Жанр: Электронное издание
Pentacle
...ведь деньги в дом приносит. Сын опять же... Блин! Дурак ты, Саня, баран лопоухий! Хоть
бы раз задумался: с кем твоя Танька по саунам субботничает? С подружками?! Ага, держи
карман шире!
Раньше тебя доверие - или равнодушие - жены вполне устраивало.
А сейчас неверие - или равнодушие - устроит?!
- Привет, Вадюшка! Папка по тебе знаешь как соскучился ?!
- Знаю, - бурчит сын, взлетая к потолку.
Врет папка. Он всегда врет. Ничего он не соскучился. Зато пожарную машину купил. С
дверцами, фарами-фонарями и выдвижной лестницей. Ну и ладно. Папы вечно нет дома, папа
на работе, папа с друзьями в кабаке, папа с тетей Лилей, папа запирается с мамой в спальне,
папа уехал на море - а потом врет, врет, врет: соскучился...
Пусть врет папка.
Зато подарки дарит.
"Господи, за что?!" - в отчаянии воззвал Саша. Господь, явившийся воображению
почему-то в облике Янки Маасы, беззвучно ответил: "А ты как думаешь?"
Катаешься как сыр в масле, дуралей?
А тебя ножичком исподтишка - на ломтики, на ломти...
- ...Я хочу поднять этот тост за нашего дорогого Борислава Олеговича! Здоровья вам,
Борислав Олегович, хорошего настроения и толковых подчиненных! А мудрости желать не
стану: куда ж еще?!Больше просто не бывает!
Улыбается шеф, благодарит, руку с рюмкой тянет. Глаз острый щурит. Врешь ты все,
мил-дружок Маленин, думает. Насквозь тебя вижу. Дураком старым меня считаешь,
подсидеть надеешься, на теплое место метишь. Ври, Сашок, да смотри, не завирайся. Были б
у тебя мозги и удача - пришлось бы выкинуть талисман на помойку. К счастью, обделила
тебя судьба. Одно и дала: фарт немереный и вранья с три короба.
Это хорошо.
Брехливой собаке Бог клыки стачивает.
Захар, сука поганая, что ж ты со мной сделал?! Откуда взялся на мою голову со своими
откровениями?! Жил бы себе, как раньше, поживал, плевал в потолок... Трахал бы Лильку по
субботам, с друзьями водку пил, Танька бы вид делала, что ничего не замечает, - а я б и
вправду не замечал... Подавиться тебе, Захар, и твоей правдой, и твоим враньем! Убить тебя
хотели? Правильно хотели! Я тебя, козла, поймаю - сам придушу!
От душевного расстройства Саша извлек из багажника бутылку красного "Ахашени", со
злостью вырвал пробку, едва не сломав штопор, - и залпом выхлебал добрых полбутылки
прямо из горлышка.
Скрипнули ворота.
- Саня! Они... Спрячь меня!
У ворот стоял трясущийся Захар. Лицо его было в крови.
- Ты что, совсем придурок?! Они же сюда за тобой явятся... и меня, как свидетеля...
- Они не видели!.. Я побежал, а они... Саня, кажется, они друг друга перестреляли!
Далекие петарды получили объяснение. А желание придушить однокашника
собственными руками - новый импульс.
- Точно не видели?
- Точно! Клянусь!
- Ладно. - Саша выглянул за ворота. Вроде и правда тихо. - Сходи к умывальнику,
ополоснись. Потом расскажешь.
Из сбивчивого рассказа Захара выяснилось следующее. На полпути к станции его
встретили. Юркнуть в кусты Захар не успел. Бритоголовый амбал, выбравшись из черного
"БМВ", молча врезал жертве по зубам - для профилактики - и стал заталкивать на заднее
сиденье. Сопротивления Захар не оказал. Во всяком случае, до тех пор, пока рядом не
тормознула другая тачка. Кажется, в "Вольво" сидели заказчики рекламы пылесоса "Никодим".
После короткого выяснения отношений, сводившегося преимущественно к жестам и
междометиям, началась пальба. Дальше Захар смотреть не стал: ринулся в кусты, кубарем
скатился в балку и дал деру.
- Да, влип ты конкретно...
Саша налил трясущемуся Захару вина и достал вторую бутылку. Мотнул головой на
поспевшие шашлыки: кормись! Душить Захара расхотелось.
