,
лечившему однажды Малыша от ангины. Позже, когда Малыш пообвыкся, Карлсон стал
доверять ему самому вставлять ключ-ложечку в глотку замку. "А-а-а! - веселился Малыш,
подражая другу, и выходило громко, оглушающе громко, сотрясая все запертое нутро подвала:
- А-а-а!.."
Замок сглатывал и открывался.
Дужки выходили из него розово-слизистыми, топырясь двумя рожками.
В подвале отовсюду росли корни дома. Они сосали из стен пахнущую железом кровь - и
ветвились, разбухали, выпячивались узлами стонов, влажно блестели заклепками. По узлам
сгонов можно было подсчитать, сколько дому лет. Иногда корень лопался, из черного нутра
шибало свистящим паром или струей жидкости. Карлсон часами мог принимать баню,
отплясывая возле лопнувшего корня. А Малышу эта игра быстро надоедала, и он шел бегать по
потолку с Гнилушкой.
Но это все произошло потом, когда Малыш привык.
В первый же раз они открыли дверь подвала, вошли в сплетение корней, вдохнули сырой,
по-особому щекотный воздух, и на этом подвал закончился.
- Малыш! - крикнула из окна мама. - Не сиди на земле! Простудишься!..
Малыш чихнул и выяснил, что действительно сидит на земле возле скамейки. Напротив
оглушительно лаяла болонка Чапа, пятясь от него. Морда у собаки была испуганная. Кстати, с
этого дня Чапа всегда заходилась лаем, встречая Малыша, и хозяйка Чапы, добрая старушка
Вава, очень расстраивалась.
А соседский ротвейлер Дик, бешеная скотина, при виде Малыша начинал скулить.
В следующий раз Карлсон пришел на уроке литературы. Малыш только что дочитал у
доски "Лукоморье" и собирался продолжить, но Марь Лексевна, классная руководительница,
его остановила.
- Достаточно, - сказала она, намереваясь ставить в журнал пятерку.
- Что вы, Марь Лексевна! - расстроился Малыш. - Там дальше самое интересное. Там
Руслан этого гада за бороду... и вообще. Вы, наверное, просто не читали дальше, вот и не
знаете. Хотите, я расскажу?
Марь Лексевна поставила в журнал четверку, за "избыточную декламацию". "Садись!" -
велела классная руководительница. Пригорюнившись, Малыш сел. Он размышлял, что
руководительница вовсе не классная, а так себе, баба-яга в жакете, и смотрел, как по проходу
между партами к нему идет Карлсон. Толстенький, в рубашке до пят, синий и улыбчивый,
Карлсон не привлекал внимания одноклассников. Марь Лексевну он тоже не занимал. Малыш
подумал, что случилось бы, увидь руководительница толстяка без штанов, и заулыбался.
- Пойдем в подвал?
- Ага...
Если пройти по подвалу дальше, через пульсирующий коридорчик, где всегда кто-то охал
и вздыхал, можно было встретиться с Гнилушкой. Суставчатая, похожая на мокрицу с лицом
испорченной девчонки, Гнилушка обожала шутки. Она гордилась своим чувством юмора.
Особенно она любила свешиваться с потолка в самый неподходящий момент.
- Бу-у-у! - отрыгивала Гнилушка и хохотала басом.
Если правильно отскочить, быстро-быстро взмахнуть руками и хрипло заорать в ответ -
что угодно, лишь бы хрипло, - Гнилушка утаскивала тебя на потолок. Там вы принимались
бегать взапуски: ты на четвереньках, потому что иначе падал вниз, а Гнилушка - как угодно.
Она не падала, а если хотела спуститься, лезла по стене, шурша ножками, или выпускала из
брюшка скользкий шнурочек, вроде того, что стягивал шею Карлсону.
Жаль, что бегать по потолку больше минуты не получалось.
Малыш постепенно научился ловить приближение конца игры. Он теперь не валился с
потолка, больно ударяясь о бетон пола, а ловко спрыгивал. Когда хотелось еще побегать вверху,
между узловатых корней, пугая трусливых крыс, снующих по корневищам, надо было
попросить Гнилушку еще разок подкрасться. "Бу-у-у!" - ты отскакиваешь, быстро-быстро
машешь, хрипишь, и так далее. Только Карлсон предупредил, что увлекаться гонками не стоит.
Иначе сам сделаешься суставчатым, со шнурком в брюшке, а лицо у тебя станет испорченное.
