Жанр: Электронное издание
Pentacle
...ления, пил горькую и обучал труппу "оперическому
искусству".
Главную трудность вызывали женские роли. Если в иных усадебных театрах девок
отправляли прислуживать барыне-помещице, дабы обучались манерам для представления
королев и императриц, то Матюшкевич был вдов. А гаремные услуги, до которых пан был зело
охоч, никак не способствовали впитыванию мерзавками "бонтона". Ничего.
Розги тоже неплохо помогали.
Пример Матюшкевич во многом брал с закадычного друга, графа Сергея Каменского. Про
орловского театрала писали в "Друге Россиян", что в течение года крепостными актерами
графа к увеселению публики было поставлено восемьдесят две пьесы, из коих восемнадцать
опер, пятнадцать драм, сорок одна комедия, шесть балетов и две трагедии. Не имея
возможности конкурировать с богачом Каменским в роскоши, пан Ярый Страх решил брать
строгостью. Лично присутствуя на репетициях в отдельной, господской ложе, он завел
специальную книгу, куда записывал промахи актеров и оркестрантов.
На стене за креслом, дожидаясь своего часа, висели плетки для "вдохновения".
Работы плетям выпадало много. Поди научи коровницу Дидоной выхаживать! А уж когда
требовалось безграмотного дурня учить виршам с голоса, на слух... Будь ты милосердней
Николая-угодника, все равно за нагайку схватишься.
- Помилуйте, Аристарх Глебыч, - улыбались соседи, хмельные и довольные,
разъезжаясь из Ольшан после комической оперы "Своя ноша не тянет". В их устах мягкое
малоросское "г" превращало хозяина в "Хлебыча": душистого, сытного. - Вы просто наш
губернский Аполлон! Дай вам бог таланта и всяческого здоровья!
Отъехав же от усадьбы, бились об заклад: сколько еще продержится сия затея?
Возможно, пан Матюшкевич и впрямь скоро охладел бы к театру, ввязавшись в иную
"халепу". Только черт дернул барина затащить на сцену Пилипа Скаженного, сына местного
коваля. Был Скаженный велик ростом, дороден, кудри имел косматые, глас - трубный и
доходчивый до всякого сословия. Бросать кузницу он никак не желал, упираясь, что
называется, рогами в косяк. Лишь после шестого визита на конюшню, вдрызг истрепанный
поркой, зарекся упрямый ко-вальчук возражать панской воле.
Смирился.
"Буду, значит, представлять "на тиятре", трясця его матери".
Пьяный немец Туфель бранил Скаженного непотребно. Изгалялся во все тяжкие. Однако
времени с лоботрясом проводил больше, чем даже наедине с пышной красоткой Оксаной
Кулиш, обучая последнюю "томности". Собственно, немец первым назвал Пилипа "трагиком",
о чем имел тайный разговор с барином.
- Трагик? - спросил Ярый Страх.
И почесал лысину чубуком.
Дальше история наша приобретает черты игривого старца на балу, ибо ведет себя самым
непристойным образом. Забыв на время о людях знатных в лице дворянина Матюшкевича,
история принимается следить за низким холопом, частенько теряя его из виду на длительный
срок. Оставаясь "в крепости", Пилип волей барина был отпущен в актерскую науку. И -
завертелось! Сперва ковальчук возникает в Харьковском театре, где успешно трудится в
эпизодах, подменяя в бенефисах запойных либо проигравшихся в карты актеришек.
Стремительно обучившись грамоте, переписывает тексты ролей и суфлирует; через шесть
месяцев поет в опере "Москаль-Чаровник", к вящей радости публики обнаружив густой,
проникновенный баритон. Покинув Харьков, разъезжает с труппой Штейна и Калиновского,
затем, во время Алексеевской ярмарки примеченный чиновником конторы московских театров,
перебирается в столицу. Имя трагика появляется на афишах в первых строках: Пилип
Скаженный чудесным образом превращается в Филиппа Каженова. Правда, как крепостного,
его никогда не именуют в афише или программе спектакля "господином", обходясь просто
фамилией - в отличие от вольных людей искусства.
Он много гастролирует. В Ольгове по приглашению графа Апраксина, в Ивановском у
графов Закревских, в Марфине у Паниных, в Яропольце Волоколамском у Загряжских. Всегда
- с неизменным успехом.
