Жанр: Электронное издание
Pentacle
...гой
же... Сильна она, экзистенция!
Как в воду глядел гражданин Сатанюк. Заметили в райцентре непотребство, с Месяцем
приключившееся. В ту же ночь на карандаш взяли, а на следующее утро куда следует
сообщили. И вправду не дело: календарь, властью изданный и властью одобренный, Месяцу на
небо подняться велит, наука наша, самая передовая в мире, с этим вполне согласна. А Месяц,
простите, где? Как народу трудящемуся пояснить? Что в ночь Рождественскую, из праздничной
в обычную разжалованную, кто-то провокацию устроил, дабы внимание ненужное привлечь? И
если бы хоть повсюду, так ведь нет, только в одних наших Ольшанах!
Написали, а для верности еще и позвонили - прямо в Киев. В пекельное же ведомство
звонить нужды нет, там сразу узнали, не замешкались. В общем, началось.
Одно спасение имелось - в следующую ночь Месяц народу явить. Иное бы тоже
годилось: тучами небо затянуть да на тучи все задним числом и списать, но только не властен
черт над Небом! Это ему не на Земле пакости да мерзости творить. Так что не вышло с тучами
- и с Месяцем не получилось. Следующая ночь звездная выдалась, ясная. Над Миргородом
Месяц взошел, пополневший слегка, и над Полтавой взошел, и над Харьковом. Только над
Ольшанами темно.
Чего уж там гражданин Сатанюк с чертом Фиониным делали, к кому обращались, про то
никто в точности не ведает. Говорят, падали нашему Черту в ноги, обещали на любую
должность назначить, какой угодно оклад выписать, а вместо железного моста вновь
деревянный построить. Что и как отвечал им Черт, неизвестно, но только ясно - не помогло.
На третье утро, под самую зорю, загудели моторы. Три черные машины - из города
Полтавы. Выглянули те, что посмелее, в окошки, головой покачали: ну, будет! А когда из
первой машины вышел сам товарищ Химерный с "маузером" в деревянной кобуре на ремне,
все понятно и стало. Ведь от Харькова до галицийской границы каждому было ведомо: не
страшны товарищу Химерному ни черти, ни бесы, ни прочая нежить, потому как страшнее его
самого в те дни никого и не найти.
А еще через неделю в пустой кабинет гражданина Сатанкжа нашего Черта и вселили.
Незаметно так, без шума. Вселили да попросили шепотом: Месяц на небо верни и больше
такого без спросу не твори. А за это живи как знаешь. Хочешь - Сартра из Парижа приглашай,
хочешь самого Эйнштейна из Америки. Только чтобы тихо, тихо...
Согласился Черт - отчего бы на такое не согласиться? Подписал приказ о вступлении в
должность и второй подписал - о товарище Клубке, своем новом заместителе. А на
следующую ночь Месяц на небе появился. Совсем круглый, с червоточиной малой на левом
боку. Кто вздохнул облегченно, кто даже перекрестился от несознательности...
И настала в наших Ольшанах жизнь - лучше не придумать. Товаров в магазинах,
понятно, не прибавилось, и люди умнее не сделались, зато тишина вокруг такая была, что
иззавидоваться можно. И людям воля - и нечисти, какая уцелела и схоронилась, тоже воля.
Ведь Черт после всей кутерьмы окончательно в экзистенцию Сартрову уверовал. И в самом
деле! Поди пойми, где добро, где зло. А раз так, то и делать ничего не надо. Все равно что-то да
случится. Как есть случится!
Заместитель его, товарищ Клубок, в данном вопросе с ним всегда соглашался, вот только
порой на посетителей огнем пыхал - по привычке. Но ничего, не обижались, а если случалось
такое, то не слишком сильно.
Бывало, соберутся Черт с приятелем своим, чертом Клубком, в тайной горнице за
кабинетом, разольют граппы, поднимут стаканы.
- Ну так чего, брат? - спрашивает Черт. - За них! За времена наши былые,
правильные! И за нее, за экзистенцию!
