Жанр: Электронное издание
kataev1
...чек. Однако она никогда ни на что не жаловалась и умела подчиняться
необходимости. Вместе с тем она не была похожа на тех мужественных женщин,
подруг коммунистов, которые в походах носили мужское платье, ездили верхом,
участвовали в сражениях, а на мирной работе - посещали собрания, голосовали,
занимали ответственные должности и были записаны в партию. Отказавшись от
семьи, привычек, от религии, от дома, заменив все это одним - любовью, она
продолжала оставаться той же прелестной, влюбленной в своего мужа молодой
женщиной, живущей любовью и для любви. Переезжая с места на место, они
наконец приехали в этот город. Гражданская война кончилась. Ерохин получил
назначение в агитпроп комитета партии для ведения антирелигиозной
пропаганды. Это как нельзя больше соответствовало его склонности и
способностям. В свое время блестяще окончивший духовную академию, изощренный
во всех тонкостях церковной диалектики, детально изучивший всеобщую историю
религиозных культов, обладая вместе с тем острым и отрицательным умом
прирожденного атеиста, Ерохин бесповоротно и навсегда порвал с церковью.
Наступившая революция сделала его революционером. После Октября он вступил в
партию большевиков и был преданным, исполнительным и страстным ее бойцом.
Здесь, в этом большом южном городе, окруженном монастырями, в
религиозном центре нескольких губернии Ерохина ожидала напряженная и
ответственная работа; он отдался ей со всей своей сдержанной и упрямой
страстностью. Его резкие антирелигиозные брошюры, написанные немного
цветистым и риторическим языком, тем не менее имели очень большое влияние на
крестьян. Это сделало Ерохина злейшим врагом церкви. Священники произносили
с амвона проповеди, направленные против него, и предавали его анафеме.
Старухи считали его антихристом. В течение короткого времени он стал притчей
во языцех. Его знали все. Религиозные диспуты, на которых Ерохин резался с
попами, привлекали небывалое количество слушателей. Привыкший к атмосфере
вражды и недоверия, наружно хладнокровный и даже флегматичный, он, не
торопясь, произносил свои очень хорошо построенные, убийственные речи,
полные умного издевательства и тонкого знания дела. Он не был слишком
хорошим оратором. Говоря высоким фальцетом, переходившим зачастую в блеяние,
слегка заикаясь, но никогда не путаясь, в белой своей папахе, засунув руки в
карманы, он слонялся по эстраде, как по болоту, осмотрительно ступая на
невидимые кочки своими длинными ногами в болотных сапогах. Он внимательно
всматривался в лица дерзкими глазами, ловил малейшее движение порицания или
одобрения, на каждое замечание с места немедленно отвечая как бы вскользь,
через плечо, репликой, меткой и короткой, как выстрел. Его трудно было
поставить в тупик. На текст он отвечал текстом, против цитаты выставлял
цитату, грубое замечание отражал ядовитой шуткой, заставлявшей нередко
врагов смеяться против собственной воли. Казалось, без малейшего напряжения
он выходил победителем из самых ожесточенных прений. И только дома,
раздевшись и с жадностью поедая ужин, разогретый женой, Ерохин вытирал
вспотевший лоб и, тяжело дыша, с глубокой улыбкой отдыха прикрывал
покрасневшие веки. Катя убирала со стола и, готовясь ко сну, заплетала косы,
а он, расхаживая в гимнастерке с расстегнутым воротом по комнате,
возбужденно рассказывал ей о диспуте. Надев чепчик, чтобы не щекотать мужа
во сне, Катя ложилась в постель. Он укутывал ее одеялом, заботливо подтыкая
с боков, и покрывал ноги полушубком. Затем он садился к столу и начинал
писать брошюру, стараясь не скрипеть стулом и не сопеть, чтобы не разбудить
ее. Но она не спала. Сонная и теплая, положив руки ковшиком под пунцовую
щеку, Катя лежала с полуоткрытыми глазами и сквозь ресницы смотрела на его
сутулую спину, на его движущуюся руку, на зеленый абажур лампы, терпеливо
ожидая, когда он кончит и придет спать.
