Жанр: Электронное издание
Pentacle
... улыбнулся бледными
губами. - Неужели вам, молодые люди, больше бы понравилась горяча" сковорода с
угольками - или просто черное Ничто?
- А рай поповский? - вскинулась Оксана по давней привычке не соглашаться с вредной
интеллигенцией. - Наслышалась в детстве: и про золотые галушки, и про арфы с трубами...
- Золотые галушки? - Сергей Ксенофонтович провел языком по редким зубам, развел
руками. - Знаете, предпочел бы настоящие. А если серьезно... Факт отсутствия указанного
вами рая, равно как и наличия его, пока научно не установлен. Может, он совсем рядом и у нас
с вами сейчас, так сказать, испытательный срок?
- А мы в церковь не ходим, - согласился Андрей Разумовский, явно об этом не
жалея. - Насчет же музыки... Представляете, какой там репертуар?
Слово "репертуар" было бойцу Бондаренко известно, поэтому хохотала она вместе со
всеми. Хохотала - и глядела потихоньку, как смеется классовый враг Разумовский. Красиво
смеялся поручик! Вот и не сложилось вовремя напомнить, что наукой существование рая не
предусмотрено.
- А как вам последние новости? - поинтересовался учитель, когда вопрос с арфами был
решен. - Не пойму я что-то наших правнуков!
Следует заметить, что мертвым о нашей жизни известно совсем не мало. Откуда и как,
сложный вопрос, но известно, причем в подробностях.
- Какое-то болото! - скривился поручик, разом теряя хорошее настроение. -
Великороссия, Малороссия, прости господи, Эстляндия... Разбежались по берлогам! А всё
адвока-тишки с прочими демократами!..
- Мало мы их давили, демократов этих! - вскинулась Оксана. - Люди голодают,
работы нет, стариков без поддержки бросили, детишки малые без призору, а они!.. Село это,
Градовое, - во что село превратили? Четыре хаты осталось, старухи на картофеле гнилом
доживают, землю запустили, вместо хлеба мак ядовитый сеять стали!..
- Приятно видеть такое единство мнений, молодые люди, - вздохнул Сергей
Ксенофонтович. - Неужели вы считаете, что контрразведка Деникина или ВЧК Дзержинского
полезнее для народа? Самая скверная демократия лучше самого распрекрасного террора!
Белые, красные... Даже за гробом помириться не можем!
Откуда только голос взялся, откуда слова? Привстал учитель, помолодев словно. Но и
поручик вскочил. Блеснул глазами яркими, поднял острый подбородок:
- На чем мириться? Жили мы счастливо в великой стране - в державе от моря Белого до
моря Желтого под сенью государева скипетра! И когда пришел час умереть за нее, лучшие из
нас шагнули под пули, чтобы не превратили Бланк с Троцким жизнь народную в ад, чтобы не
стала Великая Россия поганой Ресефесерией!
- Не тебе оскорблять вождей наших! - крикнула в ответ Оксана, даже о ямочке на
подбородке забыв. - Зверье вы, белые, убийцы да насильники. Встал против вас народ
трудовой, и захлебнулись вы кровью, которую сами же пролили! Будет вам ад и на этом свете,
и на том!
Договорила. Отвернулась. Повисла в воздухе тяжелая тишина. И вдруг холоднее стало,
темнее даже.
- А я, знаете, недавно стихотворение услышал, - негромко заметил учитель, словно и не
было ничего. - Его лет тридцать назад написали, но печатать не позволили. Запре-щено-с!
Дикость богоспасаемого отечества, причем очередная. Теперь, кажется, разрешили... Там про
нас с вами. Наизусть запомнил не все, отрывок...
Помолчал Сергей Ксенофонтович - и читать принялся. Негромко, только чтоб услыхали.
На этом кладбище простом покрыты травкой молодой и погребённый под крестом, и
упокоенный звездой.
Лежат, сомкнув бока могил, и так в веках пребыть должны, кого раскол разъединил
мировоззрения страны.
Как спорили звезда и крест! Не согласились до сих пор! Конечно, нет в России мест, где
был доспорен этот спор.
Пока была душа жива, ревели эти голоса. Теперь вокруг одна трава. Теперь вокруг одни
леса.