Слава идет за ним по пятам.
В газетах пишут: гений.
Трагика пытались выкупить дважды. Сперва - казенным коштом для зачисления на
императорскую сцену. Матюшкевич отказал, не объясняя причин. Затем, через два года,
коллеги по сцене собрали для Каженова выручку с пяти бенефисов: случай, скажем прямо,
небывалый. Влиятельные друзья присовокупили к этим деньгам свою толику и предложили
Матюшкевичу три с половиной тысячи рублей. Ярый Страх отказал снова. Когда ему
намекнули, что всего за две трети такой суммы некий помещик Энгельгардт с радостью
отпустил на волю крепостного художника, - Матюшкевич расхохотался.
- Ихние живописцы нашим трагикам не чета! - заявил пан, подкручивая усы. - Рылом
не вышли. Энгельгардты Матюшкевичам также не пример. Собственным умом живу, слава
богу. Быть ковальчуку в крепости, и баста!
Кое-кто злословил, что интерес пана к театру не ослабел лишь по причине тщеславия.
Вот, дескать, какой человек у меня в холопах! Вы ему в ладоши бьете, "браво" кричите, а я
захочу и велю в плети бросить!
Захотел.
Следующей зимой пан велел актеру возвращаться.
Поколобродил, выучился, пора и честь знать.
Правда или брехня, что трагик пытался от великой радости руки на себя наложить, - о
том история умалчивает. Во всяком случае, живой и не пустившийся в бега, Филипп Каженов
ранней весной объявляется в Ольшанах. Бледный, огромный, косматый. Для начала Ярый
Страх ласково пригласил трагика на конюшню, вспомнить молодость, - где сразу из
столичной штучки превратил в давнего знакомца: Пилипа
Скаженного. Порка, она быстро ума вставляет. А ближе к маю - зеленому,
благоуханному - в Ольшаны съехались гости-соседи: смотреть премьеру.
Какой спектакль игрался, не запомнилось.
Не все ли равно, что представляли в Ольшанах, если во время забавы усадьбу взяла
налетом шайка Гната Опришка.
Когда Гнатовы лиходеи срывали драгоценности с присутствующих дам, у пана
Матюшкевича взыграло ретивое. Не снес бесчестья Ярый Страх, не стал дожидаться, пока
власти поймают да утихомирят разбойников. Взялся за плеть, поддержан с флангов гусарским
ротмистром Вишневым и престарелым гордецом Селезнявским, чей дух оказался много сильнее
немощного тела. Была б сабелька или ружье, вышло б ловчей, только судьба распорядилась
иначе. В театр с оружием одни головорезы ходят.
Бой вышел коротким.
Вскоре Гнат оглядел "тиятр", где в креслах и меж рядами раскинулись мертвецы, и
подумал, что самый ловкий лекарь не нашел бы здесь живой души.
Он был шутник, веселый Опришок.
- Валяйте! - махнул Гнат актерам. - Ну?! И для острастки пальнул в стену из пистоля.
Играть спектакль перед убитыми, веселя убийц, не решился никто из труппы. Актеры
пятились, бормотали молитвы, согласные погибнуть злой смертью, но не осквернять сердце
глумлением над мертвецами. Пожалуй, зная норов Опришка, идти бы труппе на тот свет следом
за почтенной публикой - только собратьев по искусству спас Пилип. Дик и безумен, он
вихрем вырвался на авансцену.
Столичные зрители никогда не видели трагика в таком кураже.
- Буду! Буду представлять!
Расхохотавшись в лицо убитому пану, в одиночестве, забыв про онемевших актеров за
спиной, Филипп Каженов - нет! Пилип Скаженный! бешеный! - играл. Один за всех.
Переходя от роли к роли, меняя голос, занимая все сценическое пространство огромным телом
своим. Сцена, бенуар, ложи, партер и бельэтаж - все был он. Ночью трагик повесится в
конюшне, где не раз бывал порот, - соорудит петлю из конской упряжи, найдет подходящий
крюк, закончит жизнь обыденно и скучно, совсем не театрально: тело-маятник, фырканье
лошадей, запах прелой соломы. Но сейчас этого еще никто не знал. Как не знал никто, не мог
предвидеть, что летом Гнат Опришок внезапно бросит разбойный промысел, уйдя иноком в
Духосвятский монастырь.
