Жанр: Электронное издание
kataev1
...думал он, размахивая руками и прыгая через ступеньку, - вот я
войду сейчас и скажу ему: "Полковник, в то время когда тысячи людей умирают
на войне за родину, я не могу оставаться в тылу. Прошу немедленно отправить
меня добровольцем на фронт!" И он, старый боевой полковник с седыми усами,
встанет из-за стола и растроганно воскликнет, протягивая мне руку: "Вы
храбрый юноша. Нам нужны такие солдаты. Спасибо". И, строго обратившись к
адъютанту и посетителям, хлопочущим, чтобы остаться в тылу, прибавит: "Вот
достойный молодой человек. Ставлю вам его в пример, господа. Сегодня же
вечером с первым эшелоном он будет отправлен на передовые позиции. А вам,
молодой человек, желаю вернуться георгиевским кавалером, и да хранит вас
бог!" Но громадная очередь стояла в темном коридоре у кабинета полковника.
Ничего нельзя было добиться. Писаря нагло шныряли мимо хлопочущих вдов с
аттестатами. Оглушительно щелкали машинки. Десятки доблестных молодых людей
так же, как и Петр, желающих добровольцами отправиться на фронт, неумело
ломились за какую-то решетку, прямо в штемпеля и печати, в табачные пальцы
гарнизонных крыс, потея и потрясая зауряд-почерками прошений и справок о
благонадежности. Тут же в путанице Петр потерял свою одиночную доблесть ж
впервые понял, что в жизни не бывает ни одиночек-героев, ни
одиночек-желаний, ни даже одиночек-фамилий: какой-то высокий, в семинарской
шинели, с прошением в руках оказался по фамилии тоже Синайским, но Феодор,
подобно прочим желающий ехать на фронт. Растерявшийся Петр записался в
очередь, получил номерок, написал на подоконнике прошение и долго потом
потел и томился у липовой липкой решетки, дожидаясь, пока его вызовут,
исказивши фамилию. С той поры он уже никогда не стоял особняком. Что бы он
ни делал, ни желал и ни чувствовал, чувствовали, желали и делали все
остальные: в тылу и на батарее, на наблюдательном пункте и под обстрелом,
получая посылки и писавши письма химическим карандашом на зарядном ящике.
Некогда в канцелярии воинского начальника, потерявшись среди людей, во
всем подобных ему, Петр Иванович впервые почувствовал себя частью чуждой, но
радостной жизни, за которой не пропадешь, которая зацепит зубцом, как
машина, втянет, все устроит само собой и вынесет вместе с другими куда надо.
Так и теперь, очутившись на бирже труда, в толпе подобных себе людей,
перед сосновыми перилами канцелярии, он перестал быть одиночкой. Сложная,
непонятная с первого взгляда машина биржи, работающая, как видно, на полном
ходу, зацепила его среди прочих, втянула, взяла в оборот, потащила к труду
из комнаты в комнату, велела заполнить на подоконнике анкету, велела
запомнить номер, пугнула "начканцем" и "профсоюзом", показала мельком в
конце коридора "Комслуж", где за столом, как за прилавком, некто в пиджаке
развешивал хлеб и керосин, и вдруг, сама собой, даже в лицо не взглянув,
вынесла вместе с другими служить по специальности - в статбюро губземотдела.
Между тем валила зима. Небывало жестокая железная зима девятьсот
двадцать первого года.
Подобно кораблю, оснащенному стужей, город плыл без воды и угля в
ледяном ветре, в тумане, окруженный с трех сторон одичавшим морем. По всему
побережью бушевали штормы. Волны швабрами били в слепой маяк, ошарашивали
гулом, шаровали песком и пемзой валуны волнолома, гейзерами взрывались у
голых пристаней, обдавая градом обледенелые элеваторы и пакгаузы. Подобно
кораблю, город преодолевал дни, как волны. Ночи были непреодолимы. А по
утрам, в тот час, когда город был еще гол и звонок, а небо серо и
беспризорно, люди становились длинными хвостами у распределителей и чайных,
дрожа от холода и мечтая о жестяной кружке ячменного кипятку с безвкусной
стеклянной конфеткой, выданной сонной девушкой на куске хлеба, мокрого, как
замазка. Нищая жизнь была полна забот о пайке и печке.