- Но ты все-таки придурок!
Захар виновато развел руками, расплескав "Ахашени".
- Твоя проблема решается в один момент. И моя, кстати, тоже! - Эта мысль, честно
говоря, только сейчас пришла в голову Маленину, и он сразу повеселел. - Ты ж записку мне
накорябать смог?
- Смог, - не стал отпираться Захар.
- Значит, садись и пиши: "У меня все будет о'кей. Они все от меня завтра же отстанут, я
за год заработаю кучу бабок, женюсь на Наоми Кэмпбелл, проживу сто... нет, триста!.. пятьсот
лет!.." И все такое. Оно ж у тебя сбывается? Сбывается. Пользуйся, дурья твоя башка! А потом
я напишу... или нет, лучше ты про меня напишешь - у тебя восемьдесят процентов...
Захар смотрел на него грустными глазами побитой собаки.
- Если б все так просто было... Думаешь, я совсем дурак? Думаешь, не пробовал?
- И... что?
- Честно? Лучше тебе не знать. Крепче спать будешь.
- Н-не понял...
- Нельзя проклятого его же проклятием спасать. Оно... в резонанс входит, что ли?
Отдача потом такая... Лучше не пробовать. Здоровье дороже.
- А если... вперекрест?! Ты про меня пишешь, а я - про тебя!
- Не выйдет. Или еще хуже будет. У нас проклятие - общее. На двоих.
- Врешь! - Саша взмахнул шампуром, словно шпагой, едва не пронзив однокашника. -
Ты когда мне все рассказал, я тебе не поверил. Прогнал взашей. А когда записку твою прочел
- поверил! Действует оно вперекрест! Действует!
Взгляд Захара остался прежним.
- Нет, Саня. Ты мне просто так поверил. Это ты сам себе признаться боялся...
Оба мужчины надолго замолчали, уставясь в землю.
Большая собака осторожно проползла в щель под забором.
С дачи оглушительно несло едой, но инстинкт подсказывал собаке: рано. Надо дождаться,
пока чужие люди уедут. Можно было, конечно, рискнуть взять чужаков "на любовь". Явиться,
виляя хвостом, униженно заглянуть в глаза, устроить грустный скулеж... Такая игра,
бессмысленная с местными недоверчивыми жадинами, иногда срабатывала с дачниками.
Особенно с их щенятами.
Но инстинкт, жестокий мудрец, держал голод за шкирку железными пальцами. Не пускал.
"Ждать! - командовал инстинкт. - Ждать и не лезть со своей блохастой любовью!" Инстинкт
умел трезво оценивать ситуацию.
А собака, которую звали Дыркой, умела терпеть.
События сменяли друг друга. Один человек приехал вместе с едой, второй вылез из
укрытия вместе с бедой. Бедой пахло и от первого, но слабее. К счастью, первый оказался глух
к собственным запахам и остался на даче. Они лаяли друг на друга, потом первый человек
зарычал, и второй убежал. Первый звякал банкой о металл и разжег огонь. Еда, еле различимая
раньше, взвила свой запах, словно знамя. Видимо, почуяв это, вдалеке громыхнула опасность, и
второй человек вернулся, воняя страхом отсюда до пруда.
Все это происходило не подряд, а с перерывами, но собака была не в ладах со временем.
Ей казалось, что аромат мяса плывет над дачей целую вечность.
Маясь под забором, Дырка слушала, как двое скулят. Едят и скулят. В короткой собачьей
памяти застряло новое слово. Рычащее слово "квартеронка". Скажи кто-то Дырке, что она тоже
в некоторой степени квартеронка, собака и ухом не повела бы.
И зря.
Родители Дырки числились банальными дворнягами, каких в дачном поселке - пруд
пруди. Зато дед по материнской линии, знаменитый Ярчак батьки Кулиша, славился по области
и за ее пределами. Бабка же по отцу имела паспорт с родословной, выписанный не где-нибудь, а
в "Dinastia Brad-1у", осиновском питомнике доберманов и минпинов цверг-пинчеров. Гулящая
была бабка, мир ее праху... Все это никак не сказывалось на Дыркиных похождениях, но в
редкие минуты сытости собака не сомневалась, что достойна лучшей жизни. Зря, что ли, кобели
бегали за ней стаей, а суки-соперницы и огрызнуться не смели?