- За них! - отвечает Клубок, стеклом о стекло ударяя. - И за нее! Только объясни
наконец, брат, с чем ее, экзистенцию, едят-то?
И немедленно выпьют. Потом закусят от души, затянут свою "Кумару", да так, что на
соседней улице слышно. "Них, них, запалам, бада, эшехомо, лаваса, шиббода..."
А вот где и как Черт граппу доставал, сказать не берусь. Черт все-таки! С их племени
пекельного и не такое станется.
Черт уже подумывал Сартра из Парижа пригласить, чтоб веселее было. А заодно и в
самом деле железный мост деревянным заменить, сменщика приятелю своему Мостовому (так
и не объявился, бедняга!) сыскать. Не успел. Через год и за ним черные машины приехали, тут
уж никакая экзистенция не помогла. Что ни говори, а плоха она, жизнь чертячья, отовсюду
беды жди.
Где Месяц был, спрашиваете? Где же ему быть-то, на небе находился, как от веку и
положено. Просто взял наш Черт у сторожа в Доме колхозника ведро с краской черной и
малярную кисть, стремянку прихватил - и бок, каким Месяц к нашим Ольшанам повернут,
аккуратненько так закрасил. В три слоя - для верности. А после выписал из области бочку с
немецким растворителем и все поправил. Это ведь для нас Месяц чуть ли не с четверть Земли
размером. Для черта же, особенно если из коренных он, настоящих, тот Месяц в карман
уложить вполне даже возможно. В карман, впрочем, что! Такое и прежде умели. А вот когда
американцы, не подумав, решили на Месяц "Аполлона" своего послать...
Но об этом - лучше не к ночи.
КАРТОШКА
В ту весну Богдан и Люська собрали все свои сбережения и купили домик в селе
Градовом - за двести долларов. Зарплату задерживали, нули на "купонах" множились, как
кольца в руках жонглера, и знакомые говорили: надо иметь место для выживания и обязательно
огород, чтобы кормиться. "Малого будете вывозить на лето, - убеждала Люськина мама. -
Экологически чистое место, природа, продукты с грядки. А если печка есть, то и зимой жить
можно".
Богдан и Люська приобрели развалюху под соломенной крышей, как при Тарасе
Шевченко. Огород при "хате" лежал огромный, и оба радостно предвидели грандиозный
урожай картошки. Три старых сливы и пять кустов смородины образовывали "сад", в конце
огорода имелся сортир о трех стенах и без крыши. "Зато свежий воздух!" - веселился Богдан.
Люська раздувала ноздри, принюхиваясь к незнакомому запаху весенней земли, розовела
щеками и строила многоэтажные планы на будущее: "Тут прополоть... Тут вскопать... Тут
фиалки, тут матиола... Тут будет мангал, тут летняя кухня, тут чеснок, там абрикосы..."
Приходили местные, все больше старушки, знакомились: "Говорят, Игнатьича хату
купили... Вы купили? А-а-а... Игнатьич-то? Уже три года как помер, и хата стоит пустая...
Икона-то в хате есть? Это хорошо... Три года стоит хата, никак нельзя без иконы..." Иногда
вдоль забора прохаживался дядька Бык, местный сумасшедший, - смотрел, жевал губы,
молчал. Люське дядька Бык не нравился.
Единственная соседка принесла желто-коричневые яйца, попросила добыть в городе
курева для мужа, который парализован, не встает. Расспрашивала, кто из родственников
покойного Игнатьича продал дом и за сколько.
- Задешево небось досталось? Знаю, дешево... Думали, даром никто не возьмет. А
вам-то зачем оно сдалось?
- Так ведь инфляция, теть Лен, надо недвижимость приобретать...
Соседка ухмылялась с большим подтекстом и в конце концов надоела супругам хуже
комаров.
- У меня от нее голова болит, - жаловалась Люська. - Выпытывает, как следователь, и
тянет, и тянет... И намекает на что-то, а на что - не говорит...
- Им тут скучно, - предположил Богдан. - Мы приехали - событие...
Перед следующей поездкой Люська взяла в гастрономе пять пачек папирос.