Потому что в конце спектакля в зале встанет мертвый пан Матюшкевич.
И будет долго, страшно аплодировать своему трагику.
Племянник Ярого Страха, пехотный капитан Чугуевского полка Михаил Рыкин, вопреки
фамилии был человеком робким и в поступках медленным. Сослуживцы именовали Рыкина
когда Рыбкиным, а когда и Снулым Карпом, не без оснований сравнивая с толстой, вытащенной
на берег рыбиной. Получив наследство, капитан с радостью вышел в отставку, перебравшись с
семьей в Ольшаны. Жил тихо, замкнуто, из развлечений довольствуясь охотой на перепелов и
вишневой наливкой, до которой был большой охотник. Театр в западном крыле не интересовал
Рыкина. Он и к трагедии, постигшей благодетеля-дядюшку, отнесся с обычным равнодушием,
свойственным его природе. Впрочем, "дикий вертеп", как отставной капитан именовал театр,
велел дворне содержать в чистоте. Уговоры соседей возвратить этой части усадьбы
первозданный вид, вовсе стерев память об ужасном случае, пропали втуне. Михаил отмахнулся,
сославшись на лень и небрежение суевериями.
Через год после переезда четы Рыкиных в Ольшаны, в начале ноября, глубокой ночью
дура-девка из семьи пастуха Кубенки забралась в "вертеп". Девка была "луноходица": так
местные именовали бедолаг, кого полнолуние тянет во сне на улицу. Какого рожна ей там
понадобилось, неизвестно. Дворня, бледная как снег, наушничала, будто девка плясала и пела
на пустой сцене. А в зале якобы дергался новый барин, честно желая убежать, но оставаясь на
месте. Ну и, разумеется, помимо несчастного капитана в господской ложе сидели двое: мертвый
пан Матюшкевич и его трагик Пилип.
Пан Ярый Страх что-то отмечал в книге "для промахов", а трагик кусал губу.
Это было началом блистательной карьеры Софьи Кубенко, "императрицы сцены", о
которой писали в столичных журналах, что она "пленяет благородным видом, искусной игрой,
верным движением членов с выражением речей". Следующей же осенью после дебюта Софьи
завернули в усадьбу приезжие итальянцы. Без видимой причины. В грязи застряли,
попросились на ночлег. Молодые, горячие, бесстрашные. Сейчас каждый вспомнит знаменитый
баритон Грациани или тенор Нодена - старого, уродливого, почти безголосого, чья фразировка
тем не менее приводила в восторг Москву и Санкт-Петербург. А тогда - кто их знал?!
Многие наезжали в Ольшаны. Слухи на ногу быстры, а богема, потеряв кураж, утратив
любовь публики, готова душу дьяволу продать за славу, за успех. А уж если слава-успех
сгинули, удрали восвояси, так за возврат - было б две, три души, каждую бы продали, оптом и
в розницу. Цену за такой товар одни считали непомерно высокой, другие - шутейной, третьи
- и вовсе чистыми враками.
Дел-то сущая малость.
После смерти вернуться в Ольшаны, в крепостной театр Ярого Страха.
Бывала здесь Саранцева Ольга Петровна. Которая после визита в Ольшаны через три года
сделалась "русская Варлей" и "стихия темперамента". Был комик Музиль Николай Игнатьевич:
жаловался, что смеяться над ним перестали. Еще двенадцать лет с тех пор животики народ
надрывал, глядя на Му-зиля. Господин Самарин посещал - когда хотели Самарина снять с
роли бегущего льва в балете "Царь Кандавл". Ну, сыграл в Ольшанах. Потом в "Кандавле" до
глубокой старости пробегал, царь зверей: дублера гениальному артисту найти не удалось. По
дороге в Крым, в гости к Чехову, Константин Алексеев заглядывал со своими. Показал "Дядю
Ваню". Спустя две недели снискал бурный успех в Севастополе, а о провале "Чайки" ни один
критик больше и не заикнулся.
Не то чтоб в очередь становились, но случались гости без перебоев.