Теперь ее больше не было в живых.
III
Ерохин шел, весь во власти несправедливого, но неистребимого чувства
вины перед умершей женой; ему казалось, что он слишком мало давал ей, в то
время как она отдала ему все, что недостаточно дорожил ею, недостаточно
любил ее, что все было недостаточным в их отношениях перед той полнотой,
которая была бы, если бы она не умерла. Но она умерла. Он жалел ее и себя и
шел, ничего не видя вокруг, поглощенный ошеломительной новизной своего горя.
Между тем погода была так прелестна, как только может быть прелестной
на юге в конце февраля, во время первой оттепели, в одиннадцать часов утра.
Дул тяжеловатый ветерок. Ручьи несли солому. На дровнях по ростепели везли с
реки громадные глыбы зеленовато-стеклянного льда, горевшего на солнце
географическим огнем северного сияния. И небо поразительной свежести стояло
над куполами церквей, тронутое кое-где легчайшею рябью облачности, словно
ангельским оперением.
Вдруг он услышал враждебные голоса, произносившие его имя. Он очнулся и
заметил, что проходит мимо церкви. Две старухи в темных великопостных
платках торопливо поднимались по лестнице, проталкиваясь сквозь строй калек
к паперти. Они разговаривали между собой. До него долетело еще несколько
слов: "...сгорела... покарал... жена..." Старухи вошли в церковь. Ерохин
круто повернулся и последовал за ними, машинально расталкивая локтями нищих.
В церкви было совершенно полно; часть людей стояла на паперти. Он снял
папаху и продвинулся ко вторым дверям.
Десять лет он не бывал в церкви. Забытый холод и сумрак коснулись его
волос. Сквозь боковые створки открытых посредине дверей, сквозь неровное
стекло, огражденное медными прутьями, он увидел внутренность храма: большой,
темный воздух, пробитый и рассеченный клубящимися балками солнечного света,
падающими из-под купола, увидел переплетение теса и тени - весь этот
строительный синий мусор, оцепеневший хаос литургии. Он увидел почти черную
массу молящихся и разноцветную россыпь лампад и свечей, гнездящихся во
мраке. Глазами первого христианина, после долгих лет переступившего порог
забытого языческого храма, с холодным любопытством превосходства
рассматривал Ерохин стекло и позолоту паникадил, куски слабо освещенной
живописи, хоругви и плиты стен.
Судя по всему, литургия уже окончилась, но народ не расходился. Хор
молчал. В храме стояла подавляющая тишина. Ерохин подвинулся еще немного и
остановился в дверях. Он знал эту тишину. Это была длительная, искусно
затянутая пауза между двумя периодами проповеди, пауза, которая, вися на
волоске, каждое мгновение готова была обрушиться на головы столбами дыма и
грохота.
- И что же мы видим? - вдруг раздался среди этой тишины негромкий, как
вздох, но все усиливающийся голос незримого священника. Но по голосу Ерохин
узнал его. Говорил один из непримиримейших врагов его - отец Григорий
Смирнов. - И что же мы видим? Бог, всемогущий господь бог явил нам чудо. Он
покарал безбожника. Огненный столб упал с неба и превратил в пепел его
жилище и его сожительницу. Но всеблагий господь, неисповедимо читающий в
сердцах наших, даровал жизнь самому грешнику. И да скажет смирившийся
грешник, подобно благоразумному разбойнику, припав к подножию креста:
"Помяни мя, господи, во царствии твоем..." И может быть, ответит он:
"Истинно, истинно говорю тебе: днесь со мною будеши в раю".