Умолк голос Сергея Ксенофонтовича, народного учителя.
- Неспокий, - еле слышно сказала красный боец Оксана Бондаренко на родном
малороссийском.
- Немирье, - перевел поручик на русский. - Немирье... Сергей Ксенофонтович, а
дальше не помните?
- Кажется... - Учитель задумался. - Еще четыре строчки.
А ветер ударяет в жесть креста, и слышится: Бог есть! И жесть звезды скрипит в ответ, что
бога не было и нет.
- А ведь скоро придут, - так же тихо проговорила Оксана. - За кем на этот раз?
Не ответили. Да и что отвечать было?
Спокойная жизнь тихого погоста нарушалась редко. Тут давно не хоронили - зато время
от времени появлялись "те", неведомые, почти даже невидимые. Скользнет серая тень,
закружится воздушный водоворот....
Приходили обычно на Пасху, как раз после службы. Вездесущий дядько Бык был уверен:
"те" - гости из самого Пекла; смущало лишь появление таковых именно на Святой
Ве-ликдень. Ни голоса, ни шороха... Скользили тени от кладбищенских ворот, окружали то
одного, то другого - и прощай! Светлела, проникалась прощальным светом нестойкая
мертвецкая плоть, вздрагивал воздух, замирал.
Забирали без всякого порядка - и старожилов, и тех, кто только начал обживать погост.
Не все боялись. Некоторые, напротив, ждали "их" прихода, надеясь, что там, куда заберут,
настанет наконец окончательная ясность. Что настанет, были уверены почти наверняка -
никто из ушедших не возвращался.
И вот близился очередной "их" час.
- Я-то думал, страшнее смерти ничего не будет. - Поручик дернул ртом, резко втягивая
воздух. - Даже не подерешься! Нет, все-таки попытаюсь, слабы "они" - без боя схарчить
русского офицера!
- Мне кажется все же, что "те" - не любимые персонажи господина Фроленко, -
негромко заговорил учитель. - Какое-то явление, неразумное, чисто природное. Мы ведь мало
знаем законы этого мира.
- Законы тут обычные, вполне научные, - твердо возразила Оксана больше по
привычке, нежели по убеждению. - Только что это? Не то ли, о чем ты, Андрюша, говорил:
вторая смерть? Настоящая которая?
Моргнул недоуменно поручик Андрей Владимирович Разумовский, подобное обращение
от красного бойца услыхав, однако не стал спорить.
- Кто ведает, Ксения? Именно в такие минуты, когда ждешь, за кем на этот раз, вновь
хочется молиться, словно в детстве. А если о научных законах... Мы знаем, что уводят не
первых попавшихся, не тех, что у ворот, и не по времени пребывания. И не за пропуск
церковных служб - нас с тобой пока не трогали...
Тут и Оксана удивилась, величание на "ты" различив. Но и сама противиться не стала.
- ...Тогда кого? Грешников? Праведников? Священника, который у церкви похоронен,
больше сотни лет не забирали, он все плакал, просил не оставлять между небом и землей. Но и
самоубийцу, что у забора лежит, больше века не трогают.
- Правило Секста Эмпирика: при недостатке данных воздержись от суждения. Да-с! -
спокойным голосом констатировал Сергей Ксенофонтович. - А потому, не имея
представления о перспективах, не будем заранее расстраиваться. Хотя и радоваться, признаюсь,
нет особой причины. Боюсь лишь, что в любом случае приятным отпускам на великие
праздники настанет конец.
Не спорили - не о чем было спорить.
Между тем обитатели погоста возвращались - кто из церкви, кто из собственной бывшей
хаты. Но угоститься, получить привычную нехитрую снедь, полагавшуюся мертвецам на
Великдень, довелось немногим. Запустело село, поросли бурьяном старые пороги, почти все
сельчане давно перебрались - кто в близкий город, кто за кладбищенскую ограду.
Дядько Бык тоже был здесь. Собрав нескольких давних знакомцев, он начал обычную
беседу на любимейшую из тем: о кознях нечистой силы и о том, как силе оной укорот давать.
Ему верили и не верили, но слушали охотно. Не так много развлечений на погосте, здесь и
дядьке Быку будешь рад!
