Жанр: Электронное издание
Pentacle
...уста. Потом рванул прочь, подбежал и затравленно прижался к ноге,
прячась за спину главы семейства. Пускать хозяев к кусту Ральф категорически не желал.
Пришлось жене держать животное, пока они с сыном осматривали причину собачьего ужаса.
Кует как куст. Ничего особенного. Только в самом центре, меж тонких голых стволиков,
валялась чья-то рука. В смысле, кожаная перчатка: старая, с дыркой на указательном пальце.
- Что ж ты так опростоволосился, зверь? Не стыдно?
Ральф скулил, слыша укоризну в голосе хозяина, виновато заглядывал в глаза, но
вернуться к кусту отказывался наотрез. Может, химию какую разлили? Людям без разницы, а
собака чует...
Ниже располагалась площадка тренажеров: бессмысленная, пустынная. Они с сыном не
отказали себе в удовольствии "покачаться". Минут десять, может, двадцать. После нагрузки
мышцы разболелись, заныло травмированное давным-давно плечо. Вернуться обратно и
прилечь? Нет, жена станет брюзжать. Да и, если честно, здесь хорошо. Несмотря ни на что.
Провинциальная глушь со своими незатейливыми прелестями и вялым ритмом жизни, который
хоть ритмом, хоть жизнью назвать затруднительно.
- Пойдем дальше? К речке?
- Пойдем.
Маленький пляж со стационарными мангалами, облупленными "грибками", кабинками
для переодевания и столиками-пнями. Вышка для прыжков, длинные мостки с перилами.
Сейчас, в ноябре, понятное дело, никого нет.
Не сезон.
- Сходим в лес за опятами?
- Не стоит. Тут их готовить негде. Да и отравиться недолго...
- А на речку? Мне сказали, на том берегу, где скифские курганы, археологи нашли
золотой клад...
- Папка! Хочу к курганам!
- Посмотрим...
Вокруг озера обошли за полчаса. Осень. Запустение. Стылая рябь. Сквозь темную, но при
этом, как ни странно, прозрачную воду виднелись липкие водоросли на дне и редкие тени.
Рыбы, наверное. Желто-бурый с прозеленью ил выстилал дно мягким саваном. Деревья
оцепенели в предчувствии зимы. Грусть смены сезонов, пролог долгой летаргии. Говорят,
Гоголь очень боялся летаргии: похоронят живого, спящего... Солнце, клонясь к закату,
проложило по воде дорожку расплавленного металла, перечеркивая отражения ив и облаков.
Обратно возвращались другой дорогой. Побывали в детской крепости, вполне похожей на
настоящую: с пушками из бревен и фигурами богатырей. От одного идола жена даже
шарахнулась: вдруг почудилось, что богатырь протянул руку. Пришлось долго успокаивать:
сумерки, игра теней, оптический обман... Потрогай, не бойся. Видишь: деревянный. Ребятне
летом раздолье. Жаль, сейчас сыну поиграть не с кем. Впрочем, ребенок и так доволен: нечасто
они куда-нибудь выбираются всей семьей. Работа, склоки, дрязги...
Другое дело - в этом мирном захолустье. Тишь да гладь.
Покидая площадку, он оглянулся. Идол тянул вслед грубо тесанную руку.
Прощался? Предупреждал?
За ужином объявился массовик-затейник: шумный и назойливый, как базарная
побирушка. Даже удивительно, что такие еще сохранились. Идя в ногу со временем, массовик
не бегал по столовой с мегафоном, а вещал через динамики из будки радиоцентра.
Отдыхающих ждал джентльменский набор: замшелый ужастик "Из бездны", танцевальный
вечер знакомств в фитобаре на первом этаже и под конец - совместное распивание... Это
затейник пошутил. И сразу поправился: конечно, распевание песен под баян в том же фитобаре.
Последнее мероприятие называлось "Кому за полночь".
Затем, откашлявшись, массовик объявил о завтрашнем приезде в санаторий выставки
Музея восковых фигур: "Пытки и казни Востока". Покинув будку, начал собирать деньги с
желающих. Любоваться пытками не хотелось; жена с сыном тоже не проявили особого
энтузиазма. Но когда массовик оказался возле их столика, выжидательно уставясь лупатыми
глазками Раскольникова, одряхлевшего на каторге, - рука сама полезла в карман за деньгами.