Не обязательно как у девчонки, но испорченное, это точно.
Пока Малыш играл с Гнилушкой, Карлсон ловил падающих крыс и связывал им хвосты
бантиком.
- Ермаков, ты заснул? - спросила Марь Лексевна.
- Нет, - ответил Малыш.
- Где ты вечно витаешь?
- В подвале, - тихо шепнул Малыш, стараясь, чтобы его не услышали.
В отдельном углу, под щитком с пробками, кнопками и рычажками, жили Теткодядьки.
Они были голые и вечно боролись. Поначалу Малыш их боялся. Любой забоится, если голые и
борются не до победы, а просто так. В углу стонало, хлюпало и охало. Там вздымалась манная
каша, грозя сбежать из кастрюльки. Карлсон научил Малыша смотреть в этот угол искоса,
мельком, делая вид, что Теткодядьки тебя вовсе не интересуют. Если пялиться на них в упор,
сказал Карлсон, они решат, что ты свой, что хочешь к ним, но стесняешься, - и утащат тебя в
угол. Будешь тоже голый. Будешь бороться. А если не станешь притворяться, что тебе с ними
хорошо, Теткодядьки обидятся.
Чем опасна обида Теткодядек, он не рассказал, но Малыш и так поверил.
Смотреть искоса бывало интересно.
В третьем классе на Малыша взъелся конопатый Бутых. Здоровенный верзила со
смешными рябушками на носу, Бутых спрятался в раздевалке и выскочил к Малышу
исподтишка. Он ко всем так выскакивал, а к Малышу забыл. Вот вспомнил.
- Бу-у! - рявкнул Бутых, состроив жуткую гримасу. Малыш подумал, что в подвале это
смотрелось бы лучше.
А в школе, на переменке... Бутых, к сожалению, считал иначе. Так случается, когда люди
расходятся во мнениях: один полагает, что сделанное им очень страшно и очень здорово, а
второй не боится и не радуется. Удрученный тупостью Малыша, конопатый Бутых принялся
вколачивать в него понимание доступными методами.
- Ты чего? - удивился Малыш, потирая горящее ухо. Было больно, но не очень. Разве
что сидеть на полу оказалось холодно: из окна тянуло сквозняком. А еще Малышу стало жалко
дылду Бутыха, который, оказывается, совсем не умеет играть. Тут Бутых, видимо, решил
помочь Малышу встать. Ухватив жертву за лацканы школьного пиджачка, он скорчил очень
страшную, на его взгляд, рожу и рванул Малыша на себя. Чтобы снова не упасть, Малыш
ухватился за Бутыха. Заглянул снизу вверх в конопатое лицо.
- Пойдем в подвал? Поиграем? Как-то само вырвалось.
А потом Малыш два раза правильно моргнул, и они вместе ушли на лестницу с разными
ступеньками. Малыш впервые попал сюда без Карлсона. "Как же я дверь открою?" - подумал
он. Но ключ с радостным воплем выскочил из трещины в бетоне, кувыркнувшись в руку
Малыша. Бутых от неожиданности выпустил добычу, и Малыш мигом оказался возле двери,
удачно перепрыгнув через нехорошую седьмую ступеньку. Замок на этот раз не стал
кочевряжиться: сказал "А-а!..", словно узнав гостя, и открылся.
Опомнившийся Бутых, видя, что добыча ускользает, сиганул следом. Через все ступеньки
сразу. Дылда едва успел выставить руки, чтобы не расквасить нос о стену.
- Догонялки! - обрадовался Малыш и юркнул в гостеприимное нутро подвала. Позади
громко топотал Бутых. А за
Бутыхом с удовлетворенным чмоканьем захлопнулась дверь. Пульсирующий коридорчик
они пролетели быстро. Бутых даже не обратил внимания, где решил побегать. Главное сейчас
- догнать нахального мальца. Догнать и отмутузить.
Чтоб знал.
Ныряя под сплетение чугунных, свистящих паром корней, Малыш заметил на потолке
притаившуюся Гнилушку. Сейчас она!.. - в восторге подпрыгнуло сердце.
И Гнилушка оправдала ожидания.
- Бу-у-у! - басом прогудела Гнилушка прямо в лицо Бу-тыху, свесившись с потолка.
Это у суставчатой мокрицы получилось куда лучше, чем у конопатого верзилы в
раздевалке. Малыш впервые смотрел со стороны на проделки Гнилушки. Было очень весело.