Поручик и Оксана подошли, присели поблизости. Сергей Ксенофонтович остался где был.
При жизни ему довелось прочесть немало фольклорных сборников, и простодушные
откровения господина Фроленко наводили на него скуку.
- ...И получилось! - вещал дядько Бык, вздымая руки для пущей убедительности. -
Все как нужно подготовил. На заговены перед постом Великим выдолбил я из вареника сыр,
положил за щеку, переночевал, не вынимая, а утром вынул и в пояс завязал...
Поручик, представив себе все дядькой проделанное, лишь хмыкнул - и внезапно для себя
самого коснулся ладонью пальцев красного бойца Бондаренко. Чуть дрогнула ладонь...
- Потом заходил я с сыром этим в церковь ровно двенадцать раз, пока пост длился. А
сегодня, когда к заутрене спешил, первая из ведьм мне и встретилась. Как узнал? Так она же
сыру и попросила. А за нею - вторая...
- Да у них целый заповедник! - не выдержал Андрей Разумовский. - Четыре хаты в
селе, а ведьм сколько?
- Их тут на субботник со всего уезда собрата, - пояснила девушка чуть громче, чем
требовалось. Услыхал дядько Бык, нахмурился.
- Точно говорю! Потом поднялся на колокольню и стал вниз смотреть. Вижу - идет
тетка с доенкой на голове, за ней собака - тоже с доенкой. А следом покатило: две кошки,
свинья, стог сена, а затем и вовсе - колесо от мотоцикла "Ява". И клубков различных чуть ли
не дюжина. Вот они, ведьмы, в обличиях своих истинных! Всем ведомо, что на Великдень силу
они, проклятые, теряют, потому и разглядеть их доброму православному можно...
Не выдержала Оксана - смехом зашлась. И сама не заметила, как прижалась лицом к
плечу поручика Разумовского. Видать, развеселили ее дядькины байки.
- Насчет стога - правильно, - прошептал Андрей Владимирович, губами ушка ее
касаясь, - мы так на фронте гаубицы маскировали.
Не стала перечить девушка: и впрямь удачно. Идет себе стог мимо церкви, не трогает
никого, всем "Христос Воскрес" говорит, счастливого Великдня желает...
- А все почему? - еще пуще нахмурился дядька. - А потому, что в церковь отдельные
граждане не ходят, главное же - коров липовой хворостиной гоняют. Где такое видано?
Липовой хворостиной! Любая ведьма, даже пропащая самая, к корове подобраться сможет.
Ясень, ясень требуется, сколько повторять можно?
- Ой! - внезапно послышалось совсем близко. Игнать-ич, давний приятель дядьки
Быка, умерший от черного запоя три года назад, тыкал пальцем в сторону въезда. Замерла
Оксана, руку поручика Разумовского до боли сжала.
"Те"! Уже в самых воротах!
...Скользили прозрачные тени, кресты и ограды обходя, неслышно, неспешно. Вставали
мертвецы, глядели покорно, не отводя глаз. "Не за мной ли?" - без слов спрашивали. Лишь
один не выдержал, на колени упал: "Забери! Не хочу больше!" Даже не дрогнула тень, мимо
проплыла.
Колыхнулся воздух перед поручиком Дроздовского полка Андреем Владимировичем
Разумовским. Не шелохнулся поручик, потемнел лишь взглядом, мундир истертый поправляя.
Блеснуло пасхальное солнце на золотых погонах.
- Не его! - твердо сказала боец Рабочей и Крестьянской армии Оксана Бондаренко. -
Меня бери!
Не слышит тень, не отвечает, дальше плывет. Вот уже перед девушкой она, рядом совсем.
Дохнуло морозом, прожгло до костей. Шагнул вперед поручик, классового врага заслоняя.
- Сначала меня!
Дальше скользит тень, равнодушно, спокойно. За соседний крест, за ржавую ограду.
- Пронесло!
В одно дыхание выдохнули белый поручик и красный боец. Взялись за руки. Но тут же
вперед поглядели. Далеко тени, считай, всех миновали, не тронули. Кто же остался?
- Сергей Ксенофонтович!!! Дернулись. Остановились. Переглянулись.