Соседка по столу как сомнамбула механически протянула засаленную купюру. Сейчас карга
вполне могла сойти за экспонат выставки.
Массовик, получив мзду, свернул к кухне. Над его спутанной грязно-седой шевелюрой
каркнул динамик. Знакомый бесполый голос:
...что притих за портьерою? Выпад. Шпага в крови. Приходящие, верою Не искупишь
любви...
Он резко встал, почти вскочил, едва не опрокинув стул, и устремился к выходу. Некоторое
время стоял у входа в столовую, шумно дыша. Сосчитал до десяти. До ста. До пятисот. Жена с
сыном показались в дверях.
- Фильм смотреть пойдешь?
- Нет!
- Почему ты кричишь?
- Я не кричу.
- Может, все-таки в кино?
- Я сказал: нет! Книжку лучше почитаю.
- А мы сходим.
Он с удивлением вытаращился на жену. Ну сын-то ладно, а она? Ведь никогда жутиков не
любила! Или для нее это отдых? Ладно. Отдыхать уезжают, чтобы делать то, что хочешь. Он не
хочет в кино - и не пойдет. Жена с сыном хотят - пожалуйста! Кто против?
А лично он вернется в номер.
Впрочем, перед тем как завалиться на кровать с книгой, он решил еще немного подышать
воздухом. Но вначале покормил Ральфа, высыпав в миску треть пакета с сухим кормом. Корм
взяли с собой, зная слабый желудок пса. Один кусочек откатился в сторону, забившись под
плинтус; ему показалось, что это таракан. Через секунду он был глубоко убежден: да, таракан.
Если б понял раньше, успел бы раздавить. При виде миски к горлу подкатила тошнота. Да и
Ральф ел неохотно. С трудом дождавшись, пока пес закончит трапезу, он вышел из корпуса,
слыша, как собака бежит следом. Когти тупо цокали по линолеуму. За порогом обогнав
хозяина, боксер умчался в темноту - по своим делам. Он не возражал, уважая чужое право на
одиночество.
На небе зажигались первые звезды. Густая синева становилась фиолетово-черной,
исподволь, с вкрадчивостью плесени окутывая санаторий. На западе слабо тлел окурок заката.
Он брел вокруг корпуса, заложив руки за спину. Завтра надо будет осмотреть всю территорию.
Просто так, из любопытства. Мысли текли лениво, скучно, лишь где-то на краю сознания
дремал, помаргивая вполглаза, огонек тревоги. Раздеваясь перед сном, шептались деревья,
качался одинокий фонарь под жестяным колпаком. Под фонарем по земле метались тени и
пятна желтого света, мелко просеянные сквозь сито ветвей.
Он сам не заметил, как оказался с тыльной стороны корпуса, напротив черного хода с
грузовым подъездом. Дальше, за поворотом дороги, огибавшей здание, таились в темноте
хозяйственные постройки. Оттуда доносилось гудение, на которое накладывалась глухая
ритмическая пульсация. "Подстанция, должно быть. И насосная. Или котельная". Постройки
при ближайшем рассмотрении оказались не совсем темными; сквозь зашторенные окна в двух
местах пробивался тусклый свет, да еще над запертыми воротами горела слабая лампочка. Он
невольно ускорил шаги. На миг почудилось: за воротами ворочается смерть, огромная и
бесформенная. Сгусток кошмара, готовый выплеснуться из-за ненадежной ограды с ржавой
колючей проволокой поверху. Накрыть, поглотить, растворяя в себе; неумолимо двинуться
дальше, распухая инфернальной амебой, выбрасывая ложноножки клубящейся тьмы...
Наваждение накатило, сдавило сердце когтистой лапой инфаркта - и отпустило.
Он медленно уходил прочь, красный от стыда.
Ральф встретил его у крыльца. Нервный, взъерошенный; погладить себя не дал, отскочив.
