Жанр: Электронное издание
kataev1
...льные кабачки на плакатах кривлялись
стилизованные короли и арлекины, и от изящнейших женщин пахло французскими
духами. Во мраке кинематографов ослепительно били голубые прожектора и
призрачная красота светилась и мелькала из белых экранов. Но все это,
желанное, было недостижимо, за волшебными опаловыми стеклами. А все
враждебное, невыносимое, ужасное было рядом со мною, совсем близко - во мне.
Громадные пустынные степи и черное удушливое небо окружали меня. Вороны,
распластав крылья, беззвучно летали косо по ветру. Вороные двуглавые орлы в
казачьих фуражках, на сибирских лошадях с пиками дикими разъездами кружили в
снегах возле меня. А я был беззащитен, а я лежал с оторванными ногами и
должен был гибнуть. Никто не мог мне помочь. Ни смуглая влюбленная девчонка
с хризантемами и в берете, смутно стоявшая у меня в головах, ни рука,
наливавшая вино в белую кружку. Истекая кровью, я переползал страшные рвы и
переплывал бурные реки. В высоких безнадежных глухих степях я отыскивал
потайные ходы и все полз, полз и полз. Но станция, затерянная в снегах, все
так же махала электрическими крыльями и все так же недостижимо пели уходящие
в город поезда. Казаки гнались за мной по пятам. Они настигали меня, они
били меня нагайками и отнимали у меня мешочек с золотыми обрезками,
спрятанный на груди. Я валялся под конскими копытами и молил: "Не отнимайте
моего богатства. Пожалейте меня. Я умираю". И самое ужасное было то, что
бред для меня был такой же истиной, как и правда, и то, что не было боли.
Страшная тоска сжимала в своем железном кулаке мое сердце так, что оно почти
переставало биться, и тогда молотки начинали стучать в висках, динамо гудело
все сильнее и сильнее, дышать было невозможно, но боли все не было и
опаловые стекла горели все так же холодно и волшебно. О, если бы сделалась
пронзительная, ужасная, отрадная боль! Она одна могла спасти меня от этих
казаков, отнимавших мое золото, мое единственное богатство. Она одна могла
разрядить это гудящее страшное напряжение, от которого вздувались во мне
какие-то готовые лопнуть трубы. И в тот час, когда я, раздетый, ограбленный
и замерзающий, лежал в снегах, ожидая гибели, шум работы, адское гуденье
динамо и грохот осеклись и отрадная мертвая тишина стала расходиться от уха,
подобно кругам от брошенного камня. И в самой середине, в ухе, в источнике
этих кругов вкрадчиво запела тонкая высокая боль, красной струной
вытянувшись к лампочке в потолке. Долго пела и колебалась эта струна, и
чистая высокая боль возвращала меня к жизни. И когда волшебные стекла
потускнели и сделались синими, а лампочка на потолке стала наливаться
каленой краснотой железа, боль превратилась в молодого английского студента
сэра Генри.
Я прекрасно видел его синий пиджак и белые отвороты рубашки,
безукоризненный пробор и выдающийся подбородок, над которым равнодушно
торчала трубочка, распространявшая тонкий аромат кепстена. Вместе с тем и
сэр Генри и я были нераздельным единым живой боли, которая гнездилась у меня
в ухе. И самое ухо стало раскрытым окном буфета искусственных минеральных
вод, в глубине которого, мелькая, свистели ремни, шипели машины, тонко
гудело динамо и горела лампочка. А сэр Генри сидел на подоконнике, свесив
ноги в лиловых чулках, и, презрительно пуская мне в лицо голубые кольца
дыма, заглядывая в толстую книгу, зубрил органическую химию. Вероятно, он
готовился к экзамену. Его поведение показалось мне оскорбительным.
- Сэр, - сказал я, не вполне владея синтаксисом, - будучи мною самим,
вам бы следовало быть более воспитанным. Я не переношу табачного дыма. Кроме
того, прошу заметить, что англичане должны уважать русских.
- Хорошо, коллега, не волнуйтесь, - ответил сэр Генри в сторону. Сейчас
мы это все исправим. У вас ничего не болит?
- Конечно, болит, сэр. Ведь вы же и есть эта проклятая боль, которая,
как крыса, копошится в моем ухе. Надеюсь, вам это должно быть известно
лучше, чем мне.
- Ладно, сейчас увидим.