Главное: уметь ждать.
И все будет.
Хлопнула дверца машины. Чихнул, заурчал мотор. Выждав, пока рев автомобиля стихнет
за Яльцевой рощей, собака ринулась в щель. И судьба вознаградила Дырку за умение слушать
приказы инстинкта.
Остатки шашлыка.
Куски батона, обжаренного над мангалом.
Она съела даже лук из эмалированной миски.
Подул ветер Прямо на собаку, дремлющую на солнышке, со стола слетел лист бумаги. В
этот лист ничего не заворачивали, рук об него не вытирали и в качестве скатерки не
использовали. Удивительный лист. Почти живой. Словно с дерева упал.
Вверху корявым почерком, напоминающим галочьи следы на снегу, было написано:
"Янка, прости нас!"
И ниже, острыми угловатыми буквами с обратным наклоном, еще раз:
"Янка, прости нас!"
Оставшееся на листе место занимал рисунок, сделанный шариковой ручкой. Двое
старшеклассников с виноватыми физиономиями стояли возле стенгазеты, еле намеченной
резкими, отрывистыми штрихами. Четко выделялись канцелярские кнопки, которыми газету
крепили к стене. Между лоботрясами счастливо хохотала смуглая девчонка в форме с
передником, держа обоих парней за руки.
Очень красивая девчонка.
Впрочем, Дырку рисунок не заинтересовал. Шашлык пахнет куда вкуснее, чем надежда.
Собака немного покаталась на спине, заходясь от удовольствия, легла прямо на исчерканный
лист, свернулась калачиком и уснула. Дырка не знала, что написанное на бумаге - правда. Она
и к сказанному-то относилась с подозрением.
А девчонка все смеялась.
ПЕНТАКЛЬ БУДНЕЙ
Оконная рама сверкнет пентаграммой,
Брусчатка дороги от площади к храму
И дальше, к базару, направо и прямо,
Как губка, впитает шаги,
Клин ведьм журавлиный - скорее! пора нам!
Пятеркою римской, клювастым тараном
Ударит в зенит над строительным краном...
Мы - спутники?
Братья?
Враги?!
У старого кладбища звякнет трамвай,
И в пенной сирени угаснут слова.
ТУФЛИ
Зимой Кирилл покупал абонемент в бассейн "Чайка", именовавшийся также
банно-прачечным комплексом. Несмотря на оскорбительное название и малый размер, бассейн
пользовался оглушительной популярностью среди окрестных школьников и пенсионеров. Дабы
не плескаться, как в корыте, в толпе детей и стариков, Кирилл выбирал самое позднее время -
с половины девятого до половины десятого вечера.
В этот час в бассейне кроме Кирилла бултыхалось еще человек пять-шесть. Все они молча
плавали от бортика к бортику - сосредоточенно и даже торжественно. Один - научный
сотрудник, уверявший, что особо ценные мысли приходят к нему именно в эти часы
ритуального плавания взад-вперед. Другой - журналист, очень заботящийся о своем здоровье.
Прочие трое-четверо все время менялись.
В бассейне были высокие окна под самым потолком. В ясные дни плывущий Кирилл мог
видеть над собой звезды, а иногда и луну в морозной дымке; тогда жизнь казалась
пронзительной, емкой и полной смысла.
Сезон в "Чайке" заканчивался рано - в апреле. В последнюю пятницу накануне Пасхи
Кирилл явился поплавать в последний раз. Добросовестно проплыл триста метров, полежал на
спине, глядя в требующий ремонта потолок, прыгнул с трехметровой вышки. С сожалением
выбрался из воды - земное притяжение заново навалилось на плечи - и побрел в душ, а
потом в раздевалку.
Оделся и ушел, попрощавшись до осени, научный сотрудник. Потом ушел журналист.
Кирилл остался один, и недовольная тетушка-гардеробщица заглянула в раздевалку не раз и не
два, пока он кое-как высушил слабосильным феном свои слишком длинные, по мнению многих,
волосы.
В кармашке сумки имелось два номерка - на куртку и на кроссовки. В "Чайке" царило
твердое правило: сдавать обувь на хранение перед входом в раздевалку. Сонная и злая
гардеробщица поставила перед ним на стойку пару черных туфель - очень дорогих и модных,
как показалось Кириллу.