Потом устыдился, снова, как днем, прижался к ногам. Простив собаку, он поторопился оставить
ночь за спиной, отгородившись стеклянной дверью ярко освещенного холла. На окнах
насмешливо топырили иголки кактусы в грязных горшках. "А ведь эти двери вынести ничего
не стоит..." Из приоткрытой дежурки доносился еле слышный храп, да еще в динамике над
входом сипло пел знакомый голос:
...что тобой мне назначится?
Чей смертелен оскал?
Остаешься?
Не прячешься?
Выходи из зеркал...
Поднявшись в номер, он упал на взвывшую кровать, взял с тумбочки недавно купленный
роман Мак-Каммона и погрузился в чужой ужас.
Так было легче.
После седьмой главы он взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Что-то долго этот
фильм идет. Или начало затянули? Читать уже не получалось. Прошелся туда-сюда по комнате,
как зверь по клетке. Ральф следил за мужчиной внимательными глазами. Все ведь понимает,
псина! Небось тоже волнуется: куда хозяева запропастились? Выйти, что ли, встретить? На
всякий случай?
В углу, под плинтусом, где скрылся проклятый таракан, что-то блеснуло. Он присел, шаря
рукой, нащупал изрядную трещину; хотел брезгливо отереть пальцы, - и тут порезался.
Нож.
Охотничий, с хищным изгибом лезвия. Упор, кишкодер, кровосток. Настоящее оружие.
Кто-то забыл или спрятал до поры. С таким ножом поймают на улице - посадить могут. Или
откупаться придется. Рукоять только неудобная, слишком короткая, словно для ребенка. На
лезвии обнаружилось пятно ржавчины. Он вгляделся, гоня прочь дурные мысли. За спиной
тихо отворилась дверь; впрочем, недостаточно тихо, чтобы он не услышал. Рукоятка ножа стала
очень, немыслимо удобной, упав в ладонь рукопожатием друга.
Он обернулся.
Утром они уехали первой электричкой.
Это правда. Мы уехали электричкой. Сейчас, когда я накручиваю километры по
Власовской окружной, скучая за баранкой "Опеля", в соснах на обочине метет поземку
баловень февраль, а до "Ладушек" пятнадцать минут, если свернуть за Терновцами, - это
кажется странным. Но мы с семьей всегда покидаем санаторий в полупустом вагоне
электрички, впрессованы в ноябрьские сквозняки, будто мушки в янтарь. Такие себе маленькие,
бессловесные princes of amber. О машине я вспоминаю позже, дома, равно как и о том, что мог
бы заказать такси прямо ко входу. Впрочем, неважно.
Ведь о санатории я тоже, как правило, не вспоминаю целый год.
До срока, когда беру очередную путевку: сутки с питанием.
Это очень дорогие путевки. Очень. Многие не понимают: зачем? Теща не понимает.
Коллеги по работе. Подруги жены, большей частью. Стае не понимает, а Стасовой понималке я
доверяю больше, чем тому факту, что зиму сменяет весна. Им удивительно. А я не умею, не в
силах объяснить, что плачу кучу денег не за номер с фотообоями, чахлую клумбу на
центральной аллее и тарелку борща-дистрофика. Я оплачиваю День Всех Святых, явившийся
вне календарной лжи, сутки истины, две дюжины часов, разбросанных стальными колючками
под колесами машины; я оплачиваю орла и решку паранойи, после которых триста шестьдесят
четыре прочих монетки - остаток казны года! - непременно выпадают орлом. Что бы ни
случилось, что бы ни произошло со мной или моими родными, я ничего не боюсь, ничего не
предвижу и ничего не жду. События обтекают меня, словно вода - риф. Мне везет. Я, моя
жена, мой ребенок, моя собака - любимцы Фортуны. А может, мы просто готовы принять все,
что угодно, с радостью, лишь бы не ожидать.
Уступчивы и доброжелательны, мы очень любим друг друга. Угадываем желания.
Смеемся над шутками. Поддерживаем в трудностях. День за днем. Кроме
одного-единственного дня в году, когда я отбрасываю "я", становясь - "он".