Петр Иванович уже давно не жил с отцом. Ему, молодому, было скучно и
холодно в маленькой отцовской комнатке на четвертом этаже под крышей, где по
чердакам гуляли сквозняки, где вода замерзала в тарелке на подоконнике и
затхло воняло стариком. Ему дали по ордеру комнату в центре, в буржуйской
квартире, в первом этаже, где была вода и ковры. Он поставил у себя железную
печку и по вечерам топил ее хозяйской мебелью. Хорошее дерево горело сухо и
легко. Железная труба дрожала и гудела сильной тягой. На дамском письменном
столе блистал светильник. Это не было жалкое блюдце с постным маслом, в
котором кис ватный фитиль и плавал маленький языческий огонек. Нет, это был
яркий усовершенствованный бензинный светильник - стеклянная баночка из-под
горчицы с высокой металлической трубкой, вставленной в пробку. Четыре ярких
коготка вырывались с четырех сторон из запаянного конца трубки, и вся
комната так сияла, что можно было читать. И так сиял пайковый досиня белый
колотый сахар, похожий на куски разбитого варваром мрамора, что чайник
подпрыгивал на печке от радости и вскипал коричневой пеной ячменного кофе. И
так сиял и лучился камышовый пушок на детских руках барышни, приходившей к
Петру Ивановичу иногда со службы погреться и похозяйничать, что комнатный
воздух сам собой золотел теплотой первобытного рая, и девичьи пуховые
пахучие варежки нежились на бандерольной бумаге газеты, возле сахара, как
кролики.
IX
Однажды вечером к Петру Ивановичу пришел отец. На нем была солдатская
сломанная фуражка, вытертое зеленое пальто и худые сапоги с чужой ноги.
Потирая отмороженные уши морковными опухшими руками и доброжелательно
разглядывая комнату, он неловко затоптался возле сына, приговаривая:
- Вот, видишь ли, как у тебя хорошо, Петруша. Печечка горит. Вот и
устроился, слава богу. А я, знаешь ли, прямо из техникума - иду мимо, дай,
думаю, зайду посмотрю, как сынок живет.
Он благожелательно посмотрел на барышню.
- Так-то, Петруша, - сказал он и вдруг сконфуженно заторопился. - Ну
вот, посмотрел и пойду. Я ведь на минуточку. Пойду себе и завалюсь на
боковую.
- Ды ты посиди, обогрейся, - сказал Петр Иванович, подавая ему стул. Куда
тебе? Раздевайся. У меня тут тепло. Кофе пьем. Давай свое пальтишко.
- Что ты, что ты! - испугался отец. - Я в пальто. Привычка, знаешь ли.
Всюду холодище. В техникуме все в пальто сидят. А дома вода стынет. Печки
ведь, знаешь, нет. В пальто и сплю. Печку бы раздобыть, да где уж... Печка
теперь не по средствам, да и дрова, знаешь ли, кусаются. Уж я в пальто...
Он испуганно хватался за пуговицы, не расстегнулись ли, и, стыдясь
своей грязной рубахи и того, что под пальто уже не было пиджака, щупал
крючок на горле.
- А вот кофейком, пожалуй, побалуюсь. От кофейка не откажусь. Холодище
на улице, знаешь ли, ужасный. Ветер с ног валит. Буквально идти невозможно.
Озяб, знаешь ли, без перчаток.
Отец, как был, в фуражке сел на стул посредине комнаты и, поджав под
сиденье ноги, уже не мог оторваться от докрасна раскалившейся трубы печки.
Его слабая челюсть отвисла, седая редкая бороденка сквозила старческой
желтизной, под красным пористым носом висела капелька, роса блестела на
бровях. Щеки обмякли, и серебряная отросшая щеточка волос терла на затылке
воротник.