И не успел я ответить, как сэр Генри ловко соскочил с подоконника и,
оказавшись в глубине буфета, стал что-то делать среди мельканий, шипенья и
гуда. От его движений шум становился сильнее, машины одна за другой
лопались, и боль красной нитью накручивалась на зубчатые колеса, заставляя
меня стонать и молить о пощаде. Потом опять заблестела веселая летняя
зелень, и чистенькие школьники в пелеринах и беретах с красными помпонами и
карманами, набитыми жареными каштанами, высыпали на подстриженную лужайку и
столпились у окна, где опять как ни в чем не бывало сидел сэр Генри с
книгой.
- Дети, идите сюда! - кричал я. - Не слушайте сэра Генри. Он ничего не
знает. Он сам мой ученик. Только я научу вас настоящему и прекрасному,
только я спою вам песни, слышанные мною от ангелов. Я научу вас стрелять из
настоящих пушек и кричать: "Прицел семьдесят пять, трубка семьдесят пять,
первое - огонь!"
Но, вероятно, мой голос был неслышен и неубедителен, потому что
школьники обступали англичанина все гуще, пока совсем не закрыли от моих
глаз и его самого, и окно, и мелькание машин. Тяжелая обида навалилась на
мое сердце. Детям были не нужны мои песни и пушки. Они любили органическую
химию.
- Сэр Генри, берегитесь, - закричал я, стараясь перекричать шум. Берегитесь,
я сведу с вами счеты. Слышите ли, сэр Генри! - Но шум был
сильней голоса. Тогда я закрыл глаза, чтобы не видеть всего этого, и,
изнемогая от смертельной и совершенно незаслуженной обиды, стал ожидать, что
случится дальше.
А дальше случилось вот что. От жары и духоты у меня в ухе завелись
крысы - целое вонючее крысиное гнездо. Маленькие крысята возились и
царапались, а большие крысы тяжело и мягко лежали на дне гнезда. Это было
отвратительно. Я изнемогал от жары. Сколько времени возились у меня в ухе
крысы, я не знал. Много раз волшебные стекла загорались и меркли. Лампочка
на потолке много раз наливалась каленой краснотой, сияла, гасла, и косматая
папаха, висящая над моим изголовьем, продолжала цвести такой же черной
громадной хризантемой, распространяющей запах козла. А крысы все копошились
и копошились, и с каждым часом их становилось все больше и больше.
И вдруг наступил конец мученьям. Послышались знакомые шаги и голос.
Несомненно, это был сэр Генри, но, боже, как он постарел! Вероятно, мы не
видались с ним лет десять. Теперь он уже не был изящным молодым
джентльменом, обучающимся в Оксфорде. Это был поседелый в бурях суровый
моряк - капитан разбойничьего брига. Его глиняное лицо, выжженное, как
кирпич, тропическим солнцем, смотрело внимательно и приветливо, а черная
трубка распространяла тот же знакомый запах кепстена. Все было забыто. Мы
опять были друзьями.
- Как вы себя чувствуете, дружище? - спросил он, крепко пожимая мне
руку.
- Спасибо, капитан, только меня очень мучают крысы. Они завелись вот
здесь, представьте, в самом ухе. Кроме того, у меня казаки отняли золото,
все мое богатство.
- Ладно, - сказал сэр Генри, улыбаясь.
Этот добряк с обветренным лицом вынул из-за пояса нож и мгновенно
вырезал у меня из уха противное крысиное гнездо, влил в ухо теплой смолы и
обвязал голову черным пиратским флагом так туго, что я не мог открыть рта.
Боль перестала, и стало хорошо и отрадно.
- А теперь в дорогу, - сказал сэр Генри, и нас окружили пираты с брига.
Шумной толпой мы сбежали по наклонной широкой песчаной дороге к морю.
Солнце, только что поднявшееся над горизонтом, било в глаза. Сверкающие
ракушки и гравий, остро пахнущие солью и йодом, хрустели под высокими
сапогами с раструбами.
Полосатые тенты кафе, где за мраморными столиками люди в белых панамах
ели фруктовое мороженое, надувались парусами. И фотограф, изогнувшись перед
треножником, моментально снимал бронзовую группу купальщиков, стоящих по
колено в воде, на фоне сверкающей ряби. А там, в полумиле от берега, в
пламенной синеве, плавал на якоре великолепный разбойничий бриг. "Король
морей". Над узорной трехъярусной кормой с квадратными окошками вилась узкая
лента вымпела, и белоснежные паруса, полные утреннего бриза, казались
сияющими облаками. На утлых шлюпках мы отвалили от берега, и через пять
минут "Король морей", рассекая широкой грудью синие свитки волн, увенчанных
кудрявой пеной, отплыл к неизвестным берегам.