После революции в разграбленной усадьбе организовали клуб. Выступала "Синяя Блуза",
городские агитаторы читали Демьяна Бедного. Пан Матюшкевич смотрел из ложи, черкал
пером в "Книге промахов"; косматый трагик кусал синюю губу. Изредка барин аплодировал.
На галерке тихо молился Гнат Опришок в иноческой рясе с капюшоном. Комиссары злились,
но постановили монаха не трогать: после расстрела он опять неизменно возвращался смотреть
представление. Рядом с покаявшимся разбойником, прямая и строгая, сидела Софья Кубенко,
старуха с золотым взглядом "луноходицы". Умерла? Ну и что? Искусство, оно бессмертно,
особенно здесь. Их много было в креслах, покойников. Зал на концертах и спектаклях всегда
полон: "битковой аншлаг". Хотя местные жители старались обходить "вертеп" десятой
дорогой. Ольшанцев не трогали: явка на мероприятие стопроцентная, "с перевыполнением", а
если так - чего суетиться? Здание часто перестраивали: перед самой войной, затем
восстанавливали после немецкой бомбежки, в начале шестидесятых реализовали новый проект,
в 74-м снесли подчистую и возвели роскошный Дворец культуры - в этом захолустье гигант
стоял пустым, как склеп...
Своей театральной самодеятельности в Ольшанах не заводили.
Зачем?
- Валерян Игнатович! Ну я же вас просила... я умоляла вас!..
Крашеная блондинка, чей мощный затылок венчал шиньон в виде дульки, кипела
праведным гневом. Колыхалась брошь на умопомрачительной груди, предвещая шторм.
Волновались бока, затянутые в цветастый кримплен. Поясок на обширной талии грозил
лопнуть: блондинке не хватало воздуха. Словно весь воздух кабинета отхлынул от директрисы
- слово "директриса" шло ей бесподобно, как прожилки сала ветчине, - сосредоточась на
горбуне и оставив блондинку задыхаться в вакууме ярости.
Мягкий знак в имени Валерьян она, похоже, опускала сознательно, желая оскорбить.
- Что он наговорил вам? Товарищи! Родненькие! Что он наплел... вам!., этот псих?! Я
всего на минутку... на одну минуточку... к Марь Васильне сапоги завезли, австрийские... на
"манке"!.. Валерян Игнатович! Товарищи! Не слушайте его!
- Все в порядке. - Улыбка Репризыча источала масляное обаяние. Оно стекало на волны
директрисы, и шторм успокаивался, скован по рукам и ногам. - Мы чудесно провели время.
Валерьян... э-э...
- Игнатович, - мрачно напомнил горбун.
- Валерьян Игнатович рассказал нам чрезвычайно занимательную историю. Очень,
очень, знаете ли, любопытная и поучительная история. Кажется, даже с моралью. Думаю, у вас
отличный кружок краеведов...
- И вы... поверили?! - В необъятной груди директрисы всхлипнула расстроенная
фисгармонь. - Да он же у нас клоун! Я вас предупреждала, Валерян Игнатович?! Только
честно: предупреждала? Говорила, что приму меры?!
Горбун упрямо поджал губы, уставясь в пол.
- Предупреждали. Вот и мое дело - предупредить.
- Ну вы видите? Опять он за свое!
Виртуоз искренне сочувствовал директрисе. Иметь под началом горбатого психа -
удовольствие ниже среднего.
- Вы ведь будете играть? Будете?
Репризыч внимательно смотрел на директрису. Словно впервые ее увидел.
- Можно от вас позвонить? По межгороду? Вопрос явно застал пышную блондинку
врасплох.
- Н-ну, я не знаю... вообще-то не положено... Но если это важно...
- Это очень важно, поверьте.
- Хорошо, звоните. Только недолго. Вам скоро выступать...
- Спасибо. Я успею.
В тишине отчетливо жужжал вращаемый диск телефона. Через плечо Репризыча Виртуоз
видел, что худрук набирает код Столицы. Лапе своей звонит, вдруг понял Виртуоз. Облезлой,
шустрой лапе. И зачем звонит, тоже понял.
Одного не понял: почему именно сейчас.
- Алло! Герман Вениаминович? Здравствуйте. Это Вадим беспокоит. Да-да, я. Рад, что
не забыли. Извините, что тревожу в выходной, но...