Сын прошелся по комнате, нетерпеливо поглядывая на закипающий кофе, и
подсел к отцу.
- Ну, старик, так как же ты живешь? - весело воскликнул он, чувствуя
неловкость и стараясь ее побороть весельем.
Отец грустно и серьезно посмотрел на сына и утер под носом.
- То-то вот и есть, что старик, - сказал он, вздохнув, и вдруг ласково
и беспомощно улыбнулся, - то-то и есть, сынок, что старик. По-стариковски и
живу. Правильнее выразиться, существую. Скриплю, знаешь ли, скриплю...
Поскриплю еще годик-два, а там пора и честь знать. Молодое растет, старое
старится. Да и чего, в самом деле, небо коптить? Сына вот вырастил. Есть
кому глаза закрыть.
- Ну, папа, что это ты, в самом деле, затеял за разговоры! - воскликнул
Петр Иванович. - Давай лучше кофий пить. - И он подмигнул барышне.
- И то верно, сынок, - согласился отец и, приняв из рук барышни кружку,
припал к ней лилово-розовыми мокрыми губами, обжигаясь и дуя.
Сын придвинул ему сахар.
- Ай-яй-яй! - в восторге сказал он, увидев сахар. - Сахарку-то у тебя
сколько! Ишь ты какой - колотый! Его и не укусишь. Зубов, знаешь ли, нету,
чтобы вприкуску пить. Больше вприглядку пью кипяточек. Внакладку, знаешь ли,
и не по карману.
- Ды ты клади, не стесняйся.
Отец близоруко выбрал кусочек поменьше и бросил в кружку.
- Гляди, разорю твое хозяйство, - сказал он, повеселев над кружкой. На
таких беззубых гостей, как я, и не напасешься.
С этими словами он принялся жадно хлебать густую горячую жижу, по
которой плавала рыжая пена жженого ячменя.
- Вот так, видишь ли, и прозябаю, - говорил он, прихлебывая и
поглядывая на сына счастливыми глазами, - бегаю в техникум, на уроки, обедаю
в общественной столовой. Настоишься, знаешь ли, в очереди, намерзнешься,
аппетиты разыгрываются. Спасибо ученикам. Не в очередь пропускают. Милые
такие все. Предупредительные. "Вы уж, пожалуйста, Иван Петрович, товарищ
Синайский, проходите вперед. Мы не возражаем. Нас много, а вы один". Такие,
право, отзывчивые. До слез доводят, веришь ли. Лишний талончик, бывает,
сунут. "Ешьте, говорят, товарищ Синайский, на здоровье". Набьешься сухой
кашкой, да и домой. Идти только далеко. Ноги не несут. Сядешь на полпути
где-нибудь на тумбочку и отдыхаешь. Скриплю, сынок, скриплю... Без перчаток,
знаешь ли, пальцы отморозил. Да и сил прежних нет. Взберешься на четвертый
этаж, еле дышишь. Завалишься спать, так до утра и пролежишь. Холодно. Окна
кое-как заклеил, да все-таки дует, видишь ли. Печку бы поставить. Особенно
холодно по утрам. Спасибо соседям, кипяток дают. Милые люди такие,
отзывчивые. Бывает, Петруша, что и сил нет встать с постели. Никуда не
гожусь. На покой пора. Ведь седьмой десяток пошел, шутка ли! Так-то оно.
Чувствую, что свалюсь в один прекрасный день - сил не хватит. Ну да ничего.
Не станет сил работать, возьму под мышку одеяльце и пойду себе потихонечку к
Дарьюшке. Она ведь не чужая, не прогонит своего дядю. Неоднократно звала к
себе жить. У них на Чумке благодать. Тишина. Глушь. И к мамочке, знаешь ли,
ближе.
Отец разболтался у огня и вдруг, пугливо взглянув на сына и барышню,
что-то уж очень заторопился:
- Ну, сынок, до свиданья. Пойду себе полегонечку. Без перчаток, знаешь
ли, пальцы зябнут. Башлыка нет. Башлык теперь не по карману. Ну, до
свиданья, до свиданья, сынок. До свиданья, барышня.