Все взоры, казалось, обратились в этот миг на Ерохина и узнали его. Он
почувствовал едкий запах ладана. Этот запах вдруг показался ему похожим на
запах эфира в палате, где умирала жена. "Неправда, - хотел он закричать, неправда,
это бензин. Это..." - но у него посинело в глазах. Ерохин
пошатнулся, страшным усилием воли преодолел обморок, надел папаху и со
злостью вырвался на свежий воздух. Некоторые из стоящих на паперти
действительно узнали его. Произошло небольшое движение. Но он уже бежал по
улице, кусая усы и спотыкаясь.
IV
Впоследствии Ерохин рассказывал, что эти минуты в церкви были самыми
ужасными из тех, какие он испытал за все время, пока не примирился
окончательно со смертью жены. Конечно, это не был мучительный стыд
раскаяния. Нет, это была жгучая обида, слишком грубое, жестокое и нелепое
публичное оскорбление самого сокровенного, самого человеческого, самого
дорогого ему чувства - памяти и любви к покойной жене, которая не была ни в
чем виновата.
Сжимая кулаки, он готов был броситься назад в церковь и заставить
замолчать проповедника. Ерохин вошел в парикмахерскую и попросил себя
побрить, постричь и вымыть голову шампунем. С помолодевшим после бритья,
осунувшимся лицом, трогая пальцем подрезанную по-английски щеточку усов,
благоухая одеколоном, Ерохин вошел в свою комнату, где он не был шесть
суток. Кое-как прибранная соседями, темная от копоти, опустошенная, она
сохраняла свежие следы катастрофы. Ежась от озноба и холода, стоящего в
комнате, Ерохин заперся на ключ и оставался там до позднего вечера, не
зажигая огня, в полной тишине, не нарушаемой ни одним звуком. Соседи уже
начинали тревожиться. Однако в начале десятого замок щелкнул. Торопясь,
чтобы никого не встретить в коридоре или на лестнице, Ерохин спустился вниз
и вышел на улицу. Он медленно побрел по ней, ежась и кашляя и потирая на
груди руки. Он долго шел, пересек весь город и наконец остановился перед
мещанским деревянным домиком, стоящим на горе, на перекрестке двух
переулков, круто спускавшихся к реке.
В окнах горел слабый свет. Ерохин поднялся по скрипучим, обледенелым
ступеням на крыльцо и зажег спичку. При фиалковом ее огне он увидел тусклую
медную дощечку и прочитал: "Отец Григорий Иоаннович Смирнов". Ерохин дернул
за кривую проволоку. Одновременно со звуком дилинькнувшего колокольчика за
дверью, обитой войлоком и клеенкой, глухо заворчала и тявкнула собака. Потом
громыхнуло ведро и со стуком упал железный крюк. Дверь приоткрылась.
- Кто там? - спросил в щель суровый голос.
Не отвечая, Ерохин открыл дверь и шагнул в темные сени. Фигура
открывшего отступила. Ерохин закрыл дверь, нашарил впотьмах крюк и опустил
его в петлю.
- Не узнаю, - произнес суровый голос и дрогнул, - не узнаю...
Ерохин тщательно вытер ноги о подвернувшийся половик. Они оба, один
наступая, другой отступая, молча двигались через сени, пока не попали в
освещенную лампадой комнату. Тут они ясно увидели друг друга. Зажав в кулаке
острый наперсный крест, прижимая его к плоской груди, как кинжал, священник
смотрел на Ерохина глазами, полными ужаса, судорожно ища позади себя опоры и
не находя ее. А Ерохин, косо улыбаясь и осторожно похрустывая косточками
пальцев, прошелся по комнате, осмотрительно ступая по узкому половичку, как
по мостику. Казалось, он не замечал священника, весь погруженный в какие-то
свои, одному ему интересные мысли.
- Я кликну... - проговорил отец Григорий высыхающим голосом и
задохся. - Я кликну... людей...
Кулак, сжимавший крест, задрожал у него на груди.
- Не то, - задумчиво и почти мягко сказал Ерохин, махнув рукой, - не
то. Не беспокойтесь!
Отец Григорий отступил на шаг, и тут его рука нашла позади опору ребро
стола. Он прочно ухватился за него.