Пираты пили ром и курили трубки, сидя на бочках с порохом и ящиках с
сухарями. Турецкие пистолеты торчали за поясами, и у ног лежали сваленные
грудой кремневые мушкеты. Капитан сэр Генри стоял на рубке, вцепившись
железными пальцами в поручни, и орлиными глазами смотрел вдаль. Ветер
крепчал. Пены на волнах становилось все больше и больше. Облака набегали
одно за другим на солнце. Огромное море поднималось темной синевой то
справа, то слева, то над кормой, то над носом. И пока ветер свистал в
снастях и трепал на средней, самой высокой мачте черный флаг с белой
козлиной головой, пираты пели странные, уже когда-то слышанные мною песни,
покрывая голосами где-то "органный гул океана".
Наступила ночь. Луна прыгала в черных тучах, волны с грохотом били в
корабельные доски. Ванты скрипели, огни святого Эльма голубыми языками
мерцали на реях, сэр Генри неподвижно стоял, раскачиваясь вместе с рубкой,
на фоне черного неба, а голоса пиратов не смолкали, в тысячный раз повторяя:
Но где-то есть иные области,
Луной мучительной томимы,
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
И дружным криком заканчивали:
Пьянство и черт сделали свое дело!
Пятнадцать человек на ящике мертвеца
Иох-хох-ох, йох-ох-ох -
И бутылка рому.
Через три дня "Король морей" бросил якорь у берегов чудесного острова,
имени которого я не знал. По упругому трапу мы сошли на песок.
Я в изумлении остановился. Такой прозрачности и чистоты я еще нигде не
видел. Воздух как будто бы отсутствовал. Самые отдаленные предметы не теряли
подлинности своих красок сквозь расстояние. Вода вокруг острова была
изумительного фиолетового цвета, и дно просвечивало сквозь нее
салатно-шелковой подкладкой. Огромные дубовые столбы, увенчанные медными
птицами, были вбиты в дно у самого берега. На всем песчаном острове не было
ни одного дерева. Посредине пестрел базар. Здесь под легким холстом навесов
и под зонтиками были расставлены струганые дубовые столы. На столах кипели
ослепительно начищенные самовары и осколками битого мрамора лежал сахар.
Огромные золотые хлебы заставляли гнуться доски столов, и ярко-желтые лимоны
горели в стеклянных банках. Хрустальный ключевой кипяток лился из самоварных
кранов в прозрачные, как воздух, стаканы, но пар отсутствовал, и женщины в
белых бретанских чепчиках делали бутерброды. Я был страшно голоден, но стоял
в нерешительности перед чудесной снедью, не зная, в какой стране я нахожусь
и можно ли что-нибудь купить за деньги, привезенные мною из Осажденного
города.
Тогда, отделившись от толпы, ко мне подошел некий моложавый старик в
деревянных башмаках и, почтительно сняв шляпу, сказал:
- Брат мой, если вы голодны, пейте чай и ешьте. Все, что вы видите, к
вашим услугам.
- Благодарю вас, - ответил я, - но я нахожусь в затруднительном
положении, потому что не знаю, действительны ли у вас деньги, привезенные из
Осажденного города.
- Деньги? - удивился старик. - Я не знаю, о чем вы говорите. Если о тех
бумажках и кружочках, которые так бережно носят на груди матросы с вашего
брига, - то это не нужно. На нашем острове каждый голодный подходит к столам
и ест столько, сколько ему нужно для утоления голода. А этого у нас и без
того сколько угодно, - прибавил старик, презрительно показывая деревянным
башмаком на песок.
"Это безумие!" - хотел воскликнуть я, но мой взгляд упал на песок
острова, и я побледнел от счастья. Так вот зачем привез меня сюда добрый
капитан Генри. Песок был из чистого золота.
Придя в себя от изумления, я взглянул на моложавого старика. Он был
тоже бледен и, сдерживая волнение, смотрел на мои высокие запыленные сапоги.
- Брат мой, - начал он в смущении прерывающимся голосом. - Брат мой,
простите мою дерзость, но не позволите ли вы взять с ваших сапог немного
этой драгоценной земной пыли? У нас на острове ее совершенно нет, а ведь это
очень редкая и драгоценная вещь...
- Ради бога! Возьмите сколько угодно, - забормотал я в смущении.