И в темной передней, уже не стесняясь постороннего, отец прижался к
сыну и зашептал снизу вверх:
- Женился бы ты, Петруша! А? На внучат посмотреть хочется... перед
смертью... Хорошо у тебя, - прибавил он, подымая низенький воротник и
засовывая руки в рукава, - тепло и низко. Подыматься не надо. А я шел,
знаешь, из техникума и дай, думаю, зайду проведать. Без перчаток, знаешь ли,
пальцы ух как зябнут. Перчатки бы мне соорудить как-нибудь. Дарьюшка связать
обещала. Печку бы поставить! А? Ну, до свиданья, до свиданья, не простудись,
милый. Христос с тобой.
И отец, согретый и оживший, выскочил в ледяной черный подъезд, так и не
сказав сыну, зачем он пришел. А пришел он затем, чтобы попроситься жить
вместе с сыном в теплой и низкой комнате, попросить перчатки и немного
хлеба.
Петр Иванович с нетерпением возвратился в комнату и поспешно задул
светильник.
X
С трех сторон вокруг города бушевало ледяное одичавшее море. С
четвертой надвигались уезды. Они расположились на подступах к рынкам и
вокзалам, раскинулись тылом сытых диких деревень, полных домотканых
коричневых сукон, муки и масла. Банды чубатых атаманов рыскали по перелескам
и шляхам. Тютюнник свистал, гукая своих удальцов по горбам Подолии. Ангел
развинчивал рельсы и крыл поезда из пулеметов. Заболотный залег в камышах за
Балтой, не пропуская ни конного, ни пешего. Сам батько Махно на мохнатых
своих лошадях переходил у Тирасполя замерзший Днестр, и его тачанки
тарахтели контрабандой по мраморным приднестровским дорогам под самым носом
у особых отделов и кордонов. В селах играли свадьбы и гуляли. Бараньи шапки
летели в землю, и кованные железом сапоги дезертиров вытаптывали такие
забористые переборы, что белые свитки дивчат сами собой распахивались черным
барашком, руки сами собой упирались в бока, и разноцветные ленты и мониста
стеклярусом карусели мчались в пьяных глазах гармониста. Губернские
инструктора тряслись по уездным ярам из волости в волость на селянских
подводах, добытых по наряду. Красные флажки сельсовета кренились от ветра
над камышовыми крышами и журавлями колодцев. Красная звезда Марс студеным
вихрем приближалась по ночам к земле, и каменные поля, не прикрытые снегом,
лежали, черны и неподвижны, под небом, изглоданным холодом.
Так прошла зима, и в начале марта Петра Ивановича послали на две недели
в уезд инструктировать Оргасев. Уже он ставил на козлы извозчика свой
походный офицерский сундучок, как вдруг увидел отца. Отец торопливо бежал по
улице в своем зеленом пальтишке, валясь вперед и волоча ноги. Увидев сына,
отец остановился.
- Как же это ты так? - сказал он, подходя, и обидчиво и тревожно
погладил его рукав. - Оказывается, едешь в уезд, а я ничего и не знаю.
Посторонние люди сказали. Как же это? Сообщил бы, по крайней мере, отцу.
Попрощаться ведь надо. Ведь отец я тебе. Хоть и стар, а помог бы уложиться,
сундучок бы понес на вокзал. Как же так?
- На две недели всего, - сказал сын и вдруг ужаснулся перемене, которая
произошла в отце. На его руках были большие красные шерстяные варежки. Шея и
уши были закутаны гарусной шалью, из которой выглядывали дряблые, бабьи,
белые, несмотря на холод, щечки, бессильно размякший рот и слезящиеся,
какие-то вывернутые, словно вырезанные в опухшем лице, глаза, лишенные
ресниц и оттянутые углами вниз. Весь он, закутанный и маленький, с
подворачивающимися ногами и суетливыми руками, был похож на дряхлую вятскую
старуху.
Сгорбившись, отец засеменил к извозчику и, кряхтя, стал устраивать
сундучок.
