Жанр: Электронное издание
kataev1
...гонек вспыхнул над коленями шофера, и автомобиль, обогнув
горку щебня, скрылся за поворотом шоссе, словно ушел за кулисы.
Рапалло, 1927
МОРЕ
Было не более пяти часов утра. Солнце только что взошло. Поеживаясь от
утреннего холода, молодые люди прошли через совершенно пустой, еще синий от
ночных теней город и спустились по гранитной лестнице в порт. Голуби на молу
клевали кукурузные зерна. На площадке яхт-клуба холодно горела на солнце
серебряная шоколадная бумажка. Широкий свежий ветер дул с моря, разводя
темно-лиловую зыбь, тронутую резким глянцем. В гавани спали высокие
пароходы. На бакенах сидели отяжелевшие от росы чайки. Под эстакадами, за
пакгаузами, среди неподвижных вагонов, на путях и стрелках еще гнездилась
ночь. Она неподвижно смотрела обессиленными огнями электрических лампочек.
Яхта сонно покачивалась у мола. Канат то натягивался, то опускался,
плашмя ложась на воду, и снова подымался, скрипя, и тогда во всю его длину
вырастала салатная борода водорослей, с которой стеклярусом сбегали капли.
Яхта терлась боком о другую яхту. Мачта качалась с безразличием метронома.
Свернутый парус, мокрый от ночного дождя, лежал вдоль палубы, служа грузным
противовесом легкой мачтовой верхушки. Вся яхта казалась издали
безукоризненным инструментом, скрытый секрет которого обещал чудеса.
Пока молодые люди, пробравшись на яхту по хлюпающим шлюпкам, ставили
паруса и травили якорь, море успело трижды измениться. Из темного и
неспокойного оно сперва стало вдруг совершенно зеркальным, затем из
зеркального превратилось в ультрафиолетовое и, наконец, как бы не выдержав
дикой ярости своей поверхности, распалось, раздробилось на множество тонов и
оттенков - от шершаво-голубого до малахитового - и закипело под быстро
поднимающимся солнцем мириадами пирамидально сыплющихся в воду
никелированных гвоздиков.
Опираясь на протянутые ладони друзей, девушки взошли на сырую палубу.
Руки их, оголенные до локтей, были покрыты гусиной кожей. Волосы, ловко
завязанные цветными платками, выбились на вспыхнувших висках.
- Берегитесь!
Они едва успели присесть на корточки и нагнуться. Тронутый ветром грот
грузно перешел на пол-аршина от палубы слева направо, открыв море и закрыв
город, где, вспыхивая стеклами, словно делая моментальные снимки при магнии,
проскрежетал первый трамвай. Сильно запахло рыбой и смолой. От солнца
заломило глаза. Вода, булькая, побежала по борту. Яхт-клуб повернулся,
салютуя люками. Медная пушечка возле командорской мачты поплыла назад.
Неловко, боком, словно уносимая течением, яхта по тихой воде вышла за
волнорез. Тут ее подхватил свежий ветер, она слегка наклонилась. Волнорез,
видимый доселе с внутренней своей стороны, стал виден с наружной. На
беспорядочно наваленных и позеленевших от тины кессонах сидел, свесив ноги в
море, рыбак. Прикрыв глаза от сильного солнца ладонью, он удил бычков.
- Бог помощь! - закричал один из молодых людей.
Рыбак замахал рукой, но ветер не донес его ответа: ветер дул в другую
сторону. Совсем близко возник толстый белый бок маяка с колоколом и
лестничкой, незаметными издали. Кобальтовые крупные волны прыгали у его
подножья. Яхта нырнула, накренилась туже и пошла шибче. Воздух открытого
моря окатил мельчайшими брызгами, почти дунул туманом.
Благословенная минута
Для истинного моряка!
Свежеет бриз, и яхта круто
Обходит конус маяка.
Захватывает дух от крена,
Шумит от ветра в голове,
И жемчугами льется пена
По маслянистой синеве...
Яхта вышла в открытое море и взяла курс вдоль берега на юго-восток.
Город и порт уплывали из глаз. Приближался полдень и вместе с ним - штиль.
Парус сделался вялым. Одна из девушек опустила руку в воду. Вода была тепла.
Она еле-еле бежала сквозь растопыренные пальцы парными упругими струями.