Кажется, Альфред Хичкок, старый пройдоха, ныряльщик в пучины ужаса за кровавым
жемчугом, сказал однажды: "Бомба с включенным таймером, спрятанная под кроватью, где
молодожены занимаются любовью, много страшнее бомбы, взорвавшейся и разметавшей этих
молодоженов по асфальту". Ожидание страшней всего. Предчувствие ужасней события. Ночь
перед казнью острее гильотины.
Я покупаю день дурных предчувствий.
Очень хочется узнать: как они добиваются беспамятства? Всякий раз по приезде в
санаторий, с превращением из "я" в "он", ножом под лопатку входит уверенность: "он" здесь
впервые. Никогда раньше. Жена молчит, но у нее точно так же. У сына. У собаки. Лишь потом,
дома, беспамятство уходит, оставляя осадок удивления: снова? опять?! Ответа нет, а спросить
стыдно. Они скорей всего не ответят. Но клиентов в "Ладушках" становится больше с каждым
новым визитом. Тех, кому по карману оплатить жертву хмурому божеству. Сейчас, несясь
сквозь зиму, мне это ясно с особой отчетливостью. Выросла гроздь домиков возле дубовой
рощи; завершено строительство нового корпуса у клуба. Гости, отдыхающие, потерянные
души, мы не запоминаем друг друга; на улице города мы пройдем мимо, не узнавая.
Чтобы встретиться позже, привычно не узнав самих себя.
Люди, сполна оплатившие бомбу, детонатор, кровать и неотвратимость взрыва,
оказавшегося наглым лжецом. Дав клятву, взрыв забывает прийти на свидание.
У этой истории нет финала. К счастью. Пока нет. В человеческой жизни истории с
финалом вовсе не так увлекательны, как на экране или в книге. Просто сутки, оплаченные
сполна, от путевки к путевке делаются объемнее, раздуваясь сытой жабой; просто ожидание,
предчувствие, напряжение человека, которого зовут "он", становится нестерпимей, набухая
фурункулом. Кровать вскипает любовью, и таймер детонатора тщетно стрекочет в пустыне
страсти: его не слышно. Полагаю, однажды бомба взорвется.
Что-нибудь произойдет, оправдав предчувствие - раньше чем мы уедем домой.
Это будет не так интересно, но это будет финал.
И только песня, которую я слышу из года в год, несуществующая вне "Ладушек" песня,
которой я больше не услышу никогда, захрипит в динамиках, седых от снега или равнодушия,
летя над безлюдными аллеями:
...что стоишь в углу комнаты? Что молчишь за спиной? Уходящие, помните: Первый
выстрел - за мной...
СОСЕД
Алевтина Антоновна, известная меж соседями как бабушка Вава, продала квартиру. К
этому давно шло - решилась бы и раньше, если бы не страх перед проходимцами-маклерами,
перед зловредными законами, так и норовящими выставить человека бомжем. А тут приехала
внучка из Киева, у внучки дом в частном секторе, хватает жилплощади и деньги очень нужны.
Ну и продали за пару месяцев.
Квартиру купил иностранец. Сейчас, говорят, в этом нет ничего удивительного - живут
здесь подолгу и покупают, чтобы не тратиться на гостиницы, не снимать чужие углы. А у
Алевтины Антоновны была хоть и запущенная, без ремонта, но очень удобная двухкомнатная
квартира. И место удачное: зелено, почти в центре.
Артем, деливший с бабушкой Вавой лестничную площадку, заранее подготовил себя к
"евроремонту", который обязательно затеет новый сосед. Немец, говорила про новосела
консьержка, Зигмунд Карлович, а может, Фридрих Иоганныч, специалист не то по бахчевым
культурам, не то по разведению орхидей.
Готовьтесь, значит, к капитальной перестройке.
Артем согласился со всезнающей консьержкой, мастерицей сплетен. Может быть, эта
безропотная готовность помогла ему сравнительно легко пережить месяц июль, когда в
подъезде не продохнуть было от меловой пыли, строительный мусор вывозился грузовиками,
стены дрожали, а молотки и какие-то визжащие электродолбилки не затихали с утра до ночи.