- Как же это так, - бормотал он умоляюще, то и дело бросаясь от
ремешков сундучка к сыну, чтобы погладить его по плечу, - как же это ты
едешь? Ведь в уездах разбой. Не ездил бы ты, Петруша! А? Право, не ездил бы.
Ведь убьют. Убьют ведь. Как бог свят. Да и чего тебе ездить: того и гляди,
дожди начнутся, простудишься, чего доброго. Банды там орудуют. Не ездил бы,
право, не ездил бы. Плюнул бы. Вот газеты пишут, что Заболотный
разбойничает, - говорил он, подсаживая сына и забегая с другой стороны,
чтобы сесть самому.
Он уселся рядом и, нежно поддерживая сына за талию, как даму, прижался
своей обмотанной головой к его рукаву.
- А я, знаешь ли, специально притащился, чтобы попрощаться, - лепетал
он по дороге на вокзал. - Ведь сын ты мне. Как же не проводить сынка-то!
Притащился, с Чумки притащился. Я, знаешь ли, теперь совсем почти к Дарьюшке
перебрался. К мамочкиной могилке поближе. Она мне, Дарьюшка-то, посмотри,
какие перчатки связала, - такая добрая. Кормит меня, старика, чайком поит,
даже неловко, право. А ты бы все-таки, сынок, не ездил. Плюнь, ей-богу. Ну,
чего там хорошего в уезде? Опасностям только себя подвергать. Не езди,
милый, не надо. Не улетай из гнезда.
И уже на вокзале, перед выходом на платформу, таща обеими руками
тяжелый сундучок, приседая от тяжести, пока сын доставал билет, он все
продолжал со слезами на глазах уговаривать.
- Не езди. Не надо. Остался бы... Эх, ведь какой недобрый. Не
слушаешься отца. Папка худого не посоветует, - говорил он с покорным
отчаянием, - остался бы, право. Я тебе сундучок обратно снесу лучше всякого
носильщика. Экономия, знаешь ли, а? Экой ты какой недобрый. - И, увидев, что
они уже подошли к двери, вдруг тяжело опустил сундучок, порывисто и поспешно
бросился сыну на шею, с последней удивительной стариковской силой нагнул
обеими руками его голову и прижался жадными губами к его губам, щекоча его
подбородок мокрой своей бородой и ненаглядно засматривая в глаза грустными
слезящимися своими глазами.
Толпа с трудом оторвала отца от сына и разъединила их. Петр Иванович
подхватил сундучок и вышел на перрон. Отыскивая свой вагон, он мельком в
последний раз увидел в дверях отца, который пробивался к нему, оттираемый
людьми все дальше и дальше от двери, оплывал и крестил его издали красной
своей варежкой.
Чинная пустота и одиночество перрона охватили Петра Ивановича, и он уже
не мог отделаться от них ни в унылом сумраке вагона, вымытого карболкой, ни
потом, под хмурыми мартовскими тучами, мотаясь по уездным дорогам из села в
село, окруженный ядовитой зеленью озимых, широко и медленно поворачивающихся
вокруг телеги до самого опасного горизонта.