Сейчас же меня окружила толпа обитателей странного острова. Припав к
моим ногам, мужчины и женщины с жадными лицами стали осторожно собирать с
моих сапог пыль, дрожа и волнуясь, заворачивая ее в тонкую бумагу.
- О, дайте нам вашей пыли, - говорили они певучими голосами, в которых
звучала смертельная тоска. - О, дайте нам вашей земной пыли, ведь на нашем
проклятом острове нет ни единой пылинки, ни единой пылинки. Ах, как
невыносимо скучно и пусто без пыли. Дайте нам хоть щепотку пыли из
Осажденного города.
А я забыл голод и не мог отвести глаз от огромного количества золота,
рассыпанного вокруг. Через минуту на моих сапогах не было ни одной пылинки.
Тогда я сказал:
- А вы, позволите ли вы взять с собою немного песку с вашего Острова?
- О добрый друг, - раздались голоса обитателей Острова. - Берите нашего
песку сколько угодно, и да будет с вами мир.
В этот миг прозвучал голос капитана Генри:
- Скорей собирайтесь, друзья, больше оставаться на берегу нельзя ни
минуты. Сейчас начнется отлив, и мы рискуем посадить корабль на рифы.
Пираты с брига торопливо втаскивали на корабль мешки, набитые золотом.
Паруса распускались. Белая круглая магнитная луна всплывала над морем.
Сэр Генри бросил мне мешок и сказал:
- Поторопитесь, дружище. Сейчас мы снимаемся. На первый раз этого вам
хватит.
Сдирая с пальцев ногти, кусая губы, я стал набивать мешок золотым
песком, и едва успел, надрываясь под непосильной ношей, шатаясь, взойти по
трапу, как якорь подняли.
Страшная буря разыгралась в эту ночь в океане. Мачты валило. Порыв
ветра сорвал у меня с головы пиратский флаг, и из уха хлынул зловонный гной,
пахнущий крысиным гнездом.
Потом наступило небытие.
Потайной фонарь луны освещал темные живые тучи над Осажденным городом.
В темноте средневековых переулков колебалось пламя стенных решетчатых
фонарей. Тяжелые низкие ворота были плотно закрыты на засовы. За каждым
углом прятались негодяи в широкополых шляпах, скрывая в складках плащей ножи
и кастеты. Они подстерегали меня, желая ограбить. А я, перебегая от дома к
дому, скрываясь в нишах незнакомых ворот, тащил в мешке золото из гавани на
край города, к своему лучшему другу, чтобы он переплавил золотой песок в
слитки и надежно припрятал его. Это был верный и преданный друг. Ему одному
верил я среди предателей, негодяев и разбойников, кишевших вокруг меня, как
бактерии какой-то невероятной болезни, еще более страшной, чем бубонная
чума.
Опасным и тяжелым был этот далекий путь в предместье. Лишь незадолго до
рассвета достиг я низких окон, плотно закрытых дубовыми ставнями с
вырезанными на них сердцами. Над тяжелыми воротами висела подкова. Я
постучал условным стуком, и меня впустили.
О, как постарел мой лучший друг! Теперь он был похож на алхимика.
Вероятно, со дня нашей последней встречи прошло немало лет. Неужели и я стал
таким же суровым и строгим?
Но каждая минута была на счету. "За дело", - сказал я, в двух словах
объяснив другу все. Через озаренный низкой луной двор мы прошли в кузню, и
до самого утра в кузне свистели мехи и гудел горн, в котором, багрово
светясь, плавился песок с удивительного острова. Так как скоро в Осажденный
город должны были вступить враги, то было решено расплавленному золоту
придать форму спасательных кругов, выкрасить белой краской и, надписав на
них "Король морей", подвесить к потолку кузни, чтобы неприятельские солдаты
не отняли моего золота, моего единственного богатства.
С первыми лучами солнца все было готово. Блестя свежей краской,
спасательные круги висели под закопченным потолком кузни, и слова "Король
морей" звучали, как эпитафия.
Оставаться дольше было нельзя. Итак, мне суждено было расстаться со
своим золотом. В последний раз посмотрев на него, я выбежал.
Уже вокруг стреляли пушки, скакали всадники и падали стрелки. Пуля,
пропев пчелой, бегло ужалила меня в ухо, и я застонал. "Скорей, скорей в
гавань, на борт "Короля морей". Капитан спасет меня от солдат, ворвавшихся в
город. Он увезет меня на чудесный остров, где люди не знают пыли. Никто не
посмеет тронуть меня, если на средней, самой высокой мачте будет трепетать
черный флаг с белой козлиной головой".