Артем тогда уходил в пыльный скверик напротив дома, садился на потемневшую от дождей
скамейку и раскрывал книгу. Грыз кончик карандаша, сверялся с блокнотом, прикидывая планы
будущих лекций. Наработавшись в удовольствие, бродил по трем узеньким аллеям, здоровался
с мамашами и их детьми, мечтал о том времени, когда защитит докторскую, получит деньги
под свой проект и развернет наконец работу как следует. Пусть придется дневать и ночевать в
лаборатории - это ведь и есть настоящая жизнь, это, а не закольцованные воспоминания о
разрыве с Ириной.
И, уж конечно, не мелочи вроде соседского ремонта...
Наступил август. Начались вступительные экзамены, и Артему стало не до прогулок по
парку. Тем временем пол на лестничной площадке вымыли, стены заново выкрасили и даже
общественный потолок слегка побелили. Артем подумал, что предположительно-немец,
наверное, не такой уж плохой человек. Впрочем, это не имело значения: бронированная дверь с
миниатюрным объективом была единственным доступным фрагментом соседовой жизни. И
Артем, никогда не знавшийся близко даже с общительной Алевтиной Антоновной, очень
радовался установившейся дистанции.
Сосед оказался бесшумным. Бабушка Вава, будучи глуховатой, иногда донимала Антона
ревом включенного телевизора, любимая Вавина болонка Чапа также лаяла на редкость
заливисто. А с окончанием соседского ремонта однокомнатная квартирка Артема сделалась
самым тихим местом на земле. Редко-редко из-за стены доносились обрывки странной музыки
на низких частотах, но не раньше восьми утра и никогда позже десяти часов вечера. А потому
Артем, который обычно возвращался из института усталым и выпотрошенным, мог сколько
угодно лежать на диване, установленном под "соседской" стеной, читать или смотреть в
потолок.
Октябрь, дожди и резкие перемены атмосферного давления стали причиной не
свойственной ему хандры. Он думал, что работа, всегда приносившая радость, забирает и
здоровье, что он располнел в последнее время - к сорока годам станет обрюзгшим лысеющим
толстяком.
И печень, зараза, побаливает.
Странное дело: часто, впав в полудрему, он начинал думать о соседе. Как тот ходит,
бесшумно перемещается по свежеотремонтированной квартире. Будто воочию видел соседские
тапочки из натуральной кожи - как они ступают по сверкающему ламинату прихожей, по
паркету гостиной, по пробковому покрытию спальни. Сосед садится на низкий диванчик,
набивает трубку и закуривает. Лежа с закрытыми глазами, уткнувшись носом в маленький
бормочущий радиоприемник на подушке, Артем ясно представлял, как сосед улыбается и
красный огонек трубки подсвечивает узкое, хищное, в глубоких морщинах лицо...
Сосед представлялся засыпающему Артему три или четыре вечера подряд. На пятое утро
они встретились в лифте, чего прежде никогда не случалось. От предположительно-немца
пахло свежо и мощно, и Артем вспомнил, что на шлейф этого дорогого аромата ему случалось
наступать и раньше - в лифте, где запах держится часами. На лестничной площадке, где
обычно царила застарелая вонь табака. Во дворе, где даже ветер не сразу справляется с
зависшим над асфальтом парфюмерным маревом.
Сосед улыбался. Он был совершенно такой, как представлялось Артему: рыжеватая
бородка, длинный тонкий нос и рябые, в бледных веснушках щеки.
- Гутен таг!
- Гутен таг, - пробормотал в ответ Артем. Больше они не сказали друг другу ни слова.
Тот день оказался особенно трудным. Студенты раздражали, начальство вело себя
по-хамски. К восьми часам Артем едва закончил проверку письменных работ, в большинстве
написанных из рук вон плохо. Назавтра предстоял неприятный разговор с шефом; маршрутки
пришлось дожидаться сорок минут, и, когда Артем добрался наконец до своего дивана, была
уже ночь.
За стеной, прикрытой вытертым ковриком, царила тишина, но Артем почему-то знал, что
сосед не спит. Он бесшумно бродит по квартире, курит трубку, бормочет под длинный нос
непонятные слова. И улыбается. Обязательно - улыбается в рыжеватую бородку.