- Это не мои, - сказал он. - У меня кроссовки. Гардеробщица поджала губы:
- Номерок-то ваш? Шестьдесят три? Там они и стояли!
- Но это не мои. - Кирилл улыбнулся, пытаясь задобрить строгую тетку. -
Посмотрите, пожалуйста, там должны быть кроссовки, синие с белым...
- Смотрите сами. - Гардеробщица распахнула перед Кириллом деревянную дверцу.
Он вошел и сразу понял, что кроссовок нет. Ячейки с номерками пустовали; кое-где
остался песок от грязной обуви, а в одном месте - троллейбусный талончик, скомканный и
серый, прилипший, видимо, к подошве, а потом в тепле отклеившийся. Но кроссовки
отсутствовали. Были щегольские черные туфли, и были резиновые шлепанцы на ногах у
Кирилла. Все.
Хрипло распевал приемник на кособокой тумбочке: "Над тобою солнце светит, Родина
моя-а..."
- Что же мне делать?
- Не задерживать, - посоветовала гардеробщица. - Бассейн закрыт.
- Но это не мои! А мои пропали!
Гардеробщица ткнула пальцем в написанное от руки объявление: "За сохранность
сданных в гардероб вещей администрация ответственности не несет". Но, оценив жалкий вид
Кирилла, смягчилась:
- А может, вы сами забыли, в чем пришли? И кроссовки ваши дома?
- Это даже не мой размер, - безнадежно отозвался Кирилл.
- А ну, примерьте...
Кирилл взял со стойки правую туфлю. На вид размер сорок пятый, а он носил сорок
третий. Надел, дабы продемонстрировать гардеробщице всю вздорность ее предположения,
притопнул ногой - и вдруг понял, что размер подходящий. Более того - обувь сидит как
влитая.
- Это не мои! - Он быстро стянул чужую туфлю, будто чего-то испугавшись. - У меня
были кроссовки! Я за ними полтора часа в Москве в очереди стоял...
- Эти тоже ничего себе, - сообщила гардеробщица. Она внимательно разглядывала
оставшуюся на стойке левую туфлю, сгибала и разгибала подошву, щупала кожу, пыталась
прочесть "лейбл". - А знаете что? Пишите заявление, что у вас кроссовки пропали. А эти я
себе заберу. Может, кто-то вспомнит да придет за ними.
- Э, нет. - Кирилл, спохватившись, снова натянул правую туфлю и завязал шнурок. -
В чем я тогда домой пойду?
Он замолчал, и стало тихо. Во всем здании "банно-пра-чечного комплекса" в этот час
было пустынно и мрачно. Гардеробщица смотрела на него, не выпуская из рук левой "спорной"
туфли.
- Заявление на ноги не наденешь, - сказал Кирилл тоном ниже. - Если кто-то за ними
придет - я оставлю свой телефон... То есть телефон соседей, они позовут.
Гардеробщица молчала.
- И пусть он отдаст мои кроссовки. Что за безобразие! В шлепанцах мне домой идти, что
ли? И на работу - в шлепанцах?!
Насчет работы он слукавил - работа у Кирилла была не та, чтоб в кроссовках ходить.
Гардеробщица наконец выпустила из рук левую туфлю. С легкой брезгливостью
отодвинула к краю стойки:
- Который час?! У меня рабочий день давно закончен! Давайте, не задерживайте...
Кирилл обулся (туфли сидели как родные). Нашел в сумке ручку, вырвал листок из
блокнота. Написал, привычно попадая цифрами в клеточки, телефон соседей. Приписал внизу:
"Позвать Кирилла Стержева из пятьдесят седьмой".
- До свидания.
Гардеробщица не ответила. Возилась зачем-то под стойкой.
Утром, пока Кирилл заливал в себя горячий чай, мама Долго рассматривала его
неожиданное приобретение.
- Кроссовок жалко, - сказала наконец. - Но эти вообще-то подороже. Импортные,
сразу видать... Может, ты их в школу наденешь?
- Не буду я их носить, - отмахнулся Кирилл, доедая пшенную кашу с маслом. - Тот
растяпа, что ушел в моих кроссовках, вернется и отдаст. А я тогда ему верну.
Мама с сомнением покачала головой:
- Странно как-то. . Пьяный он был, что ли?