Весна прошла под знаком энтузиазма. Каждую субботу супруги поднимались в пять утра,
брали на плечи рюкзаки и спящего сына в охапку, ехали на вокзал. Выстаивали в очереди за
билетами и грузились в электричку. В поездке завтракали припасенными с вечера
бутербродами; двухлетний Денис просыпался, оглядывался по сторонам и отказывался есть
манную кашу из бутылочки. Иногда скандалил, тогда Богдану приходилось брать сына на руки
и прогуливаться по вагонам, подолгу стоять в тамбуре, тыкать пальцем за окно, где проплывали
деревья и дороги, и рассказывать сказки без начала и конца, но со множеством событий: "И
вдруг... он его... как схватит! А тот ка-ак... закричит!"
Через полтора часа, миновав санаторий "Ладушки" и переехав мост через Студну,
электричка прибывала на полустанок. Супругам отводилось целых две минуты, чтобы
вытащить на платформу сумки на тележках, саженцы в перепачканных землей кулечках и
недовольного Дениса. Час они сидели на привокзальной скамейке в ожидании автобуса,
который шел сюда полупустым от Ольшанского автовокзала. Вокруг собирались в изобилии
старушки с багажом, их было куда больше, чем свободных мест в старом "пазике", и, когда
дело доходило до посадки, малого нередко приходилось забрасывать через окно.
Проведя в автобусе кучу времени и миновав шумные Терновцы, семейство высаживалось
посреди дороги, переобувалось в резиновые сапоги и брело по раскисшей грунтовке. Денис к
этому времени наконец-то просыпался, радовался жизни, гонялся за воронами и хватал руками
лягушек в канавках.
Богдан и Люська мечтали об одном: добраться до места. Из всех достопримечательностей
по пути встречалась заброшенная церковь и старое кладбище при ней.
Здоровались со старушками за плетнями - одно "здрасьте" на семь минут пути. Часам к
двенадцати дня впереди показывался сперва колодец, а потом и остатки родного забора. Богдан
торжественно снимал со старых скоб новенький замок, и семейство вваливалось во двор -
покосившийся сарай, груды неразобранного мусора в дальнем углу, зелененькая травка всюду,
куда ни посмотри.
Ночь с субботы на воскресенье проводили в "хате". Два дня с превеликими трудами
очищали от сорняков заброшенный огород; одуванчики, такие милые в городе, здесь
превращались в настоящих монстров, оплетали землю корнями, глушили укроп и редиску.
Крапива, зверея, забивала смородиновые кусты так, что к ним нельзя было подступиться. На
прогулки и рыбалку почти не оставалось времени. А предстояла еще дорога обратно - тем же
порядком; в воскресенье, в половине двенадцатого ночи, едва живые супруги со спящим
Денисом на руках прибывали в городскую квартиру, и обоим предстояла длинная рабочая
неделя...
- Какой заряд свежего воздуха! - отважно говорила Люська. - Это замечательно -
физический труд! Погляди на Деню, какой румяный...
И Богдан смотрел на вещи со здоровым оптимизмом. Во всяком случае, старался
смотреть.
Он впервые в жизни косил траву косой. Собирал смородину и заваривал чай с мятой.
Обнаружил, что под соломенной крышей свила гнездо незнакомая птица, похожая на ласточку,
только много больше и молчаливая. Люська пыталась подкармливать птицу крошками, но та
никогда не брала предложенного угощения - летала взад-вперед, бесшумная, как облако, и
только ночью шелестела иногда под крышей, возилась, поудобнее устраиваясь в гнезде...
Но время шло, и затея "вывезти малого на лето" казалась все менее удачной. Денис
категорически отказывался от парного молока, предпочитая сухое, разведенное из пакетика, и
панически боялся коров, утром и вечером проходивших мимо домика по узкой улочке. Он
вечно тянул в рот какую-то гадость, претерпевал атаки ос и напарывался на сучки, а однажды
наступил на змею - змея оказалась ужиком, но прежде чем была установлена ее видовая
принадлежность, Люську чуть не хватил удар. Телефона нет ни у кого в округе - случись беда,
пришлось бы бежать на почту, за три километра, и вызывать "Скорую" из райцентра.