- Тогда зачем пришли? - сурово спросил он, и вдруг ему показалось, что
он понял. Сила возвращенной власти поднялась в нем, и священник выпрямился
во весь свой небольшой, тщедушный рост. - Не ко мне, не ко мне, - сказал он,
повышая торжественный, торжествующий голос, треснувший от волнения. - Аз
есмь недостойный иерей. Не ко мне... нет... нет...
Отец Григорий поднял руку, словно отгораживаясь и отстраняясь.
- Нет, не ко мне... К нему, к нему!
Широкий, подвернутый рукав рясы обнажил худую, бледную кисть,
протянутую в угол. Там, в божнице, перед темным, почти черным золотом икон
светилась лампадка.
- К нему, к нему! - продолжал говорить отец Григорий, задыхаясь теперь
и понижая голос до шепота. - К нему!
Его тощие, бескровные щеки, точно исхлестанные кнутом и зарубцевавшиеся
вокруг рта, мертво белели при нищем свете лампадки. Ерохин вскользь на ходу
взглянул на божницу и опять сделал рукой, точно отмахиваясь.
- Не то, Григорий Иванович, не то. Это мы лучше оставим.
Он сел на стул возле голландской печки, жадно положил ладони на ее
неровную и горячую, как пирог, поверхность и понурился.
- Тогда зачем же? - сухо спросил священник.
Ерохин молчал. Казалось, что он спит. Из сеней вышла длинная собака и
легла у его ног. В комнате было тепло и духовито, но все-таки Ерохин
продолжал дрожать мелкой, едва заметной дрожью. Священник заправил и зажег
лампу, поставил ее на стол, а сам уселся в кресло и принялся, насупившись,
ждать. Наконец Ерохин очнулся. Он поднял голову и красными от утомления
глазами осмотрелся.
- Извините, - сказал он в раздумье, - я вас, вероятно, потревожил.
Впрочем, я могу и уйти. Я ведь безо всякого повода. Просто так, посидеть.
Нужно же мне было куда-нибудь пойти?
- Так, так, - сказал отец Григорий, одобрительно кивая головой и вдруг
вскинув короткую подвижную, как пиявка, бровь, - в гости, значит, к врагу.
Так, что ли?
Ерохин кивнул головой и улыбнулся.
- К идеологическому противнику. Привычка.
Отец Григорий снова закивал головой.
- Так, так. Понимаю. Для морального удовлетворения? Диспут? Извольте.
Но Ерохин уже не слушал его, погрузившись в раздумье. Его лицо стало
печальным.
- Вы меня давеча обидели, - тихо сказал он. - Впрочем, не будем об этом
говорить, я не за этим. Я сам иногда... Но как вы могли так оскорбить ее? За
что? Почему? Постойте... Не надо ничего говорить... Я все понимаю...
Ерохин снова задумался, потом встал и заходил по комнате своей
осмотрительной охотничьей походкой.
- Сегодня утром я ее отвез на кладбище. Она умирала пять суток. Вы
знаете, что это такое - умирать пять суток от ожогов? Она заживо гнила.
Последние дни ей уже нельзя было делать перевязок, потому что вместе с
бинтом отрывались целые полосы гниющего мяса. Представляете себе эту боль? И
она терпела. Терпела, чтоб не мучить меня. Она еще думала, что не умрет, а у
меня уже в это время кружилась голова и тошнило от ужасного зловония ее
гниющего тела, которого ничем нельзя было заглушить. Вся забинтованная, как
кукла, она заставляла меня иногда наклоняться к ней и смотреть в глаза.
Тогда она говорила: "Ты знаешь, Митя, мне кажется, что я поправлюсь.