И Артем, хоть устал сегодня, не мог заснуть.
Он думал о студентах, которые с каждым набором становятся все глупее и бездарнее. Об
их родителях, выкладывающих каждый месяц кругленькую сумму, из которой ему,
преподавателю, достаются крохи. О коллегах, завистливых и двуличных, о докторской,
которую никогда не защитить, потому что он - неудачник...
Слово пришло из ниоткуда и заставило сесть на кровати.
Все сделалось ясно - так ясно, как не бывало давным-давно, с самого детства.
Неудачник. Вот оно что. Вот почему все его ровесники, однокурсники, бывшие друзья
обретаются кто в Европе, кто в Америке, кто, на худой конец, в Корее. Вот почему он торчит в
институте, который медленно, но верно загибается, где нет денег на самое необходимое, а если
есть - они сразу достаются проходимцам, дармоедам, нахлебникам...
И ведь он, Артем, заслужил такую участь. Он всегда был недостаточно умен и
дальновиден. Мягкотелый, наивный, он такая же бездарность, как наиничтожнейший из
студентов...
Часы показывали полчетвертого утра.
Странно, почему осознание очевидного пришло только теперь? Почему даже уход Ирины
- а как можно жить с таким ничтожеством?! - не открыл ему глаза? Как мог он тешить себя
надеждами, что-то планировать, чего-то ждать?
За окном стояла плотная черная осень.
Артем лежал под холодным одеялом, скрючившись, глядя в потолок.
Утром вышло солнце - впервые за много дней, и Артем уверился, что классический "час
быка" стал всего лишь реакцией на переутомление. Осень, хандра, поссорился по телефону с
сестрой, на работе сквозняки - вот и простудился к тому же... Переживем!
"Все хорошо, - говорил он себе, шагая под дождем к остановке маршруток. - Я здоров.
Родители более-менее здоровы. Работа есть... Любимая работа. Квартира есть. О чем мне
вообще сокрушаться?"
В маршрутку набилось полно народу. Пришлось стоять.
"...Жизнь такова, какой мы ее видим, - думал Артем. - Самый богатый миллионер и
самый удачливый победитель не владеют всем, никогда не достигнут всего. А у меня руки-ноги
целы, котелок пока еще варит. Вижу, слышу... не голодаю..."
Маршрутка резко затормозила. Артем ударился головой о поручень.
...Надолго ли?
Что-то случится... А что-то все время случается - с другими. Внезапная болезнь. Увечье.
Катастрофа. Случается с другими - значит, рано или поздно случится и с ним. Может быть,
его кошмар уже лежит, готовенький, на конвейере судьбы. И шестеренки крутятся медленно, но
верно. Ползет гладкая черная лента, и на ней лежит, например... телеграмма. Или...
- Вы выходите? - спросила веснушчатая девушка из-за спины.
Он посмотрел на нее так, что девушка, кажется, испугалась.
Телефонный звонок в полвосьмого заставил его содрогнуться.
"Со всеми случается. Случилось и со мной..."
Звонил отец, но Артем не сразу узнал его голос. У мамы ночью случился инфаркт, она в
реанимации.
Последующие несколько дней слились в один долгий "час быка". Артем говорил с
врачами и задабривал медсестер, дежурил у кровати, добывал лекарства, ждал. Ситуация
стабилизировалась - никто не знал, надолго ли. Проходили недели. Врачи бесили Артема
равнодушием и тупостью; тем временем надвигалась зимняя сессия, его теребили и дергали, и
он разрывался между больницей и институтом.
Изредка заезжая домой, он обязательно встречал соседа. Тот либо стоял перед подъездом,
задумчиво изучая свое отражение в темных стеклах кремового "БМВ", либо ждал Артема в
лифте, заботливо надавив кнопочку "Стоп", либо поворачивал ключ в скважине бронированной
двери.
- Гутен таг! - и улыбка.
Артем, чтобы не показаться невежей, бормотал ответное приветствие.