- Не поможет, Андрюша, ты ведь знаешь! - шепнула девушка. - Не поможет!
- Не поможет, - согласился поручик Дроздовского полка.
Вновь друга на друга поглядели. И бросились вперед - туда, где тени к бывшему
учителю подступали.
- Назад! Назад! Дети, назад!
Сергей Ксенофонтович много лет так не кричал. Не повышал в классе голос ученик
великого Ушинского, питомцев своих уважая. А вот сейчас - довелось.
- Не надо, дети! Не надо!..
Знали, что не надо. Но только не остановились. Успели! Перед тенью первой, что уже к
учителю подбиралась, плечом к плечу стали.
- Прочь, сволочь красная! - вздернул кулаки по правилам английского бокса поручик.
- Порешу, контра! - замахнулась боец Бондаренко ржавым револьвером, который
положили друзья в ее фанерный гроб.
- Уходите, Сергей Ксенофонтович, уходите! Мы прикроем!..
И - ударило. Дальним орудийным громом, подзабытой скороговоркой пулемета
"максим". Ударило, затянуло густым туманом предсмертной боли. Последней, такой
памятной...
Сжал побелевшие пальцы поручик Разумовский, прямо в конскую морду пулеметным
стволом целя. От ленты огрызок остался, окружена со всех сторон тачанка, бородатые морды
рядом. "Сдавайся, беляк!" - орут.
- Смело мы в бой пойдем! - оскалился в чужие личины поручик. - За Русь Святую! И
за нее прольем...
Не песня вышла, просто хрип. Но сумел все же - разом, одной очередью положил коня и
всадника. И обрадоваться успел напоследок. Взлетела к самому небу чужая сабля, хлынула
темная кровь из перерубленного горла. Смело мы в бой пойдем за Русь Святую...
Убит отделенный, и взводный убит. Бьют в упор тачанки махновские. Попал в засаду
непобедимый отряд товарища Химерного.
- За мной! - кричит боец Оксана Бондаренко. - Порубаем гадов! Смело мы в бой
пойдем за власть Советов!..
Тачанка - что крепость. Огрызается пулеметным свинцом, не подойдешь, не подъедешь.
Но все-таки прорвалась боец Бондаренко на своем сером в яблоках красавце-коне, махнула
шашкой, голову лихую махновскую в кровавую кашу дробя. И еще успела удивиться, отчего
шашка не в руке, отчего окровавленная трава так близко.
Смело мы в бой пойдем за власть Советов...
- Сколько раз можно умирать, Андрюша?
- Сколько раз можно умирать, Ксения?
Догорал пасхальный вечер, уходил прочь со старого погоста. Пусто стало, разбрелся
народ мертвый под свои кресты да звезды. Постояли красный боец и белый офицер над
опустевшим вечным домом Сергея Ксенофонтовича, бывшего народного учителя...
- Как в детстве, Ксения. Обидят - жаловаться хочется, хоть кому-нибудь. Только я уже
тогда знал: нельзя жаловаться.
- Нельзя, Андрюша.
Сгущалась вечерняя тьма, призывая ночь. Отпуск кончался. Жаловаться было некому.
- Почитай стихи, Андрюша! Ты, наверно, много стихов знаешь.
- Знал. Забылось все... Вот помню - про войну. Вздохнула Оксана, совсем другое
услыхать надеявшаяся.
Но и сейчас возражать не стала. Про войну так про войну.
- Эти стихи друг мой написал - штабс-капитан Вершинин. В батальоне нашем -
Первом Офицерском - его стихи все любили.
Помолчал поручик, отступил зачем-то на шаг.
У красных тысячи штыков,
три сотни нас.
Но мы пройдем меж их полков
в последний раз.
И кровь под шашкой горяча,
и свята месть...
А кто отплатит палачам -
Бог весть.
Бессильная, в последний раз,
пехота, встань!
Пускай растопчет мертвых нас
та пьянь и рвань.
Кто жив еще, вставай сейчас,
пока мы есть...
А кто родится после нас -
Бог весть.
Сломав века своей судьбой,
уйдем в века.
Всех тех, кто вспомнит этот бой,
возьмет чека.