Медленно, но все-таки поправлюсь. Скажи мне только честно, ты не разлюбишь
меня? Ведь без волос я стала форменным уродом. Впрочем, ты не беспокойся,
они скоро отрастут. Через год я уже буду завиваться". Иногда, не в силах
вытерпеть боли, она начинала плакать горячо и обильно, как ребенок. Я не мог
выносить этого плача. Я убегал в дежурную комнату, ложился на диван,
закрывал глаза, и меня начинал трясти озноб. Тело мое горело, как от
ожогов, - грудь, руки, ноги, живот, - те самые места, которые были обожжены
у нее. Я расцарапывал их ногтями до крови. Я готов был содрать с себя кожу,
лишь бы ей стало легче. Вот посмотрите.
Ерохин быстро расстегнул ворот гимнастерки и открыл грудь, всю
обожженную, расцарапанную, покрытую малиновыми ранами.
- Вот. Вы видите пальцы. То же на ногах и на животе...
Отец Григорий в сильнейшем волнении вскочил с кресла.
- Господи, - воскликнул он, обращаясь лицом к божнице, и медленно
перекрестился, - господи, в неизреченной своей мудрости ты являешь грешнику
второе чудо! Господи! Да ведь это же стигматы!
И, словно бы в этом слове было нечто неотразимо страшное, он повторил в
упоении:
- Стигматы! Стигматы!
Ерохин быстро застегнул ворот и заправил в кушак гимнастерку.
- Ерунда. Крапивная лихорадка. Уртикария - по-латыни, - сказал он через
плечо, и глаза его стали остры и упрямы, как у козла. - Обычное явление. На
нервной почве. Мне объяснил доктор. Оставим это.
- Стигматы, стигматы, - продолжал, как в бреду, шептать священник,
крестясь, - господи, стигматы... Смири душу его!
Но Ерохин уже опять не слушал его. Криво и вместе с тем нежно улыбаясь
своим мыслям, он достал пз кармана небольшой сверток и бережно положил на
стол возле лампы.
- Вот, - сказал он, - вот все, что от нее осталось. Посмотрите.
Он развернул бумагу. Там лежало несколько шпилек, коричневая ленточка,
сафьяновая записная книжечка с золотым обрезом и маленькая глянцевая
фотографическая карточка из числа тех, какие были в моде перед революцией.
На этой карточке Катя была снята гимназисткой: в белой пелерине, обшитой
кружевами, в форменной шляпе с гербом и бантом, по-детски курносая и
веселая.
- Это когда ей было пятнадцать лет, - сказал Ерохин, - теперь ей
девятнадцать.
Он осторожно перебрал вещи и, улыбаясь, взял записную книжечку.
- Это я подарил ей за две недели до несчастья. Она хотела вести
дневник, но успела, конечно, сделать только одну запись. Посмотрите, какой
смешной почерк: "12-го февраля. День моего рождения. Начинаю дневник в зап.
кн., которую мне подарил Дмитрий. Не забыть, когда будут деньги: 1) купить
Дмитрию новые черные брюки-галифе: он все время мечтает; 2) купить для меня
лично 1/2 фунта шоколадн. халвы; 3) не знаю еще что". Больше ничего не
написано. Теперь ее нет. Она умерла. И вот все, что от нее осталось. Вы
понимаете это?
Ерохин положил на ладонь пакет, как бы взвешивая его слишком ничтожный
вес, и вдруг спазма закрыла клапаном его горло и перехватила дыхание. По
крылу носа полезла слеза.
- Вот что от нее осталось, - с трудом выговорил он горловым высоким
альтом, единственно для того, чтобы не разрыдаться. - Вот... и вы
утверждаете, что это ваш бог... бог?
Ерохин изо всех сил стиснул кулаки, его глаза налились кровью и
слезами, на лбу вздулась голубая ветка.
- Я б за него копейки не дал! - крикнул он страшным оглушительным
голосом. - Копейки б не дал! Понимаете? Копейки!
Он бросился вон из комнаты.
- Опомнитесь, опомнитесь, - смущенно бормотал отец Григорий, выбегая
следом за ним в сени и прижимая к груди крест, - побойтесь бога. Не
кощунствуйте. Покайтесь. Смиритесь перед чудом.