Ни одно из средств по борьбе с колорадским жуком не принесло должного результата.
Богдана, опрыскивавшего ботву, мутило потом два дня, зато жуки размножались без тени
смущения. Разочаровавшись в химии, Люська ходила по огороду и терпеливо собирала
оранжевые личинки в баночки из-под майонеза. "Отряд не заметил потери бойца" - оценить
ее страдания могли только данаиды, наполнявшие водой треснувшую бочку в древнегреческом
царстве мертвых.
Капуста, едва оформившись в кочаны, подверглась атаке паразитов. Огурцы погибли как
один после неудачного мелкого дождичка. Помидоры, не успев покраснеть, темнели и валились
на землю. Супруги попытались было устроить пляж на берегу местного озерца, но не
выдержали конкуренции с коровами. Наконец однажды в июле Богдан и Люська
переглянулись, перемигнулись, за полчаса собрали вещи и, взяв под мышку Дениса,
ретировались домой.
Остаток лета прошел великолепно. Дождливые дни чередовались с солнечными, Денис
пускал кораблики в лужицах возле подъезда, Богдан и Люська по очереди ходили в театр на
гастролеров и в видеосалоны, где крутили, помимо третьеразрядных американских боевиков,
многочисленные серии "Анжелики". Богдан снова занялся диссером, а Люська слушала
английские кассеты.
Так закончился август, и настало время собирать картошку.
Люська ехать в село отказалась наотрез - она устраивала Дениса в садик, и за беготней
по чиновникам и врачам не видела белого света. Бросать урожай на поле было жалко - одних
жучьих личинок собрали не меньше трех тысяч; в субботу второго сентября Богдан поднялся
затемно, взял рюкзак и поехал на вокзал - один.
Путешествовать в одиночестве оказалось неожиданно приятно. Богдан подремал в
электричке и чуть не проспал свою станцию, потом, не дожидаясь автобуса, удачно тормознул
попутный грузовик и уже к одиннадцати утра входил в одичавший за полтора месяца двор.
Трава стояла чуть ли не по пояс. Клумбы и грядки оккупировали торжествующие сорняки,
два абрикосовых саженца засохли. Зато картофельное поле выглядело на диво пристойно -
ссохшиеся хвостики ботвы дисциплинированными рядами тянулись до самого сортира, и
сорняков среди них почти не наблюдалось.
Передохнув и перекусив, Богдан взялся за лопату. Первый же пробный "тык" вывернул на
поверхность три большие золотисто-коричневые картофелины.
Богдан приободрился. Поле, брошенное на произвол судьбы, оказалось честным и
незлопамятным: картошки было много, и почти вся - крупная, крепкая, белая на срезе. Богдан
стер руки до крови, но не сразу это заметил; на обед сварил в кастрюльке картошку в мундирах
и долго смаковал, вдыхая пар, водя по горячим картофельным срезам ломтиком сливочного
масла. Ему казалось, что ничего более вкусного он в жизни своей не пробовал.
Все представилось в новом свете. Утомительные поездки, проклятые жуки, автобусы и
электрички - все наполнилось смыслом. Богдан смотрел на огород, покрытый горками
подсыхающих картофелин, и улыбался рассеянно и счастливо, как посетитель Лувра.
Наступил вечер. Морщась от боли в спине, Богдан собирал картошку в ведра, а потом в
мешки. Всю собрать не успел - стемнело; мышцы болели, ладони саднили. Он вскипятил себе
чаю и открыл банку кильки в томате. Посреди двора догорал костерок из картофельной ботвы.
Богдан сидел, глядя в огонь, ни о чем не думая. Ощущал, как медленно успокаивается ноющее
тело. Вокруг стояла темнота, какой никогда не бывает в городе, - кромешная тьма, окна
далеких соседских домиков не светились, луны нет, только звезды проглядывали в разрывы
облаков. Тлели угольки. Шелестел ветер листьями бесплодных сливовых деревьев,
далеко-далеко - может быть, в соседском селе - лаяла собака...