Давно он так не смеялся! И Бутых повел себя наилучшим образом. Упал на четвереньки,
скорчил чудесную рожу и, пятясь, заорал:
- Ы-ы-ы-ы!!!
Только не хрипло, а тоненько-тоненько. И руками не махал. Жаль. Иначе Гнилушка
утащила бы его на потолок и Бутых смог бы минуту там побегать. А так - не получится. Но
это ничего, можно будет еще попробовать.
Малыш буквально по полу катался от смеха, наблюдая, как Бутых пятится прямиком в
объятия Ухвата, притаившегося в старом шкафу. Ухват там жил-поживал. Подкрадешься к
шкафу, а он дверцы распахнет и схватить норовит. Глазищами крапчатыми сверкает, лапы
тянет... Если увернешься - Ухват смешно подпрыгивает и скрежещет. А потом обратно
прячется. Но если поймает, начинает щекотаться усами. Усищи у него, как у таракана, только
больше в сто раз. И пока трижды ему лапу не пожмешь - не отпустит. А лапы колючие,
шипастые...
Бутых пятился задом, и Ухват его, конечно же, схватил. От щекотки глаза Бутыха стали
круглые-круглые, как в муль-тике. Его всего перекосило: наверное, очень щекотки боялся. Надо
ему про лапу сказать...
Но сказать Малыш не успел.
- Это что за безобразие?! Прекратите немедленно!
Оказывается, Бутых по-прежнему держал Малыша за лацканы пиджачка и при этом
тоненько выл. Из уголка рта у конопатого тянулась ниточка слюны. А над ними обоими грозно
возвышалась завуч Анна Васильна, в раздражении стуча по подоконнику указкой.
Бутых отпустил Малыша, упал на четвереньки, как в подвале, и резво ускакал прочь,
продолжая выть на ходу.
За драку Малышу влетело. Хоть он был и не виноват. А Бутых еще долго бегал по
коридору на карачках, подвывая и больно стукаясь головой в стены. Грозных требований Анны
Васильны "Прекратить немедленно!" и "Бутыхов, перестань паясничать!" он вроде как не
слышал. Потом из медпункта вызвали докторшу в белом халате, она с трудом подняла Бу-тыха
на ноги и куда-то увела. Бутых не ходил в школу целый месяц. А когда наконец пришел, то стал
меньше ростом и дергался невпопад. Теперь дылда все больше молчал и никого не задирал. С
Малышом здоровался за руку, но тоже молча, глядя мимо плеча.
Со следующего года Бутыха перевели в другую школу.
Карлсон очень смеялся, когда Малыш рассказал ему эту историю. Прямо квохтал, как
курица. И сделался лиловым, хотя шнурка вокруг шеи не затягивал. Очень жалел, что Бутых
попался Ухвату, а не Щелкунам или Мокрошлепихе. Или Бледному Кружулику. Те бы его
совсем разыграли.
- А это кто такие? - живо заинтересовался Малыш.
- Пошли в подвал? Знакомиться!
- Пошли!
Оказалось, в самой глубине подвала была еще одна дверь. С внешней стороны каменная, а
с внутренней - кожаная, лоснящаяся и живая. Когда дверь открывалась, она чавкала. Малыш
сказал ей, что чавкать при посторонних неприлично, но дверь зачавкала вдвое громче. Она так
смеялась. Врезной замок здесь напоминал рот с острыми зубами. Зубами замок вцеплялся в
косяк, когда дверь закрывали. А чтобы дверь открыть, надо было дернуть за торчавшее из
стены ухо. Только не сильно, иначе дверь обижалась и могла укусить.
Это Карлсон так сказал, и Малыш ему сразу поверил.
- Замечательная дверь! - добавил Карлсон.
- Ага! - согласился Малыш.
Вообще подвал оказался куда больше, чем думалось поначалу. За следующие три года
Малыш открыл для себя великое множество всяких комнат, коридоров, лестниц, тоннелей -
прямо настоящий лабиринт. И друзей новых приобрел кучу. Кстати, оказалось, что подвал
уходил еще на два-три этажа вниз. Но на самое дно они с Карлсоном спускались редко: там
было темно и скучно. Местами воды по колено. Жили там мрачные Топляки-луп одыры и
скукоженные Дренаже-ры, похожие на сушеных летучих мышей. Играть они ленились. Если
Карлсону удавалось их уговорить, то игры получались какие-то однообразные, большей частью
в "съем-не съешь!", и быстро надоедали.