- Не знаю. - Кирилл уже стоял в прихожей, натягивал свои рабочие, с черными
круглыми носками, грубоватые башмаки. - Если позвонит - отдашь ему, ладно?
- В обмен на кроссовки, - твердо заявила мама.
- Ага... Ну, я побежал?
На остановке топталось полно народу, но троллейбусы в этот час шли один за другим.
Кирилл протиснулся в салон и проехал три остановки, покачиваясь на поручне, как обезьяна на
лиане. Выбираться обратно было трудно, Кириллу оттоптали все ноги, и, если бы не мощные
круглоносые башмаки, он хромал бы весь день, наверное.
- ...Здравствуйте, Кирилл Владимирович!
- А макулатуру сейчас сдавать?
- А субботник на втором уроке или на третьем?
- А Петренко плюется!
- Тихо! Тихо!..
Он поставил сумку на скрипучий стул. Оглядел ораву красногалстучных, шумных, ни
хрена не способных к математике; обвел их взглядом, и они замолчали. Молоденькая физичка
Лариска, второй год работающая в школе, страшно завидовала этой его способности. Сама-то
надрывалась до хрипоты, грохотала по столу тяжелыми предметами, бывало, и за уши хватала.
Ничего не помогало, дети у нее на уроках орали, будто в зверинце.
- Здравствуйте, пятый "А". Кто принес макулатуру, поднимите руки. Мало, мало...
Девочки, красные косынки есть у всех? У кого нет? Плохо, плохо... На первый урок вы идете
на ботанику. На второй - собираетесь здесь, и я скажу, кому что делать...
Впереди был безумный день, тем более безумный, что Пасха в этом году совпала с Днем
Рождения Ильича, и видит бог - переругиваясь с завучем, добывая своим школьницам
дополнительные красные косынки, руководя побелкой деревьев на школьном дворе, Кирилл не
вспоминал ни о пропавших кроссовках, ни об импортных туфлях, доставшихся ему волей
странного, довольно-таки дурацкого случая.
Через несколько дней (была, кажется, среда) в дверь позвонили, и соседка Марья
Павловна позвала Кирилла к телефону.
- Добрый вечер, - сказал незнакомый голос. - Это Кирилл Стержев?
- Да, - подтвердил Кирилл, предчувствуя недоброе.
- Я по поводу туфель... Простите, это моя вина. В бассейне вам выдали мои туфли.
Черные, производство - Великобритания. Вы слышите?
- Да... конечно. А кроссовки?
- Какие кроссовки?
- Ну, у вас должны быть... По ошибке... Мои кроссовки, которые пропали... в обмен...
- Увы, - отозвался голос после паузы. - Кроссовок ваших у меня нет, но я готов
взамен дать вам деньги. Скажем, сто рублей. Этого достаточно?
Кирилл молчал. В месяц ему платили сто тридцать.
- Я заеду к вам, если вы не против. Назовите адрес. Кирилл молчал.
- Алло, алло! Вы меня слышите?
- Да, - сказал Кирилл. - Хорошо. И назвал адрес.
Туфли стояли на полочке под зеркалом.
Мама начистила их бархаткой, и они выглядели во всех отношениях блестяще.
В половине девятого в дверь снова позвонили. Пришедший был человек лет сорока,
высокий, светловолосый, с улыбчивым ртом и неподвижными голубыми глазами. Кирилл
пригласил его в переднюю. Человек вошел и остановился, с неделикатным любопытством
разглядывая убранство самой обыкновенной "учительской" прихожей.
- Неловко получилось. - Кирилл потер ладони. - Но, поверьте, у меня пропали
кроссовки, а идти домой в шлепанцах я не мог...
- Ну разумеется. - Обладатель неподвижных глаз улыбнулся, показывая блестящие
зубы. - Вот, однако, деньги... Где же мои туфли?
- Мне неловко брать с вас деньги, - сказал мужественный Кирилл. - В конце концов,
это ваши туфли. Это просто ошибка. Я не могу пользоваться вашим... э-э-э...
- Где туфли? - мягко повторил визитер.
Кирилл обернулся к полочке под зеркалом. Полочка была пуста.
- Мама... Ты взяла туфли?
Мама выглянула из кухни. Настороженно поздоровалась с визитером, обернулась к
Кириллу:
- Какие туфли? Те? Нет, я их поставила вот здесь... - Она посмотрела на полочку и
разинула от удивления рот. - Своими руками поставила вот здесь! Четверть часа назад!