А потом замолчала.
В сгустившейся тишине и темноте Богдан поднял голову - и мороз продрал по коже.
Легкие быстрые шаги. Шелест сухой травы. И крик - еле слышный, нечеловеческий крик
боли. Как будто издыхает задавленная подушкой птица.
Богдан вскочил. Нащупал на поясе фонарик, кинулся на огород - на звук. Белое пятно
света тыкалось вправо-влево, выхватывая ботву, расстеленные на земле мешки, ведро, какую-то
тряпку...
По огороду шел кот - очень большой. Богдан любил котов, Люська прикармливала трех
соседских кошек, - но этот нес в зубах птицу. Дергалось, роняя перья, крыло. Даже ради
любви и уважения к кошкам Богдан не согласился бы терпеть разбой на собственном огороде.
- Ах ты, дрянь! А ну, кинь немедленно! Убью!
Кот медленно обернулся. Луч фонарика уперся ему в морду - в лицо. Богдан отпрянул.
Стоящее перед ним существо не имело к семейству кошачьих никакого отношения. Узкие
щелочки-глаза смотрели осмысленно, злобно, насмешливо. Нос отсутствовал. Зато рот, в
котором трепыхалось тельце птицы, был вертикальный, правая челюсть и левая челюсть
сжимались, смыкая крючкообразные зеленоватые клыки.
Богдан выронил фонарик. Отступил еще на шаг - и споткнулся о горку не убранной с
поля картошки. Стояла полная тишина; фонарь лежал на земле, посылая луч в сторону сортира,
и поперек световой дорожки неторопливо скользнула тень хищника с птицей в зубах. В одной
руке у Богдана оказалась зажата огромная картофелина, подобранная машинально. Зубастое
существо снова возникло в пятне света; птица в челюстях висела, безжизненно откинув
красивую, черно-белую, как у ласточки, головку.
Богдан завизжал от ужаса и отвращения - и швырнул картофелиной прямо в страшную
харю.
Посыпались редкие искры, как если бы на огороде кто-то пытался разжечь отсыревший
бенгальский огонь. Темнота взвыла хрипло и яростно. Богдан повернулся и кинулся наутек -
дальше сражаться с порождением ночного кошмара не оставалось ни сил, ни отваги.
Ночь прошла плохо. Зато утром на огороде не обнаружилось никаких следов схватки,
кроме горстки черных перьев, которые могли быть потеряны раньше - кем угодно и при каких
угодно обстоятельствах.
Поначалу он стеснялся рассказывать Люське про случай на огороде. Потом рассказал
вроде как в шутку, под видом анекдота; Люська посмеялась, но неубедительно, и на следующие
выходные предложила ехать "на картошку" вместе.
Дениса решили пощадить и оставили бабушкам. Захватили побольше мешков, две
тележки на колесиках, встали в пять утра и поехали. Надо сказать, Богдан очень красочно
описал Люське, какая замечательная картошка уродилась, как легко и приятно ее копать. Тем
большее потрясение ожидало их в конце пути.
Все оставалось на месте - замок на ржавых скобах, туалет со старой клеенчатой
скатертью вместо двери, дом, сорняки и три сливы. Вот только картофельное поле было
перерыто будто стаей спятивших кротов. Не осталось ни картофелинки; Богдан и Люська
стояли, не зная, что делать и что говорить, и смотрели на дело неизвестно чьих рук.
- Это воры, - сказала наконец Люська, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Я про такое
слышала... Просто пришли и вырыли.
Посреди двора, в кострище, нашлось несколько обгорелых картофельных шкурок, и это
подтверждало Люськину версию: воры, собрав чужой урожай, еще и запекли картошечку в
костре и сытно поужинали.
Богдан развел огонь в печи. Не разговаривая и не глядя друг на друга, супруги перекусили
килькой в томате.
- Уедем сегодня? - предложил Богдан. Люська кивнула и через минуту добавила:
- Знаешь... А давай вообще тут все продадим. На фига? Перед тем как уехать, Богдан
сделал два дела. Во-первых, невесть для чего подставил лестницу и заглянул в гнездо птицы,
похожей на ласточку.