Зато на верхнем ярусе подвала было куда веселее. Тут имелись комнаты с
кроватями-скакунцами (они сами прыгали, как железные лягушки, скрипя пружинами!);
попадались углы с захлопом, где так здорово играть в "хлоп-шлеп" Щелкун, похожий на
огромного черного кузнечика с дюжиной перепончатых лап, ловко щелкал Малышу орехи
кусачками. Кусачки росли у него из ноздрей. Орехи непонятно где добывали Кружулики.
Может, воровали. Чтобы они поделились орехами, надо было разрешить им себя закружулить.
Малышу нравилось. Он часто кружулился за орехи.
А еще Карлсон показал ему свою домовинку. Там он отдыхал, уморившись от игр.
Однажды Малыш спросил у Карлсона, можно ли привести сюда друзей.
Карлсон задумался. Лицо его от мыслей пошло пятнами.
- А если им не понравится? - спросил он. И вдруг просиял - Води! Будешь как я. Ну,
почти как я. Потому что у тебя нет шнурка и домовинки. Только води по одному. Тут не всем
нравится.
Как кому-то может не понравиться в подвале, Малыш не понимал.
Но скоро понял.
С друзьями не заладилось. Сашка Маленин отказался после первого раза, Захар
Кононенко вообще не пошел. Только Янка Мааса, смуглая девчонка, которую перевели к ним в
девятом классе, трижды ходила и говорила, что нравится. А потом и ей расхотелось. И дружить
с Малышом расхотелось. Но Малыш не особенно расстроился. Он уже знал, что большинство
людей - странные. Им в подвалах не очень-то хорошо.
Когда по телевизору начали показывать фильмы ужасов, Малыш сразу понял: это комедии
про подвал. Смешные.
Со временем Малыш вырос. Закончил школу, поступил в Университет. Получил диплом,
пошел на работу. Женился. Хотя и не сразу. Его первой невесте не понравилось в подвале. И
второй тоже. Зато с третьей все прошло превосходно! Когда их сыну исполнилось семь лет,
мама и папа подготовили ему Большой Именинный Сюрприз: в этот день они впервые взяли
его с собой в подвал.
Сын был в восторге.
Иногда Малыш водил в подвал сослуживцев и еще кое-кого, например глупого пьяницу с
ножом, который хотел поиграть с ним на троллейбусной остановке. И жизнь складывалась
наилучшим образом.
А потом Малыш совсем вырос и даже состарился.
Однажды к нему пришел Карлсон. Давно не ходил, забыл, наверное, а тут взял и пришел.
Малыш тоже давно не ходил. Все больше в постели лежал. Поэтому очень обрадовался.
- Пойдем в подвал? - спросил Карлсон.
Он смущенно дергал шнурок и старался не смотреть на Малыша.
- Ага, - улыбнулся Малыш. Старый, он сейчас помолодел, улыбаясь.
- Ты не боишься? - тихо спросил Карлсон.
- Не-а, - расхохотался Малыш. - Это ведь наш подвал. Чего там бояться?!
Карлсон вздохнул с облегчением. И они ушли в подвал.
Странное что-то случилось в это утро с красным бойцом Оксаной Бондаренко. То ли
солнце светило особенно ярко', то ли воздух, сладкий и по-весеннему пьянящий, разбудил
давно не бившееся сердце. Улыбнулась Оксана, огляделась вокруг, словно все впервые увидев:
и близкий лес, листвой молодой залитый, и зеленую траву на просевших могилах. Трухлявое
дерево старого креста теплым показалось.
Вздохнула красный боец Бондаренко, воздух губами молодыми тронула. И совсем не то
сказала, что думала:
- С праздником вас, Андрей Владимирович!
"Христос воскрес" - так и не выговорила. Не смогла.
Поручик Дроздовского полка Андрей Владимирович Разумовский удивленно вскинул
светлые брови, подумал, встал с зеленой травы.
- Спасибо, Ксения. Воистину воскрес!
Обычно они ругались. Девушка обращалась к классовому врагу исключительно на "ты", а
"вы" поручика звучало хуже всякой брани. Но... Не иначе утро сегодня было такое особенное.
У мертвых порядки строгие, но и послабления бывают. Трижды в год отпуск положен - в
Жиловый понедельник, на Троицу и, понятно, в Великдень. Ненадолго, на сутки всего, но и
этому будешь рад. Тем более и церковь рядом, и священник, такой же, как ты, отпускник, ждет
на службу.