Долгая, душная пауза. Шуршит голос в трубке. Словно старик далеко-далеко, в столице,
вышел на прогулку, шаркая больными ногами. Больше - ни звука. Лицо у Репризыча
обыденное, стеклянный взгляд устремлен в забранное решеткой окно.
- Что? В пятницу? На заседании? Не хотели огорчать? Да, вы совершенно правы. Такие
новости вполне могут обождать до понедельника...
Человек у телефона ухитряется повернуться спиной ко всем сразу. Теперь лица его не
видит никто.
- Нет-нет, не стоит беспокоиться. Вы и так очень много для меня сделали. Да-да,
конечно, позвоню... Если буду проездом - обязательно. Спасибо. До свиданья.
Сухо щелкает рычаг.
- Так вы будете выступать?
Директрисе очень важно это знать. Директриса обеспокоена. Дулька шиньона торчит
навершием боевого шлема.
- Конечно, будем! А зачем мы сюда тащились по вашим буеракам?
В хитрых глазках Репризыча пляшет кураж. Словно лопнул невидимый поводок. Так
бывало, когда к нему вдруг приходило решение "провисающей" сцены. Директриса вздыхает с
видимым облегчением. Горбун собирается встрять в разговор, но опаздывает.
- У вас отличное фойе! То, что надо. Уютное, камерное... и стульев навалом...
- К-какое фойе?!
- На втором этаже, за углом. А, Никотин! Ты вовремя! Директриса вздрагивает. На лице
блондинки - ужас.
Словно она ожидала обнаружить в дверях тот самый никотин, капля которого убивает
лошадь. Нет, все в порядке - на пороге топчется обычный Колюн Никодимов. В ватнике,
кирзачах и по уши в образе. Теперь черед ахать горбуну. Наверное, явление тени отца Гамлета
произвело бы на Валерьяна Игнатовича меньший эффект. Он принял Никотина за местного,
думает Виртуоз. За местного, зашедшего в ДК перед спектаклем. Вот почему... У
происходящего отчетливый привкус чертовщины.
- Никотин, дуй за остальными! Тащите реквизит на второй этаж, в фойе. Ставьте
выгородку, стулья для зрителей. Мыс Виртуозом скоро подойдем.
- Стойте, стойте! Какое фойе? У нас же зал!
Директриса напоминает вытащенную из воды рыбу. Виртуозу становится ее жалко. Но
Репризыч уже приобнимает даму за внушительную талию. Сейчас он - само простодушие.
- Вы понимаете, у нас спектакль камерный. Для узкого, так сказать, круга. В вашем
Дворце прекрасный зал! - В зале худрук "Моветона" не был, но врет, не моргнув и глазом. -
Просто очень, извините, большой. Мои любители на вашей сцене потеряются.
- А... а зрители? Они же... не найдут! Не поместятся! Они...
- Не волнуйтесь. Мы объявим, где будет спектакль. И все прекрасно поместятся,
поверьте моему опыту. Вот, кстати, у вас и магнитофон имеется. - Зоркий глаз Репризыча
углядел пыльный "Юпитер" с колонками. - Установим на столике, я сяду на музыку...
- Вы не понимаете...
- Я все чудесно понимаю. Никотин, ты еще здесь? Бегом! И снова - директрисе:
- Мы привыкли играть на той площадке, которая нам нравится. В конце концов, мы ведь
свободные люди, верно? И вольны выбирать, где давать спектакль. Согласны?
- Господи! Перед кем... перед кем вы будете играть в этом дурацком фойе?!
Не ответив, Репризыч подходит к окну.
Возвращались поздно.
Автобус застрял у Градового. Упираясь всеми колесами, "луазик" фырчал и лез из грязи в
князи. Водитель, единственный вынужденно трезвый и оттого заранее обиженный на козни
судьбы, бранился монологами по пять минут каждый. В его качаловских паузах звучал пафос
таинственной "кунсткамеры". Впрочем, авария никому не испортила настроения. Подогретое
ольшанским первачом, настроение парило над суровыми буднями, выше ноября на целый
локоть. Даже толкать автобус не хотелось.
Ну и не толкали.