Но было поздно. Пропало все - и золото, и капитан Генри, и чудесный
остров.
Лампочка под потолком горела просто и понятно, как всякая электрическая
лампочка в темную зимнюю ночь. В темноте окон вспыхивали и передвигались
фосфорические полосы прожекторов. Стекла сотрясались и звенели от
проезжавших на улице грузовиков.
Тишина жужжала в ушах, и тяжелое страшное ожиданье чего-то заставляло
напрягаться все мои нервы.
Я в смятенье смотрел на полуоткрытую дверь и ждал того, кто должен был
войти. О, если бы это был мой добрый старый капитан, сэр Генри! Он избавил
бы меня от тяжести и напряжения, он увез бы меня на своем бриге на чудесный
Остров Золотого Песка, по пламенной синеве моря.
И вот в коридоре зазвучали шаги. Я с трудом поднял голову с подушки.
Дверь распахнулась, и в палату вошел деловой походкой черт. Это был очень
приличный, приятный черт в черном сюртуке и белых манжетах. Он улыбался.
Ужас охватил меня.
- Сэр Генри! Сэр Генри, сюда, на помощь! - закричал я и выстрелил в
черта из кольта, с которым не расставался никогда: ни наяву, ни в бреду.
Черт ловко увернулся от пули и обратился доктором.
...В палату ворвалась сиделка...
Вокруг меня и в меня хлынул звон, грохот и смятенье. И чей-то знакомый
и незнакомый, страшно далекий и маленький (как за стеной) голос сказал то
ужасное, короткое и единственное слово, смысл которого для меня был темен,
но совершенно и навсегда непоправим.
1920
БЕЗДЕЛЬНИК ЭДУАРД
I. Боги жаждут
История женитьбы моего приятеля Эдуарда Точкина столь же проста, сколь
и забавна. Мне кажется, о ней стоит кое-что рассказать.
Но уж если рассказывать, так рассказывать, не боясь преувеличений и
метафор - в духе того чудесного, романтического времени.
Он был страшно беден, этот долговязый поэт, попавший в переделку
неожиданных событий. Страшный лентяй, плут и авантюрист, он был достойным
учеником своего легендарного учителя, славного мэтра Артюра Рембо. И хотя
ему не суждено было торговать неграми, он не без успеха занимался другими
делишками в том же духе.
Октябрь нашей революции пришелся ему по вкусу. Он воскресил в своем
пышном воображении романтические тени Демулена, Робеспьера и Марата, столики
Пале-Рояля, якобинский клуб и карманьолу, - словом, для него это были "Боги
жаждут". Вообще мы все тогда бредили Франсом. Целый день он проводил на
улице или в греческих кофейнях, кривых аквариумах, наполненных голубой водой
табачного дыма. Звук пулемета приводил его в восторг. Начальники Красной
гвардии вселяли в его сердце подобострастную зависть своими офицерскими
рейтузами и полированными ящиками маузеров, висевших на круглых задах. В
каждом коренастом матросе Черноморского флота с оспенным лицом, отлично и
грубо сработанным из орехового дерева рашпилем и долотом, он видел
необыкновенного какого-то вождя, особенно если этот матрос пролетит мимо,
растянувшись на заплеванном крыле реквизированного грузовика, с выставленным
вперед бушпритом карабина.
Город, пропитанный резкими колониальными запахами, город, видевший на
своих площадях оккупационные войска более чем шести европейских держав,
город трескучих десантов и кинематографических переворотов, контрразведок,
тайных типографий и взорванных железнодорожных мостов был его стихией.
И только иногда по вечерам, при нищем пламени керосиновой лампочки, в
ледяной кухне, он писал, слюня карандаш, поверх торговых записей отца, в
засаленной, как колода кучерских карт, общей тетради романтические стихи о
революции отличным пятистопным ямбом, с цезурой на второй стопе.
II. Эдуард хотел есть
Однако революция, начавшаяся столь возвышенно, привела с собой суровые
дни испытаний, борьбы и голода. Окруженная врагами, испытывая каждую минуту
новые и новые потрясения, республика, не имея возможности заботиться о
мирных гражданах, отдавала все свои силы армии. Суровый режим военного
коммунизма, несмотря на всю тяжесть, был неизбежен.