Красный боец Оксана Бондаренко поповских обычаев не признавала и ни в один отпуск
церковный порог не переступила. Жалели ее соседи, тихие покойники из ближайшего села,
головами скорбно качали. И без того, мол, грешница великая, без креста и ладана закопана, так
еще и церковь стороной обходит, Бога о прощении не просит! Оксана только смеялась, не
отвечала даже. Грешницей она себя не считала, предрассудки отбрасывала прочь, а главное,
числила себя победительницей. Свою войну она выиграла, пусть и не дожила слегка.
Ее убили весной 1921-го на такой же пасхальной неделе, за день до Великдня. Ударила
пулеметная очередь с махнов-ской тачанки, рухнула в свежую траву боец славного отряда
товарища Химерного, вдохнула в последний раз острый запах теплой земли. До дня рождения
оставался пустяк - месяц всего. Не довелось - так и осталась двадцатилетней. Вырезали
друзья звезду из жести, обложили дерном могилу, сказал товарищ Химерный твердую
партийную речь...
Поручик Разумовский тоже считал себя победителем. Разрубила его горло
красноармейская сабля в лихом бою летом 1919-го. Вкопали товарищи наскоро срубленный
крест, дали залп в горячее небо - и ушли дальше, на Москву. Не о чем было жалеть Андрею
Разумовскому, и не жалел он. Вот только в церковь тоже не ходил, а почему - молчал. Спросят
его, пожмет поручик плечами под золотыми погонами, закусит зубами сорванную былинку...
Дивилась Оксана вместе со всеми. Но - не спрашивала из гордости. А вот сегодня не
удержалась. Утро было такое.
- Почему бы вам в церковь не сходить, Андрей Владимирович? - тихо сказала она,
стараясь, чтобы прочие не услыхали. - Вы ведь верующий, под крестом лежите. Или на Бога
обиделись?
Поглядел на Оксану поручик, хотел ответить резко, как привык, но, видно, передумал.
Кивнул, поглядел на утреннее солнце:
- Возможно, вы правы. Только не обиделся, иначе. Во всем порядок должен быть.
Атак...
Оксана тоже кивнула, вперед - туда, где ворота кладбищенские стояли, - поглядела.
Высоко солнце, значит, и служба скоро кончится. Ненадолго мертвых в церковь пускают.
- Вам обещали рай. Или ад. Так ведь? А вместо этого... Вроде как обманули, да?
Не шутила Оксана, не издевалась. И поручик ответил серьезно:
- Наверно... Наверно, я просто растерялся, Ксения. Нам действительно обещали другое.
Как и вам. Смерть - часть жизни, и если нас обманули в смерти...
- Вас обманули, не нас! - вскинулась девушка, вражеский подвох в речи поручика
почуяв. - Жизнь у вас была антинародная, и погибли вы антинародно, за империалистов и
вашу Антанту. Не верю я в рай поповский, но даже если есть он, нечего таким, как вы, в нем
делать. Развела вас с народом кровь, вами пролитая, навечно!..
Хотел возразить Андрей Разумовский, как привык, в полный голос, но почему-то не стал.
Поглядел вперед, улыбнулся:
- Дядько Бык идет. Сейчас в церковь погонит!
Не всем дано мертвых видеть, потому как это - вечного порядка нарушение. Только
всякое случается, иногда и закон трещину дает. Нырнул как-то хлопчик в Студну-речку раков
наловить, открыл глаза - и сквозь муть донную увидел голову с черными рогами, взглянул в
мертвые белки круглых глаз...
Утонул бык, с обрыва упав. Не стали доставать - и соседей не предупредили. Вынырнул
хлопчик, зашелся воем, доплыл до берега, скользнул ладонью по липкой грязи. Откачали, да
только с того дня бык утонувший так перед взором и стоял. А еще начали глаза различать
мертвецов - и прочее, что живым видеть не положено.
Теперь дядьке Быку седьмой десяток пошел. Седой стал', костлявый, страшный. На
кладбище бывал часто, поскольку долгом своим считал порядок среди мертвого народа
поддерживать. А какой порядок, если в такой день церковную службу души крещеные
пропускают?
- Почему не в церкви? - нахмурился дядько Бык, поближе к девушке и поручику
подойдя. - Сколько совестлю вас, сколько уговариваю! И батюшка о вас справлялся, гневался
сильно.