Кирилл долго рылся в шкафчике для обуви. Вытряхнул оттуда все; туфель не было.
Сгорая от стыда, обшарил прихожую, оглядел комнату, заглянул во все шкафы.
- Мама! Ну где же...
- Я не брала, - отозвалась мать твердо, и по ее голосу Кирилл понял, что шутки
кончились. Мама, проработавшая в школе тридцать лет, слишком серьезно относилась к таким
понятиям, как "вранье" и "правда".
- Я, - Кирилл прятал глаза, обращаясь к визитеру, - я ума не приложу, куда они
делись... Они стояли вот здесь, мы приготовили их к вашему приходу...
- Не волнуйтесь, - сказал визитер неожиданно мягко. - Не стоит так расстраиваться.
Они найдутся. А когда они найдутся, позвоните, пожалуйста, - он вытащил из внутреннего
кармана прямоугольник визитной карточки, - вот по этому телефону. Хорошо?
- Обязательно, - пообещал красный как свекла Кирилл. - Непременно... Обещаю!
Ночью Кирилл проснулся от грохота. Подскочил на скомканной постели, рывком
включил лампу-бра над головой. Дверца платяного шкафа была приоткрыта, оттуда наполовину
вывалилась старая обувная коробка от маминых сапог. Крышка коробки валялась посреди
комнаты, и рядом лежала на боку знакомая черная туфля производства Великобритании.
- Ч-черт, - пробормотал Кирилл.
Вторая туфля обнаружилась в коробке, вместе с ворохом каких-то стелек,
полиэтиленовых кульков и оберточных бумажек.
Мама выглянула из своей комнаты - производимый Кириллом шум разбудил и ее тоже.
- Кирюша! В чем дело?
- Ну, мама... - проныл Кирилл трагически-укоризненно, указывая взглядом на туфли.
В следующую секунду, посмотрев на ее лицо, он отбросил всякие подозрения.
Мама не прятала туфли в шкаф.
- Ну может быть, - сказал Кирилл, сдаваясь.
- Да-да. - Мама закивала. - Иногда так случается. Сам засунешь куда-нибудь и
совершенно не помнишь куда. Ты их автоматически спрятал в шкаф.
- Или ты.
- Или я, - согласилась мама просто затем, чтобы не начинать все сначала. - Слава
богу, у этого... странного человека есть телефон. Ты позвонишь ему и скажешь, что туфли
нашлись.
Туфли стояли посреди комнаты ровно и строго, будто в почетном карауле. Черные
блестящие шнурки тянулись к Кириллу, как умоляющие руки игрушечных негритят.
- У меня сегодня уроки, - напомнила мама.
- У меня тоже, - вздохнул Кирилл. - Вот черт, не выспался из-за этой ерунды...
Пока мама умывалась, Кирилл приготовил два бутерброда с вареной колбасой. Снял с
веревки два выстиранных и высушенных полиэтиленовых кулька, положил в каждый по
бутерброду и по яблоку. Отправился в комнату в поисках своего портфеля; едва переступив
порог, споткнулся о черные туфли и чуть не выронил сверток с бутербродом.
Туфли отлетели к стене - правая, а за ней и левая. Кирилл чертыхнулся, открыл
портфель, сунул сверток в пространство между книгами, щелкнул замочком - и тогда только
сообразил. Все эти несколько минут мама не выходила из ванной. Туфли, он помнил, стояли
посреди комнаты, как в почетном карауле...
- Эй!
Он зачем-то заглянул в мамину комнату (кровать аккуратно убрана, зато на письменном
столе - беспорядок, стопки тетрадей и три стакана из-под чая и кофе). Потом, поколебавшись,
заглянул в шкаф; там не было ничего, кроме пары маминых платьев да рыжего Кириллового
пальто, короткого по ушедшей моде. Выглянул в окно - пятый этаж, голуби на карнизе, поток
хмурых утренних прохожих на тротуаре...
Резко обернулся.
Туфли снова стояли под дверью - там, где он споткнулся о них полминуты назад.
- Тю-у, - сказал Кирилл. Универсальное междометие Тани Яковенко из пятого "Б"
прилипло к нему еще в прошлой четверти. Толстенькая Таня искренне поражалась свойствам
дробей и, глядя на доску, не могла сдержать своих чувств.