XI
Восемь суток, занятый делами и дорогой, он не думал об отце. В ночь на
девятые он ему приснился. Петр Иванович ночевал на соломе под овчиной в хате
на краю глухого села и вдруг глубокой ночью проснулся от внезапного холода,
хлынувшего по ногам и по лицу из сеней. Он приподнялся с полу. Дверь в сени
была раскрыта настежь. Другая дверь из сеней во двор была тоже открыта, и
оттуда со двора в хату лился ключевой родниковый воздух. Был тот мертвый и
смутный час между первыми и вторыми петухами, когда ни один звук не нарушает
безмолвия ночи. В косяке открытых дверей виднелась крыша хлева, и низко над
ней в лютом черном небе пылали, переливались и дрожали Стожары. В дверях
появилась фигура входящего со двора хозяина. Весь осыпанный яркими
голубиными звездами, в накинутом на плечи кожухе, босой и сонный, он нес
нечто, прижимая обеими руками к груди. Щелкнула щеколда, и звезды
захлопнулись. Теперь в потеплевшей тьме послышалось нежное младенческое
блеяние. Хозяин осторожно переступил через Петра Ивановича, склонился и
стал, бормоча, сгребать солому, укладывая нечто возле самой его головы. Петр
Иванович выпростал из-под овчины руки и коснулся пальцами курчавого и
живого. Оно заблеяло. "Це новорожденные ягнятки, - сказал хозяин, заметив,
что инструктор проснулся, - нехай сплят у хати. У хлеву померзнут. Нехай
соби сплят". Хозяин почесался и залез на печку. Петр Иванович еще раз
потрогал ягнят и нащупал костяные копытца твердых ножек и точеные мордочки
шахматных коньков, торчащие из курчавой сухой шерсти. Он взял их, маленьких
и тяжеленьких, себе под овчину, укрылся с головой и, дыша нежной животной
теплотой, крепко уснул. И тут ему приснился отец. Он приснился красивым,
темнобородым и молодым, похожим на Чехова, каким он и был некогда, в новом
сюртуке и в пенсне со шнурком и шариком. Молчаливый и бледный, он снился
сыну, наплывая, как сквозь увеличительное стекло, наплывая и расплываясь,
настойчиво присутствуя во сне, и все никак не мог наплыть и отосниться. Он
снился ему долго и горько, и сын проснулся в слезах. Хозяйка топила печь.
Светало.
Охваченный тревогой перед непоправимой утратой, Петр Иванович бросил
работу и поскакал в уезд. Там на его имя лежала телеграмма. Ему не нужно
было ее читать. Мучимый попеременно то надеждой, то отчаянием неизвестности
и неточности телеграммы, он провел длиннейшую бессонную ночь на еловых
ветках, перед раскаленной колонкой в теплушке, среди солдат и мешочников, и
вечером следующего дня, не доезжая до главного вокзала, на разъезде у Чумки,
выскочил из слишком медленного товарного состава прямо против водопроводной
станции. Домик, где жила Дарья, стоял под откосом. Окна были освещены. Петр
Иванович добежал до крыльца и позвонил. Бледный одиннадцатилетний мальчик,
остриженный ежиком, открыл ему дверь. Петр Иванович узнал его. Это был
Дарьин приемыш. Он серьезно и вежливо шаркнул ногой, пропуская его в
прихожую.
- Дядя Петя приехал, - смущенно сказал он в приоткрытую дверь столовой.
- Что случилось? - спросил Петр Иванович.
- Ничего, ничего, - торопливо проговорил мальчик, успокоительно
улыбаясь и розовея до корней волос, - идите в столовую, вам тетя Даша все
расскажет.
Петр Иванович увидел на вешалке отцовскую фуражку, гарусный шарф и
вошел в столовую. Все семейство сидело за чайным столом, но отца среди них
не было. Дарья уже стояла, приготовившись к появлению двоюродного брата, и,
едва он вошел, она быстро положила недошитый чепчик на стол и, строго
взглянув на мужа-инженера, подошла, переваливаясь, к Петру Ивановичу.
- Ну, - сказала она, решительно и быстро крестясь, - ну, Петр, нет
больше в живых твоего отца. Он умер, и вчера его похоронили.
Сказав самое трудное, она с облегчением села на стул и еще раз
перекрестилась.
- Мы тебя ждали еще вчера на похороны. Он скончался третьего дня, в
семь часов двадцать минут вечера, через пять часов после нашей телеграммы,
не приходя в сознание, на этом диване. - Она показала рукой на кожаный
диван, опять перекрестилась. - Чаю хочешь?
Не в состоянии выговорить ни слова, Петр Иванович отрицательно мотнул
головой.
- Ну, как хочешь, - сказала она, значительно взглянув на седую
стриженую старуху гостью, - может быть, устал и хочешь прилечь?
Он опять покачал головой.
- Расскажи мне, Дарьюшка, все по порядку, - наконец, выговорил он,
удивляясь, что голос его звучит так, как будто бы ничего не случилось.