Виртуоз чувствовал, что пьян. Это было чудесно. Во рту произрастали травы, коими
изобиловал вкуснейший самогон хозяев. В сердце тек жидкий сахар, сбраживаясь в медовые
реки. А в памяти до сих пор, упрямая, худая, какая-то вся несегодняшняя и нездешняя, стояла
спина Репризыча - когда тот подошел к окну, наплевав на ноябрь, распахнул створки и взялся
обеими руками за решетку.
Внизу, под ДК, ждали люди. Местные. Они никуда не делись. Виртуоз не мог их видеть
из-за великолепной спины худрука, закрывшей обзор. Но знал наверняка: ждут. Вертят цигарки,
чешут в затылках. Молчаливые истуканы, люди задирали головы один за другим, и на
асфальтовых лицах пробивались чахлые, живые ростки удивления - первое человеческое
чувство, помимо скучного ожидания невесть чего.
Руки, малопривычные к грубой работе, слегка тряхнули решетку. Словно попробовали на
крепость. Крепость, Дворец культуры, неприступная, грозная цитадель, крепость, в которой
испокон веков находились стены, стулья, сердца, души, без надежды на вольную, - да,
Виртуоз понимал, что пьян, улыбаясь восторженно и слегка бессмысленно. Вот руки и
попробовали: как держится? Еще разок тряхнули. И еще. Побелели костяшки пальцев,
сомкнутых на упрямцах-прутьях. Что-то вякнула директриса, вжимаясь в угол. Закрыл руками
голову псих Валерьян Игнатович: горбун окончательно стал похож на комика с картины.
Репризыч тряс решетку с веселым остервенением. Он честно собирался вырвать прутья из
пазов и швырнуть на головы ольшанцам.
- Эй! Товарищи! - Затасканное, давно потерявшее смысл слово обрастало значениями,
как на ране нарастает новая, розовая кожа. - Мы вам спектакль привезли! Обалденный!
Классный! Смешной! Эй! Чего ждете! Заходите! Поднимайтесь! На второй этаж! В фойе! Эй!
Товарищи, вашу мать! Опоздаете!
Базарный зазывала, бирюч на площади, Репризыч в кураже был неподражаем. Виртуоз и
не заметил, когда подбежал, оттолкнув стонущего горбуна, встал рядом, тоже вцепился в
прутья. Крепость содрогалась в неумелой хватке, от гранитных ступеней до лепнины на
фронтоне. Крепость выворачивалась из рук и все никак не могла освободиться. Крепость хотела
освободиться. Тряслась решетка.
- Эй! Поднимайтесь! - И самое главное, истрепанное едва ли не больше, чем
сакраментальное "товарищи": - Вход свободный! Вход! Свободный!
- Чего стоите?! Эй! Мы же к вам приехали!
- К вам, чтоб вас! Вход свободный! Для всех!..
Пьяный, счастливый, откинувшись на спинку автобусного сиденья, Виртуоз крутил в
памяти это безумие. Поворачивал разными гранями: так складывают головоломку, больше
наслаждаясь процессом, нежели результатом. Наверное, насморк сказался на дикции или
самогон - на воспоминаниях, только последние слова с каждым новым поворотом - дороги?
памяти?! головоломки?! - звучали чуть иначе:
- Вход свободным!
- Эй! Вход! Свободным!
Хрипела директриса, призывая на городских разгильдяев кары небесные и гнев
руководства. Сжался в комок несчастный Валерьян, ожидая по меньшей мере конца света. А
внизу, в пустом фойе, напряглась тишина. Выгнула спину в ожидании удара. И удар не заставил
себя ждать. Хлопнула дверь, одна из шести. Сквозняк? Случайность?
"Вы слышите, грохочут сапоги..."
Они шли: робкие, смущенные, озирающиеся. Плохо понимая, что делают и зачем.
Чувствуя себя чужими в великолепном Дворце и все равно двигаясь вперед. Спотыкаясь о
вездесущие стулья, задевая шторы и обходя склочный фикус. Громко топая по лестнице. Они
шли смотреть смешной, классный, обалденный спектакль. Если эти психи из-за решетки так
разоряются, значит, надо идти смотреть. Иначе проживешь всю жизнь и ни черта не увидишь. А
на картине, вслушиваясь, переставал аплодировать пан Матюшкевич. Замедлял движение
ладоней. Пока не замер совсем.