- Полвосьмого. - Мама вошла в комнату с чашкой кофе в руке. - Что ты... - И, в
свою очередь, запнулась о неожиданное препятствие, расплескала кофе на старый
выщербленный паркет. - Да кто же ставит туфли вот так под ногами?!
- Они сами. - Кирилл давился от нервного смеха. - Бегают.
- Я заметила, - проворчала мама желчно. - Я опаздываю, ты опаздываешь... Туфли то
прячутся, то выпрыгивают ночью из шкафа, то бегают под ногами... Если этот чудак их не
заберет, они в конце концов прыгнут в мусорный бак - с моей помощью. Все, я пошла.
За мамой захлопнулась дверь.
Кирилл осторожно закрыл окно, оставил только форточку. Вздохнул, подошел к туфлям
- они теперь снова стояли посреди комнаты, но не уверенно и строго, как прежде, а жалобно,
привалившись одна к другой, будто в поисках защиты и поддержки.
- Кроссовок жалко, - процедил Кирилл сквозь зубы.
Правая туфля вдруг опрокинулась подошвой вверх. Кирилл отскочил как ужаленный.
- Закрыто, - сказал сапожник.
- У вас написано, что вы до пяти...
- А сегодня санитарный день. Закрыто. - И окошко с нарисованным на нем красным
сапогом захлопнулось.
Кирилл вполголоса чертыхнулся. Если бы не воспитательный час - а по четвергам у них
обязательно воспитательный час... Если бы не завучиха с ее идиотскими придирками (стрижки
в его классе, видите ли, не соответствуют стандартам! Волосы касаются воротников, а виной
всему классный руководитель, у которого патлы висят, как у Бабы Яги!)... Если бы не вся эта
ерунда - с набойками давно было бы покончено, Кирилл позвонил бы странному растяпе с
голубыми глазами, отдал туфли и вздохнул бы спокойно...
Странно. Когда Кирилл обувался в бассейне, набойки черных туфель были целы. А теперь
они стерты так основательно, будто туфли без хозяина прошагали много километров. Не может
же он, Кирилл, возвращать туфли в таком виде! Раздумывая, он дошел до следующего
сапожного ларька - на углу. Синее окошко оказалось, по счастью, открыто; Кирилл
приободрился.
- Вот...
Сапожник, не выпуская изо рта сигареты, взял туфли. Наметанным глазом глянул на
набойки, осмотрел туфли, отогнул стельку, присмотрелся...
Быстро поставил на стойку перед Кириллом.
- Не возьмусь.
- То есть как?
Сапожник вынул сигарету изо рта. Раздавил - недокуренную - в круглой жестянке
из-под гвоздей; Кириллу показалось, что рука у него дрожит.
- Не возьмусь, - повторил сапожник. - Они импортные... Дорогие... Испортить
можно...
- Да это же набойки! Всего-навсего!
- Ты глухой? - тихо поинтересовался сапожник. - Не возьму я твои туфли! И вообще
проваливай...
Кирилл взглядом сказал наглецу все, что о нем думал. Взял туфли с прилавка и снова
упаковал в холщовую сумку с ручками. На одной стороне сумки была когда-то нарисована
Алла Пугачева, а на другой Михаил Боярский, но с тех пор в сумке переносили столько овощей
и молока, консервов и хлеба, что лица их сделались почти неотличимы друг от друга.
...А может, наплевать и отдать туфли хозяину как есть? И пусть думает о Кирилле что
хочет?
Уже почти сутки Кирилла мучила тревога. Он проклинал бассейн, тот вечер, когда не
отдал туфли гардеробщице, а отправился в чужой обуви домой. Лучше бы вернулся в
резиновых шлепанцах. Не умер бы. И черт с ними, с кроссовками...
- Не чертыхайтесь, - резко сказали над ухом.
Он поднял голову. Пожилая женщина, сухая и строгая, больше не смотрела на него - шла
по своим делам, покачивая мужским портфелем; Кирилл готов был поклясться, что вслух
ничего не говорил. Значит, все-таки вырвалось... Плохо. Надо владеть собой. Не ребенок.
Он посмотрел на часы - большие, круглые, еще отцовские. Без
...Поділитися у соцмережах