Зато мы были - соль земли,
Отчизны честь...
Нас поименно вспомнят ли?
Бог весть!
Но нам плевать, что нам лежать
в грязи, в крови,
лишь только ты, Россия-мать,
лишь ты живи!
Хоть мертвым нам, но дай ответ,
не в ложь, не в лесть:
жива ты нынче или нет?
Бог весть...
Послушала стихи про войну красный боец Оксана Бондаренко, тоже на шаг отступила.
- Вот о чем ты сказать хотел, Андрей Владимирович? Тогда ответ выслушай: спасли мы
Россию, и народ трудовой спасли - от таких, как ты! И жива она будет - без таких, как ты. И
мириться нам с тобой не на чем!
- Не на чем, - кивнул поручик Дроздовского полка, ближе подходя. - Можно я тебя
поцелую, Ксения?
- Нет, Андрюша! - вздохнула красный боец Бондаренко. - Не будешь ты, беляк, меня
целовать. Я тебя сама поцелую...
- Знаешь, Андрюша, подумала я сейчас... Если мертвые наконец помирятся, может, и
живым легче станет? Весь век, год за годом - кровь и кровь, вражда и вражда, страшнее, чем в
Пекле!
- Может быть. Только как им... Только как нам помириться?
- Неспокий, - прошептала Оксана.
- Немирье, - перевел Андрей.
ПЕНТАКЛЬ ВСТРЕЧ
Пентакли, где вдавлены в центр ладони,
Незримо таятся в молочном бидоне,
В авоське старушки, в разрушенном доме,
В витрине, умытой дождем.
Рогатый чертяка, тряся бородою,
Из тихого сквера поманит бедою,
И чад от машин, как туман над водою...
Мы - взвесим?
Измерим?
Сочтем?!
Войди со двора в незнакомый подъезд -
Пентакль не выдаст, пентакль не съест.
СТРАШНАЯ М.
1
В летнем кафе, где каждый столик пригвожден к асфальту ножкой линялого пляжного
зонта, сидели два приятеля. Перед загорелым скучала недопитая чашка кофе. Перед бледным и
нервным его собеседником возвышалось башенкой мороженое - ломтики фруктов торчали из
тающей массы, словно обломки тонущего корабля.
Нервный говорил, то и дело вытирая руки салфеткой. Рядом уже лежала целая горка
мятых, изувеченных салфетных трупов.
- Помнишь Светку?
- Как не помнить? - солидно отвечал загорелый. - Твои все были уверены, что...
- Так и я был уверен, - бледный уныло кивнул. - Полгода с ней жили, можно сказать,
в гражданском браке, заявление подали...
- Так что же не срослось?
- А хрен его знает! То ли ей гадалка какую-то фигню нагадала, то ли еще что-то...
Короче, кинула меня Светка классически. "На пачке "Эл-Эма" нацарапав "прости"...
Его собеседник хлебнул кофе. Доброжелательно покивал:
- Бабы... Понятно.
На самом деле ничего понятно не было. Загорелого звали Костя Шевченко, он только что
вернулся из Ялты, где освещал для прессы популярный кинофестиваль (...температура воздуха
плюс двадцать восемь, температура воды у побережья - плюс двадцать два). Костя был
уверен, что знает о жизни все - по крайней мере, все, что следует знать для успешной карьеры.
Жениться он в ближайшее время не планировал.
- Понятно, - повторил журналист с умеренно траурной миной. - Пора забить на нее,
Игорешка. С глаз долой - из сердца вон!
- Не в том дело. - Бледный приятель по имени Игореш-ка прикончил очередную
салфетку. - Думаешь, у меня гордости нет? Забил на нее... сразу же.
В этот момент Игорю Машкину, технику жилищно-экс-плуатационной конторы номер
двести девять по улице Совхозной, пришлось соврать. Вранье как таковое не было для него
большим испытанием - в повседневной жизни периодически случалось и втирать очки, и
вешать лапшу на уши| Но Светка, проклятая предательница Светка стоила десяти лет жизни -
во всяком случае, сам он так считал. Почему она его бросила? Почему так неожиданно?
Признаваться Косте в том, как на другую ночь после Светкиного демарша он чуть было не
сиганул из окна, Игорь не собирался.