Поручик пожал плечами, Оксана же и вовсе отвернулась Будет ей, члену революционного
коммунистического союза молодежи, какой-то поп указывать!
- Вот черти вас вилами воспитают! - пообещал дядько, худым пальцем грозя. - Вот
уж...
- Предъявите! - не выдержал Андрей Разумовский, моршась, словно от зубной боли. -
Чертей предъявите, потом и о прочем поговорим!
Топнул дядько Бык ногой в гневе и дальше пошел - прочих нарушителей в храм Божий
кликать.
- А если предъявит? - усмехнулась девушка, ответом таким довольная, пусть даже
ответом вражеским.
- Чертей? - Поручик улыбнулся в ответ, словно перемирие улыбкой заключая. - После
трех лет фронта, после всего, что мы с вами, Ксения, пережили... Я этим чертям, честно говоря,
не завидую.
Поглядела Оксана на классового противника, залюбовалась лицом его пригожим, да и
решила: не будет сегодня она с поручиком ругаться. Не будет - и все тут! Хоть и зря он,
Андрей Владимирович, Андрюша, рогатых помянул. Черти не черти, но вот "те" обязательно
пожалуют. И скоро.
- А не сходить ли в гости? - предложил Андрей Разумовский, на дальний угол погоста
кивая. - Сергей Ксенофонто-вич наверняка соскучился.
Сергей Ксенофонтович, народный учитель, сорок лет честно прослуживший в сельской
школе, был по убеждениям твердый материалист, потому и в церковь не ходил - и при жизни,
и после. Умер от "испанки" в тот же год, что Андрей Разумовский, только зимой, в самый
лютый мороз. После смерти жалел об одном - разлучили его с верной женой, тоже
учительницей, похороненной в далеком Киеве.
На кладбище его сторонились. Только поручик и Оксана иногда приходили потолковать,
но не вместе, порознь. А нынче совпало как-то.
- Господин Фроленко сегодня на диво красноречив! - Сергей Ксенофонтович кивнул в
недовольную спину дядьки Быка, пробиравшегося между старых, просевших холмиков. -
Обещал небесный гром, землетрясение и геенну огненную. Причем последнюю - в двойном
экземпляре.
Интеллигент Сергей Ксенофонтович именовал назойливого дядьку исключительно по
фамилии.
- Геенна - просто ущелье возле Иерусалима, - усмехнулся поручик, усаживаясь на
траву рядом с учителем. - Но если серьезно... Вы - неверующий, я всю жизнь был адептом
Русской Православной Церкви. Ксения, вы...
- Убеждений коммунистических! - гордо заявила девушка, рядом с поручиком
устраиваясь. - Ад - это то, чего вы со своим Деникиным защищали, а рай - наше светлое
бесклассовое будущее!
- Вот-вот, - согласился Андрей Разумовский, ничуть таким словам не обижаясь. - А
все оказалось не по Дарвину с Бутлеровым, не по слову официальной Церкви и даже не по
Карлу Марксу. Реальность - это система господина Быка: самые архаические народные мифы
с мертвецами, воскресающими на Пасху, и набором совершенно диких табу и обычаев.
Мертвые ходят в гости, угощаются "крашенками"... Ма-кабр!
Оксана поглядела на разговорившегося поручика не без опаски. О таких словах она и не
подозревала. Сергей Ксено-фонтович же, ничуть таинственному "макабру" не удивляясь,
кивнул:
- Верно, батенька мой. Самая архаическая система представлений. Но уверен: если бы
наша, так сказать, реальность была нам больше знакома, удивлялись бы мы еще чаще. Мы и о
мире живых мало знаем, а уж об этом... Но так ли все странно? Мы тысячи раз повторяли слова
о народной мудрости, но не принимали их всерьез. Опыт сотен поколений - не шутка. Да-с!
- Но если так...
Андрей Разумовский помолчал, потер подбородок, ямочки маленькой коснувшись.
Посмотрела Оксана на эту ямочку - и тоже задумалась. Но о другом.
- Если так, - вел поручик далее, а мыслях красного бойца Бондаренко нимало не
подозревая, - то можно вспомнить, что в Средние века многие народы верили, будто смертей
бывает две. Предварительная - и, если можно так выразиться, настоящая. Мы на первой
стадии.
- И совсем неплохо. - Учитель поглядел в теплое весеннее небо,
...Поділитися у соцмережах