На третий год республики, однажды ночью, в последний раз пыльные
радиусы французских прожекторов обвели военное небо и в последний раз
морские пушки показали красные языки городу, в который входили советские
авангарды. Ночь, простроченная во всех направлениях пулеметами, была поднята
на неожиданные ножи, и наутро выброшенные из гавани пароходы эмигрантов
погружались на горизонте в мешанину синевы неба и моря дымящейся кучей
шлака.
В том же году отец поэта умер от астмы и огорчения. Бедный старик не
мог примириться с потерей лавочки. Проплакав о муже надлежащее количество
дней и ночей, мадам Точкина прежде всего приняла меры, чтобы оградить свое
скромное имущество от покушений Эдуарда, так как, воспользовавшись первыми
днями траура, он уже успел кое-что распродать старьевщикам.
Прежде всего она заперла в сундук серебряные ложки и подсвечники,
медный тазик и беличью ротонду, эту почтенную фамильную драгоценность. Ключ
от сундука она повесила между тощих грудей. Таким образом, Эдуард, строивший
свое дальнейшее благополучие именно на этой беличьей ротонде, временно, до
смерти матери, остался без почвы и принужден был, чтобы не умереть с голоду,
поступить на службу. В самое короткое время он перепробовал изрядное
количество профессий - от собственного военного корреспондента
радиотелеграфного агентства до заведующего красноармейским клубом. Но
отовсюду его выгнали, так как ни на какую работу он не годился. Он умел лишь
писать великолепные стихи. Но они-то как раз никому и не были нужны.
Дома ничего съестного не водилось, так как мадам Точкина столовалась у
родственников. Эдуард голодал. Это не был традиционный студенческий голод,
то есть сколько угодно чаю, булок и вареной колбасы, о котором так любили
писать русские романисты 80-х годов. Это не был голод нищих и калек. Нет,
это был безнадежный, абсолютный голод, от которого кружилась голова и
слабели ноги.
Съесть полфунта колючего хлеба было для него счастьем, а посидеть в
теплой комнате - невероятным, сказочным сном.
III. Но он не унывал
Между тем валила зима. Ветер свистал в обледенелых обломках дач.
Косматое сине-зеленое море ходило и раскачивалось тяжелыми горбами,
разбиваясь вдребезги о волнолом и вскипая пеной, которая летала чайками над
голыми эстакадами и хоботами подъемных кранов. Население окраин рубило по
ночам деревья, выкорчевывало лимонные твердые корни акаций, ломало дачи и
заборы, срывало ставни и лестницы. И громадные осенние созвездья,
раздуваемые ледяным вихрем, пылали и переворачивались в железном небе.
В ту пору Эдуард ходил в коротеньком летнем пальто, в альпийских
солдатских башмаках, пряча красный слезящийся нос в наставленный воротник и
легонький белый шарф. Он носил брезентовые штаны, грубые, как цинк, и
свистящие, как ножи доброй деревенской кухарки, когда она точит их друг о
друга, готовясь резать поросенка.
Он говорил:
- Ничего, старуха долго не протянет, и тогда я заживу на славу. Ведь
беличья ротонда чего-нибудь да стоит на базаре.
Если ему удавалось обмануть бдительного часового и кассиршу, он
проникал в красноармейскую чайную и с жадностью пил мыльный кипяток из
ржавой консервной кружки с рваными краями, осторожно прижимая языком к нёбу
полученную вместе с куском мокрого хлеба безвкусную стеклянную конфетку. По
вечерам он до самого закрытия сидел в читальне красноармейского клуба,
наслаждался бесплатной теплотой и Киплингом. Он беззаботно измышлял самые
невероятные комбинации, чтобы достать хоть немного еды. Я мог бы рассказать
о том, как он обольстил девицу, подающую обед в коммунальной столовой, чтобы
получить лишнюю порцию каши, или о том, как он проник в контрреволюционное
подполье, где в течение двух недель тянул таинственные деньги с пылкого, но
слишком глупого капитана, вскоре, конечно, расстрелянного.
Однако, несмотря на все эти бедствия, он не унывал. Напротив, он был
неизменно весел. Его чудовищная фантазия "пирата и варвара" беспрерывно
работала, фабрикуя остроты и эпиграммы, которые немедленно подхватывались и
повторялись всеми. И добрый буржуазный бог, вынужденный под влиянием
коммунистической пропаганды эмигрировать за границу и жить за счет
английского короля, великолепный, кудластый и справедливый старик, тот
самый, что и "птичку кормит в поле, и росой поит цветок", изредка посылал
бродяге-романтику ангела-хранителя. Иногда эт
...Закладка в соц.сетях