Непонятно, что объединяло двух друзей. Социальное не" равенство зияло между ними
круглой черной дырой, разными были повадки, манеры, взгляды на жизнь. Разнились даже
комплекция и цвет волос: журналист был жгучим брюнетом со склонностью к полноте, техник
- худющим неврастеником с тонкими светлыми волосами, которые к двадцати пяти годам
начали потихоньку редеть. Они болели за разные футбольные команды, никогда не выезжали
вместе на рыбалку, почти не говорили о политике. Тем не менее в прошлом году, когда у Кости
случилась крупная неприятность и он потерял работу на модном телеканале, именно Игорь
оказал ему поддержку, пусть только лишь моральную. Именно другу Костя смог пересказать
историю в подробностях, поругать конкурентов и пожаловаться на жизнь. Игорь, в свою
очередь, бранил Костиных недругов так искренне и в таких выражениях, что сама Судьба
смутилась и быстро загладила оплошность, предоставив журналисту новую, еще более
престижную должность в серьезной, тонущей в дорогой рекламе газете.
Когда мама техника серьезно заболела, журналист не без труда, но устроил ее в хорошую
(и почти бесплатную!) больницу.
Когда журналист уезжал в командировки, техник брал к себе домой клетки с его
канарейками.
Костя дважды занимал Игорю крупные суммы денег, но даже это их не поссорило.
В последнее время виделись редко - журналист был постоянно занят; но сегодня утром
Игорь позвонил и предложил встретиться.
Мороженое в вазочке таяло, как полярные льды ввиду глобального потепления.
- Ты чего не ешь? - поинтересовался Костя.
- Не люблю, - отозвался Игорь, равнодушно глядя на муки зеленого кружочка киви,
сползающего все ниже по скользкому белому склону.
- Зачем тогда заказал? - удивился журналист.
Игорь пожал плечами. В последние дни поступки жэков-ского техника редко бывали
логичны. Возможно, в его усталой башке покупка дорогого бесполезного мороженого
подсознательно соотнеслась с обильной жертвой неведомым богам - за избавление от напасти.
- Что-то ты мне не нравишься, - серьезно заметил Костя. - При чем тут дура Светка?
Той истории в обед сто лет...
- Это еще не все.
Серая полосатая кошка, с озабоченным видом бродившая между столиками, шестым
чувством почуяв перспективу, подошла к ногам Игоря и ожесточенно потерлась о старые
джинсы. Тот не глядя опустил ложку. Полосатая понюхала сливочное мороженое и аккуратно,
как бы нехотя, принялась его лизать.
- Это не все, - с нажимом повторил Игорь. - Юльку ты тоже должен помнить.
Костя задумался - Юлька нравилась ему куда больше Светки. Он и сам был не прочь за
ней приударить, но что-то помешало. То ли благородное осознание святости мужской дружбы,
то ли скоропостижность событий: всего через пару недель бурных отношений с Игорем
девушка внезапно пропала с горизонта.
- То же самое, - скучным голосом проговорил техник. - Все классно... В постели
просто... ну, хорошо, в общем. И вдруг - привет, круги по воде. Звоню - она меня, извини, по
матери посылает...
- Ну ни фига себе! - озабоченно рассудил журналист.
Кошка хрипло мяукнула. Игорь, по-прежнему не глядя, поставил вазочку с мороженым на
пол. Полосатая принялась за дело, презрительно обходя вниманием ломтики апельсинов,
бананов и киви.
- Что вы делаете?! - возмутилась официантка. - Это антисанитария!
- Заберите, - безучастно предложил Игорь. - И посчитайте.
Официантка уронила перед ним чек так небрежно и изящно, как ласточка роняет помет.
Потом взяла с пола ва. зочку и унесла в подсобку вместе с ложкой. Кошка побежала за ней.
Игорь вытащил из внутреннего кармана ветровки бумажник.
- Вы ругались, что ли? - осторожно предположил журналист.
Его приятель вскинул брови:
- Нет! В том-то и дело! Ни намека!.. Подали заявление... Вечером о свадьбе, утром бац
- облом.
- Может, ей наговорили чего-то? Подружки, знаешь, те еще стервы бывают...