- Ложь. Никакого чуда. Неосторожность. Бензин, - отрывисто и быстро
говорил Ерохин. Ему казалось, что чем скорей он будет говорить, тем скорее
найдет в потемках дверной крюк. Он задыхался. - Огонь... Переход материи...
из одного состояния в другое... Взрыв... Техническая отсталость...
Пережиток... Перейдем на электричество. Будем бороться. Погодите... Победим
природу... Победим смерть... Тогда от вашего черного бога... косточек не
останется... Да, косточек... Да...
Он нашарил крюк, громыхнул им и вырвался на улицу. Ледяной ветер с реки
поцеловал его в лоб. Слезы, так долго и трудно собиравшиеся в нем, слезы,
освободиться от которых он, может быть, бессознательно пришел сюда, наконец
поднялись и перешли предел. Совсем просто, обильно и тепло они лились из его
глаз, пока все не вылились. Идти было далеко. Когда он пришел домой, лицо
уже высохло, только мех полушубка возле подбородка был мокр и солон.
V
Придя к себе в комнату, Ерохин включил штепсельную лампу, повесил
полушубок на спинку стула, сел к столу и вынул из ящика рукопись
неоконченной брошюры. Он внимательно дважды перечел ее и стал писать дальше.
Сквозь разбитые и плохо заклеенные стекла в комнату проникал ночной холод.
Но Ерохин не ощущал его. Он работал неторопливо, осмотрительно, тщательно
подбирая слова и выражения, чтобы все было просто и понятно, по привычке
стараясь не скрипеть стулом и не сопеть.
Ерохин написал две с половиной страницы, и его стало долить ко сну. Он
едва доплелся до постели, лег, не раздеваясь, и тотчас заснул. Но и во сне,
наступившем мгновенно, как беспамятство, но и во сне, похожем на бред, на
камень, Ерохин продолжал настойчиво думать, сочиняя прерванную сном брошюру.
И ему снилось, даже не снилось, а думалось, как-то совершенно отдельно от
сна и вместе с тем во сне, - ему думалось, что он, преодолевая сон,
продолжает сидеть за письменным столом и пишет, стараясь не скрипеть стулом
и не сопеть, чтобы не разбудить уснувшую жену. И пишет он, начиная новую
главу о небе и об ангелах, так:
"Попы говорят нам: небо, ангелы, бог. Они утверждают, что небо, то
яркое голубое небо, которое в безоблачные дни как бы полупрозрачным колпаком
покрывает землю, населено некими живыми крылатыми существами, называемыми
ангелами. И будто бы среди этих ангелов, среди райских кущ, на золотом троне
сидит сам господь Саваоф. Темные, необразованные люди верят им. Но
рассмотрим, так ли это на самом деле?
Что такое небо? Является ли оно действительно таким твердым и синим,
как нам кажется. Ученые профессора доказали, что наша земля окружена плотным
слоем воздуха, которым мы дышим, то есть атмосферой. Слой атмосферы очень
велик, но не бесконечен. Он простирается вверх на многие десятки и даже
сотни верст, но потом кончается. Дальше идет почти пустота, так называемое
безвоздушное пространство. Солнечные лучи пролетают со сказочной быстротой
через эту пустоту и, наконец, достигают верхних слоев атмосферы. Тут они
преломляются, как бы сквозь кривое стекло хаты, а снизу, с земли, верхние
слои атмосферы кажутся нам в солнечные дни плотными и как бы окрашенными в
нежнейший голубой цвет. Это и есть так называемое небо.
Представьте себе, что мы начинаем подниматься с земли вверх к этому
прекрасному голубому, плотному на вид небу..."
Тут Ерохин увидел во сне, что действительно теряет вес и начинает легко
подниматься над столом. Обожженный, расковерканный потолок расступается,
открывая яркое небо.
"...над нами лазурная, бездонная глубина, - продолжал писать Ерохин,
летя во сне, - мы летим. Вот вверху мелькнуло нечто белое, полупрозрачное!