Она строго, с полным сознанием своего долга и ответственности перед
двоюродным братом за последние дни его отца, взяла его под руку и повела в
холодную гостиную.
- Садись и слушай, - сказала она, усаживаясь в кресло и усаживая его
напротив. - Твой отец умер легко и просто, так, как дай бог умереть каждому,
третьего дня, в семь часов двадцать минут вечера.
Дарья вытерла глаза платком и, собравшись с мыслями, тщательно и
подробно, словно делала отчет, в котором нельзя пропустить ни одной мелочи,
рассказала Петру Ивановичу все то, что знала о последних днях, о смерти и
похоронах его отца.
XII
Отец умер (это она повторила, как нечто имеющее первостепенное значение
и документально важное) третьего дня, в семь часов двадцать минут вечера, не
приходя в сознание от удара, который случился около часу этого же дня. За
несколько дней до своей смерти старик Синайский, оказывается, стал курить.
Никогда в жизни не курил и вдруг стал. В день смерти он скрутил себе козью
ножку и пошел в кухню. Там он присел к печке, чтобы открыть заслонку, и
вдруг упал. Ничего не подозревая, Дарья с кухаркой стали его подымать. За
последнее время у него было вообще какое-то расстройство в ногах, и он часто
падал, так что это падение их не удивило. Однако оказалось, что на этот раз
поднять его очень трудно. Он лежал ничком возле печки, на серебряных лишаях
дубовой коры, неловко подвернув под себя правую руку и конвульсивно дергая
левой. В бессознательном состоянии его перенесли на диван в столовую и
немедленно послали за доктором и на телеграф. Весь дрожа ровной мелкой и
непрерывной дрожью, он продолжал лежать, не меняя положения, ничком, с
подвернутой рукой, лицом к спинке дивана. Глаза его, застланные голубоватой
пленкой, закатились, в горле тяжело хрипело, и левая рука судорожно
подергивалась, словно желая смахнуть и стереть с диванной кожи какую-то
точку, назойливо мешавшую глазам. Доктор констатировал удар на почве
артериосклероза и сказал, что часы его жизни сочтены. После пяти часов
вечера хрип в горле сделался сильнее, конвульсии руки резче, в семь часов
наступило успокоение, и в семь часов двадцать минут, не приходя в сознание,
он перестал дышать.
Петр Иванович сидел неподвижно и спокойно, ужасаясь своему спокойствию
и в то же время понимая, что ничего нельзя предпринять, что все уже сделано,
а нужно только сидеть и слушать отчет.
Дарья вытерла покрасневший нос и перекрестилась.
- Ничего не поделаешь, - сказала она, глубоко, по совести вздохнув, если
говорить правду, это к лучшему. Годом позже, годом раньше. И так дядя
всех пережил. Братьев своих пережил, и маму твою пережил, и сослуживцев.
Думаешь, легко всех пережить?
- Как его хоронили? - спросил Петр Иванович чужим голосом. - Каков он
был в гробу?
Дарья оживилась с поспешностью женщины, забывшей рассказать самое
главное, к чему она имела непосредственное отношение и что было делом ее
рук.
- Все было так, как дядя этого желал при жизни, - сказала она
торжественно. - Он лежал в простом деревянном гробу, с кипарисовым крестиком
в пальцах, по чину омытый, в своем сюртучке и белом белье. В гробу,
представь себе, дядя выглядел на десять лет моложе, красивый такой,
понимаешь, даже элегантный, - такой самый, как, помнишь, когда собирался
вечером на лекцию. Его отпевало шесть священников - все его семинарские
ученики. Было два хора. Ведь ты знаешь, как дядя любил церковное пение. До
самой могилы гроб несли на руках. Пришла масса народу. Откуда только
взялись, не знаю. Свечи. Ладан. Так торжественно все, понимаешь. И вот
теперь он лежит на том самом месте, где всегда мечтал лежать, - между
могилками матери и жены.
Дарья задумалась, перебирая, не забыла ли она еще чего, и,
...Закладка в соц.сетях