Напротив барина, прервав долгий бенефис, осекся его бешеный трагик.
- Вход свободным!
Виртуоз засыпал, убаюканный мерным движением автобуса. Когда его растолкают возле
метро, он еще будет улыбаться. Будет улыбаться и водитель: измученному воздержанием
шоферу выдадут трехлитровую банку с собой, "сухим пайком". А потом Виртуоз спустится в
метро, сядет в поезд, в последний вагон, и поедет домой.
И милиция не станет задерживать пьяного, но счастливого человека.
Пусть идет.
ПЕНТАКЛЬ ВЫБОРА
Пентакль - пять пальцев, пять чувств, пять сомнений,
Цвет солнца над крышей и нивы осенней,
Пожатье руки - связь пяти поколений,
Пять тусклых свечей по ночам,
Рассветные блики, вечерние тени,
Опять двадцать пять - и домашние стены
Укроют от странных, нездешних смятений...
Ты - завтра?
Сегодня?
Сейчас?!
Черти на асфальте таинственный знак -
Рубеж сопряжения яви и сна.
ПРОДАННАЯ ДУША
1
- Душу продай, а? - проникновенно попросил черт. Клим тоскливо поглядел на
монитор. Цветная рогатая рожа, заполнившая весь экран, ласково улыбалась. Рука Клима
потянулась к кнопке "Reset".
- Не поможет. - Теперь голос черта был полон сочувствия. - Все равно появлюсь.
Даже если диск отформатируешь. А выбросишь компьютер, переселюсь в холодильник.
Устраивает?
Клим представил себе подобную перспективу и затосковал. Черт же, почуяв слабину,
устремился в атаку.
- В церковь можешь не ходить, предупреждаю сразу. Святая вода через монитор не
действует, крест тоже. А священнику я просто покажу язык.
Язык был немедленно продемонстрирован самому Климу Того передернуло.
- Ладно тебе! - Черт хмыкнул. - Ты же деловой человек, совладелец фирмы. Оцени
ситуацию! Тебе повезло - купил не просто компьютер, а компьютер с выигрышным
лотерейным билетом.
- С тобой, что ли?
Клим прикинул, откуда рогатый знает о его фирме. Наверняка все файлы прочел! А это
уже совсем худо.
- Со мной, со мной! - обрадовался черт. - Ну так как насчет души-то?
Черт и вправду был куплен вместе с компьютером. На прошлой неделе Клим специально
заехал в областной центр, чтобы подобрать - не черта, конечно, - машину по вкусу. Отыскал
- в огромном фирменном салоне, белом, словно упомянутый чертом холодильник. Дивчина в
отделе выдачи, заполняя бумаги, как бы ненароком поинтересовалась: "Со всем покупаете?"
Естественно, Клим услышал "совсем", естественно, ответил "да"...
Поясняя эти обстоятельства, черт ласково улыбался. Отчего бы ему не улыбаться? Клиент
честно ответил на извечный вопрос-ловушку, остальное было делом его, рогатого, техники.
На четвертый день это дошло и до Клима. Итак, теперь он обзавелся чертом -
персональным, как и компьютер. Рогатый не безобразничал, вирусов не напускал и даже
позволял работать. Зато теперь каждое включение машины сопровождалось деловым
предложением.
- А чего взамен? - поинтересовался Клим, постаравшись вложить в вопрос весь свой
запас иронии. И ошибся, причем непоправимо. Ему часто приходилось вести деловые
переговоры, и Клим знал, как опасно проявлять любой интерес.
Черт отозвался мгновенно:
- "Форточки-миллениум". Лицензионные. Плюс бесплатный Интернет. Выделенку
поставлю.
Палец Клима лег на "Reset", и рогатый обиделся.
- Шуток не понимаешь?
Клим понял, что влип. Переговоры начались.
Он вернулся в родной город, в свои Ольшаны, два года назад. Коллеги по бизнесу
посмеивались и руками разводили, не понимая, как можно променять огромный мегаполис на
глухой райцентр с тремя школами и мебельной фабрикой. Прожигать зара
...Поділитися у соцмережах