- Не мелькало в моем поле зрения никаких подружек, - устало вздохнул Игорь.
Бумажник у него был новый. Журналист мельком успел увидеть фотографии в
прозрачном пластмассовом окошке - у техника ЖЭКа имелось странное, с точки зрения его
приятеля, обыкновение носить с собой фото матери. Теперь цветных картинок стало две: Костя
заметил, как Игорь задержался на них взглядом, и что-то в этом взгляде на секунду
из-менилось.
Техник бледно улыбнулся, выудил на свет божий десятку.
- Даже матушка моя, уж на что ревнивая... Я еще в школе думал - бедная будет моя
жена, ее невестка... Зря боялсямать приняла как родную.
- Юльку?
Игорь захлопнул бумажник.
- Всех... Светку тоже. Светка вообще у нас месяцами жила, мать ее чуть не медом
мазала. А Юльку на другой день стала звать доченькой... Стрижку ей сделала - модельную...
- Стрижку?
- Ну да. Мать парикмахершей в молодости работала. В "Фее".
Помолчали. Костя давно допил свой кофе. О судьбе не-съеденного мороженого
оставалось только гадать.
- Меня она никогда не стрижет, - зачем-то сообщил Игорь. - Иди, говорит, в
парикмахерскую, у меня времени нет.
- Когда это было? - внезапно поинтересовался журналист.
- В прошлом году.
- Нет, когда мать работала в "Фее"?
- В конце семидесятых, где-то так. А что?
- Ничего. - Журналист задумался, подбирая слова потактичнее. - Юлька... Это... в
общем, уже неактуально. По-моему.
Игорь сглотнул слюну.
- Актуально, Костик. Я недавно узнал, что... Короче, Юлька умерла.
- Когда? - ахнул его приятель.
- В прошлом году. Через два месяца после того, как дала мне отлуп. Я случайно узнал.
Был на кладбище на поминальные дни и... наткнулся.
- Ну ты подумай! - выдавил Костя. - А что с ней?..
- Не знаю! - Голос Игоря напрягся. - Не у кого спросить. Но и это еще не все!
Техник потянулся за новой салфеткой, но жестяная салфетница оказалась пуста. Игорь
перевел дыхание:
- Я... сам не знаю почему, но я стал звонить Светке. И оказалось...
- Нет, - быстро проговорил Костя.
- Да! Светка утонула через три месяца после того, как послала меня к черту.
Сделалось тихо. На барной стойке работал приемник, настроенный на шумную
FM-станцию: некоторое время он бормотал, передавая привет всему пятнадцатому СПТУ,
потом залился песней про "Позови меня с собой"; рядом, за неровным строем каштанов,
сигналили машины на перекрестке, но над столом приятелей сгустилась такая тишина, что
впору затыкать уши.
- Ну вы подумайте, какая связь? - пробормотал Костя себе под нос.
Техник потер лицо, безжалостно сминая его, словно гуттаперчевую маску.
- Вот так, - глухо вздохнул он. - Но и это...
- Еще не все?!
Игорь посмотрел в глаза другу и, за неимением салфеток, скомкал краешек клетчатой
скатерти.
- Я решил жениться, Костя. У меня... в общем... Мы с Леной вчера подали заявление.
Костин отец еще недавно был главным прокурором города. Теперь Николай Григорьевич
вышел на заслуженный отдых и почти полностью переселился на так называемую "дачу" в
сорока минутах езды от центра.
Костя просигналил. Охранник глянул в окошечко, и чугунные ворота медленно
разошлись, освобождая дорогу. Небрежно кивнув, журналист въехал на коротенькую улочку
"дачного поселка". Всего четыре дома, а вокруг безлюдные луга, озера, рощи, отрезанные
забором от всего остального мира. Всякий раз, когда Костя попадал сюда, ему чудилось, что он
оказался на другой планете - безмятежной, полной пения птиц и тишины, где ни один голос не
смеет принудительно звать с собой "сквозь злые ночи".
Перед воротами отцовского дома журналист вытащил из кармана пульт и приказал
воротам открыться. Выскочил Бернард - красавец шарпей в шку
...Поділитися у соцмережах