Уж не ангел ли? Но нет! Мы поднимаемся все выше и выше, и вот уже
поравнялись с этим белым. Это легкое, почти незаметное перистое облачко.
Мимо. Мы поднимаемся еще выше. Солнце становится ярче. Воздух холоднее. Уже
трудно дышать. Но выше, выше! Солнце разрастается над нашей головой. Оно уже
покрыло полнеба. А само небо выцвело, побелело. Нет следа его голубого
прекрасного цвета. Оно холодно. Оно обжигает стужей. Мы в верхних слоях
атмосферы. Больше нечем дышать, кровь стучит в висках. Ах!.. Но выше, выше.
Может быть, там дальше мы встретим ангелов и бога? Но нет. Их нет и там.
Ледяной холод и черный непроницаемый мрак безвоздушного пространства
окружает нас. И громадный, холодный, багровый, без лучей и света, непомерный
диск солнца как бы стремительно опускается на нас из этого жуткого ледяного
пространства вечной ночи".
VI
Где же ангелы? Где же бог? Их нет и здесь. Все - темная, поповская
ложь. Холод. Лед. Молчание. Огонь. Смерть...
1922
ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ
Пшевецкий снял ферзя и, трижды подняв и опустив скупые желтые глаза от
доски к лицу противника, неторопливо понес фигуру к правому углу. Синеватый
шелковый дымок папиросы быстро закрутился над повисшей рукой и растаял,
слизанный ветерком, листавшим на подоконнике книжку.
В раскрытом окне кабинета колебался кисельный запах лип, дружно и
сильно цветущих в этот ранний час по всем бульварам Москвы. Индусские чалмы
Василия Блаженного, дикие и полосатые, тонко высмугленные зарей, хорошо
стояли на розовом небе. Голоса петухов плавились в наплывавшем благовесте.
Партнер Пшевецкого, Бобров, курил, подперев небольшим прочным кулаком
ореховую с подкожной зеленью щеку. Он посмотрел мимо царской бороденки
Пшевецкого на прекрасные фрески итальянской стены, где висел карабин и
отсвечивала сусальная надпись, намалеванная грубой кистью: "Смерть
контрреволюции". Красные и тонкие (в линейку) губы были сжаты. Пальцами
левой руки он постукивал по краю роскошного письменного стола. Пшевецкий еще
раз мелькнул глазами по прекрасному лицу Боброва и стал медленно приближать
фигуру к доске, расчетливо затягивая движения и проверяя ход. Наконец,
решившись, он осторожно опустил ферзя на доску, как печатку, и притиснул к
месту.
- Так-с, - сказал он, любуясь ходом. - Теперь ты!
Бобров небрежно взглянул на игру и сейчас же, не меняя позы, пошел
пешкой, потом сдвинул брови над прямым носом, тряхнул головой и смешал
фигуры.
- Сдаюсь. Ты меня замучил!
- Так-то, брат; я это предвидел, когда ты еще сдавал коня. Нельзя же
так рискованно играть, милый.
- Риск - благородное дело. Моя специальность...
- Да. Ты у нас удалец. Только не в шахматах, - проворчал довольно
Пшевецкий, - только не в шахматах.
Он встал, хрустнул пальцами и прошелся, разминаясь и зевая, по комнате.
Бобров взял трубку полевого телефона.
- Комендатура. Машину.
- Да, - сказал Пшевецкий, останавливаясь перед ним, - так-то. Надо
играть серьезнее. Впрочем, трудно быть хорошим шахматистом в двадцать три
года. Тебе ведь двадцать три?
- Ничего подобного, двадцать девять. Неужели на вид...
- Ну да, говори!
- Уверяю тебя.
- Не верю.
- Уверяю тебя, посмотри паспорт.
- Липа!
- Разговаривай! Настоящий дворянин. Можешь взглянуть. Я ведь дворянин ха-ха!
Бобров вынул из портфеля паспорт. На улице внизу провыла сирен
...Закладка в соц.сетях