Через месяц маму выписали, но страх не желал уходить. Телефонный звонок в любое
время суток повергал Артема в панику. Касаясь трубки, он лихорадочно уговаривал себя, что
ничего страшного не произошло, - и заранее знал, что лжет, уговаривая.
Ему звонили сообщить, что старый приятель и однокурсник погиб, сбитый машиной. Что
учительница, с которой он до сих пор иногда перезванивался, умерла. Что маме опять стало
хуже.
Студенты раздражали все больше. Артем не понимал, какая сила собрала вместе этих
уродов, каким волшебным образом вступительной комиссии удалось создать паноптикум в
рамках одного курса. Работа над докторской давно была заброшена: Артем возненавидел тему,
когда-то казавшуюся столь привлекательной.
Коллеги избегали его. Студенты хамили в лицо. Он платил им презрением, граничившим с
брезгливостью.
Лежа по вечерам на диванчике, Артем с отвращением разглядывал покрытый потеками
потолок: соседи залили две недели назад и, конечно, не собирались выплачивать компенсацию.
Хотелось разрушить этот старый, душный дом, напичканный неприятными, бесполезными,
безликими людьми. Хотелось разрушить самого себя; прикрыв глаза, он думал с мрачным
наслаждением о веревке, мягко обхватывающей шею. И еще он думал о соседе - тот скользил
в тапочках из комнаты в комнату, пил чай, курил трубку и улыбался здесь же, в двух шагах, за
не очень толстой капитальной стеной...
Он был совсем рядом. Артему теперь казалось, что он был всегда. Невидимый, но
вездесущий сосед-немец. За пленочкой старых обоев, за побитым молью ковром, за стенкой в
полтора кирпича.
Рядом.
Телефонный звонок грянул в половине второго ночи, и Артем понял: это - все.
Он стоял перед орущим аппаратом, кусал губы и чувствовал, как текут слезы по щекам.
Протягивал руку - и снова ее отдергивал. А телефон звонил, оглушительный в своем траурном
рвении, звонил вот уже десятый раз подряд...
А за стеной курил трубку сосед.
Артем знал, что он не спит. Он не спит никогда. Он сидит за низеньким столиком, и узкое
морщинистое лицо подсвечено снизу красным. Он разглядывает Артема сквозь стену -
запуганного, отчаявшегося, ненавидящего и презирающего себя и весь мир...
Телефон звонил.
- Подожди, - сказал Артем неизвестно кому. - Подожди...
Сосед за стеной поднял голову, и огонь в его трубке полыхнул ярче.
Что за власть у соседа над человеческой жизнью? Кто дал ему эту власть? Из чьей кожи
скроены его бесшумные домашние тапочки?
Телефон звонил.
Кто вертит ручки черного конвейера? Кто выкладывает на ленту все это, что ползет
неотвратимо, чего боятся все на свете?
И можно ли застопорить конвейер хоть на секунду?!
Артем зажмурил глаза и набрал побольше воздуха. Он попытался представить, что там, на
другом конце трубки, - не рыдающая сестра, не седеющий на глазах отец. Там просто глупый
выпивший мальчишка, который звонит подружке и ошибся номером.
Он ошибся номером.
Паника была сильнее. Отчаяние затягивало, в нем таилась жуткая прелесть - осознать,
как несчастен и беспомощен, понять это до конца, и пусть все, что сейчас случится, подтвердит
его слабость.
Сосед смотрел сквозь стену. Артем задержал дыхание, сжал мокрые от пота кулаки.
Но сосед не может его видеть! Он, Артем, скрыт за толстым слоем чешских обоев,
которые они клеили триста лет назад вместе с отцом и сестрой. Он защищен изъеденным молью
ковриком, купленным на толкучке маме в подарок. Его прикрывает капитальная стена в
полтора кирпича. Взгляд соседа не достанет его. Он силен. И все живы...
Казалось, потолок обрушился и лег на плечи. Издалека, сквозь кирпичные обломки,
звонил телефон.
Казалось, рвется толстая ткань. И шестеренки невиданного механизма скрежещут,
тормозят, высекая искры... Останавливаются.
И медленно-медленно, тяжело-
...Поділитися у соцмережах