- Да она улетела давно, - сказала снизу Люська. - Слезай, а то навернешься...
лестница гнилая...
Гнездо в самом деле было пустое, брошенное, как дом. На дне лежали черные перья.
Богдан слез с лестницы и пошел к соседке. Передал две пачки папирос для мужа и
спросил как бы между прочим:
- У нас тут... никого не видели? На огороде кто-то покопался, всю картошку вырыл...
Соседка округлила глаза и побледнела:
- Не видели, Богдасик, и не слышали. Никого не было.
- Там много работы. На пару дней...
- Не видели. Может, ночью? Бывает такое: воры ночью придут, все обтрясут,
повыроют...
Богдан вздохнул и попрощался. От калитки обернулся:
- Теть Лен... А вы тут кота здоровенного не видели? Такой... Зенки такие...
И растянул к вискам уголки собственных глаз, будто изображая китайца.
Бабка энергично закрестилась, рука ее замелькала в воздухе, как спицы колеса:
- Нет, что ты! Что ты! Игнатьич, царство ему небесное... Скрылась в доме и захлопнула
дверь. Богдан вспомнил, что Игнатьичем звали прежнего хозяина дома.
Супруги испытали облегчение, когда сделка купли-продажи наконец совершилась. Они
продешевили, конечно, продавая дом осенью, а не весной, да еще в спешном порядке. Новый
покупатель заплатил сто восемьдесят долларов - но Богдан и Люська и тому были рады.
На обратной дороге, в электричке, Люська призналась: не хотела ведь покупать хату, не
нравилась она Люське ни одной секунды!
- Еще и эта... баба Палажка, придурковатая, на углу живет, помнишь? Подошла ко мне и
сказала: мол, Игнатьич был колдун, наплачемся мы с его хатой...
- Да ну ее, эту картошку, - вяло махнул рукой Богдан. Он страшно устал. Хотелось
спать.
Оба ушли с головой в работу и учебу, благо Денис теперь ходил в садик, хорошо
прижился в коллективе и почти не болел. Картошку покупали в магазине - меленькую, часто
гниловатую. Потом удалось "с машины" купить два мешка по приемлемой цене.
- Теперь на всю зиму, - довольно говорила Люська. - Бр-р... Как вспомню этих
жуков...
Богдан не вспоминал о случае на огороде, пока однажды ему не привиделась огромная
мохнатая тень, одним прыжком перескочившая через детскую песочницу. Богдан возвращался
вечером с работы, фонари не горели, а в тусклом свете редких окон немудрено принять за
чудовище обыкновенного кота с помойки.
Люська, открывшая дверь, была бледна и нервно хихикала:
- Орал тут соседский кошак под дверью... Прямо выл, таким голосом жутким... Хотела
выйти, шугануть...
- Вышла? - спросил Богдан. Люська смутилась:
- Знаешь... Поздно все-таки... Решила лишний раз дверь не открывать.
А через несколько дней, вернувшись с работы с Денисом под мышкой, Люська
обнаружила входную дверь исполосованной в клочья. Дерматин висел черными ленточками,
уродливо торчали куски ваты.
- Участковому скажу, - пообещал, вернувшись, Богдан. Люська держалась молодцом
- спокойно объясняла Денису, что плохие мальчишки из соседнего подъезда балуются, режут
чужие двери, но дядя милиционер их поймает и накажет...
Участковый долго жаловался на свинцовые мерзости "бытовухи" и маленькую зарплату.
Богдан сочувственно кивал. За ремонт двери пришлось выложить деньги, отложенные на
электрический чайник.
А еще через пару дней, наскоро завтракая за кухонным столом, Богдан поднял голову - и
встретился взглядом с глазами-щелочками на круглой морде без носа, с вертикальными
челюстями. Морда приникла к оконному стеклу - снаружи.
Богдан поперхнулся. Прибежала Люська; в окне, разумеется, никого не было, и Богдан
постеснялся рассказать жене правду. Он всегда считал себя выдержанным человеком с
крепкими нервами. Но вечером по дороге домой зашел в аптеку и купил флакончик валерьянки.
- Для кота? - спросил знакомый провизор Костя, веснушчатый любимец окрестных
пенсионеров.
- Ага, - беспечно ответил Богдан. И, выйдя из аптеки, почему-то перекрестился -
впервые в жизни, скованно и неуклюже.
Валерьянка не помогла. Ночью Богдану приснился сон, который вполне проходил по
ведомству кошмаров. Он сидел на овощной базе, перебирал картошку, но хороших клубней не
было - в руках растекалась кашицей гниль. Он знал, что из всего университета прислали по
разнарядке его одного и он не уйдет отсюда, пока не выполнит норму. Ящики громоздились
вокруг, закрывая небо; за бастионами из гвоздеватых досок прятался кто-то, подглядывал, но
Богдан не мог застать чужака врасплох, как резко ни оборачивался, как ни вертел головой. По
овощехранилищу гулял ветер, порывы складывались в шепот, похожий на скрип:
- Расплатишься...
Он проснулся в отвратительном настроении и с утра накричал на Дениса. Сердитая
Люська увела в садик сердитого сына, а Богдан долго остывал над чашкой холодного чая.
Уныло поглядывал в окно на унылый дворик и встрепенулся, лишь когда на подоконник села
птица - похожая на ласточку, но слишком большая. Птица смотрела на Богдана единственным
глазом - второй был выбит в какой-то, видимо, схватке.
- Кыш, - в ужасе прошипел Богдан. И добавил, забыв, что птица не слышит: - Тебе на
юг... Ноябрь на дворе... Убирайся!
Птица ударила крыльями по жести козырька под окном и улетела. Полный дурных
предчувствий, Богдан стал собираться в университет; обнаружив на ковре под креслом синие
колготки сына, испытал приступ раскаяния. Аккуратно сложил колготки, открыл комодик - и
наткнулся на стопку альбомных листов: в последнее время Денис много и охотно рисовал,
воспитатели в садике хвалили его за "развитие мелкой моторики правой руки"...
Богдан бездумно проглядывал рисунки, пока не наткнулся на один очень яркий,
сделанный гуашью. На нем изображалась женщина в оранжево-синем клетчатом платье.
Местами оранжевая и синяя краска слились, но в целом нарисовано аккуратно, как для
трехлетки. Рядом на коричневом столике (толстая горизонтальная линия и две вертикальных)
стоял зеленый круглый кактус в желтом горшке. Иголки понатыканы карандашом; в сторону от
зеленого шара тянулась огромная фиолетовая труба, похожая на граммофонную.
У оранжево-синей женщины было узкое лицо, нос как у Бабы-Яги и длинный злой рот
уголками книзу. В руке она держала прямоугольный предмет - сумку, чемодан или коробку.
Богдан подумал, что обязательно надо похвалить сына за этот рисунок. Или за
какой-нибудь другой - но обязательно похвалить; он видит Дениса так редко, возвращается
поздно, в субботу сидит в библиотеке... В воскресенье валяется в изнеможении на диване. По
утрам, невыспавшийся и злой, кричит на ребенка всего-то за то, что малыш задумался над
мыльной пеной в пригоршне...
Стало быть, в субботу - в зоопарк. Богдану стало легче. Он запер дверь, все еще
пахнущую новым дерматином, с медным значком "8" (Люськина покупка и гордость), и
отправился, почти веселый, на встречу с научным руководителем. Встреча намечалась еще две
недели назад, но по множественным уважительным причинам откладывалась да откладывалась.
Екатерина Сергеевна восседала за профессорским столом. На краю стола стоял кактус, и
фиолетовый цветок изгибался, как труба граммофона. Одного взгляда на лицо кураторши
хватило, чтобы понять: похвалы не жди. Ноздри тонкого носа раздувались, тонкий рот
изгибался уголками вниз. Екатерина Сергеевна говорила негромко, скупо, и все просчеты,
допущенные Богданом, его недоработки и небрежности, подчеркнутые кр
...Поділитися у соцмережах