Море блаженно испарялось. Стеклянный воздух колебался вдали, искажая
горизонт. Морило от зноя. Молодые люди развернули просаленные пакеты и
разложили на горячих досках палубы еду, купленную накануне в
гастрономическом магазине. Вода во фляжках была тепла и пахла дубом. Шкурка
от колбасы, брошенная за борт, закачалась на волне, но почти не поплыла
назад, и все долго смотрели, как она тонула, переходя из одного водяного
пласта в другой, меняя окраску, пока, наконец, не пропала в зеленой пучине,
куда отвесно сверху вниз уходили мутные снопы света, между тем как рябое
отражение моря во всех подробностях своей зеркальной фактуры текло снизу
вверх по сморщенному экрану заштилевшего паруса. Налетела чайка и почти из
рук вырвала кривым, как пинцет, клювом кусочек хлеба. Коралловые лапки на
мгновение повисли над палубой. Птица пропала. Через минуту в отдалении
раздался ее печальный крик. В бинокль был хорошо виден песчаный берег,
засмоленные днища шаланд, сети, развешанные для просушки на составленных в
козлы веслах, черные тела купальщиков, зонтики. Красная сланцевая глина
берега недвижно отражалась в воде. Несколько яхт, вышедших вслед за "Чайкой"
из порта, маялись на горизонте, тщетно ловя всеми своими распущенными
парусами малейшее дуновение ветра. Штиль стлался белыми тропинками по
гладкому, как пол, морю.
Тем временем небо на севере, за Пересыпью, сделалось грифельного цвета.
Появившиеся во множестве чайки рассыпались на нем белоснежными корнями и
литерами бегло решаемой алгебраической задачи. Море позеленело. Солнце
подернулось полупрозрачным пухом. С севера потянуло пахучей свежестью поля.
Паруса наполнились. Все бросились к штокам и стали их крепить. Девушки
поспешили в каюту, где было душно, тесно и пахло кожей, как в башмаке. От
Пересыпи к морю быстро шла гроза. Полосы дождя соединили небо и землю,
настигая вахту. Ливень сбежал с побережья в море. Гром ударил, как выстрел
из пушки. Чугунный шар покатился по мрамору. Шум гулко потряс подводную
глубину. Шквал летел за шквалом, кроя зелень моря дробовыми пятнами.
Заиграли барашки. Уйти от шквала было невозможно. Буря и дождь с силой
ударили в паруса. Яхта неслась, черпая бортом пену. Плохо закрепленный шкот
сорвался с утки, и кливер чуть не унесло в море. Он захлопал вокруг мачты.
Один из молодых людей пополз по палубе, поймал его угол и, рискуя каждую
минуту свалиться за борт, почти повис, поднятый парусом над бушпритом. Пока
общими усилиями крепили кливершкот, шквалы, следуя беспрерывно друг за
другом, достигли небывалой силы. Треть палубы была под водой. Две трети
высоко поднялись ребром над бьющими в киль волнами. Ветер беспрерывно
менялся, и яхта, едва успевая за ним менять галсы, неслась, как взмыленный
белый конь, вычерчивая во взволнованной сапфировой воде крутые круги и
восьмерки. Ялик, страшно натянутый буксиром, мотался за кормой, как
скорлупка, почти вырываемый из бешеной пены. Буря продолжалась два часа. За
это время яхта сделала узлов четырнадцать вдоль берега. Прочие яхты
рассеялись, разбрелись по всему морю, и туманные их паруса возникали то там,
то здесь. Дождь прошел. Ветер стал ровней. Небо очистилось. Свернутые тучи
темным жгутом легли на горизонте. Солнце зажглось. Крупная, сильная зыбь шла
высокими, прозрачными грядами купоросового цвета с медным отливом. Паруса
высохли. Девушки вышли из каюты.
Через час яхта, лавируя и обманывая все еще очень сильный ветер, вошла
в бухточку и бросила якорь. Тут было очень тихо. Рыбаки возле шалаша варили
уху. Убрав паруса, компания переправилась в ялике на берег. Руки, натертые
солеными шкотами до мозолей, горели. Спины, незаметно опаленные сквозь
тонкие рубашки солнцем, чесались. Приятно было напиться у рыбаков мутного
чаю из душистых прибрежных трав, сваренного в котелке; недурно было закурить
отсыревшую в кармане коричневую керченскую папироску, потом уснуть под
мерный плеск прибоя и, проснувшись, вдруг увидеть море и мир вновь
преображенными. Солнце садилось в невидимой с берега степи. Зубчатая тень
обрыва уже достигала сиреневой волнистой линии воды - этого тончайшего,
точнейшего, как на лучшей лоцманской карте, контура отлично
отлитографированного моря. Маленький корабль боком пересекал почти условную
границу суши и воды. Молодые люди выкупались. После ливня море было теплым и
сладким, как молоко. В нем приятно и легко было плавать. Положив на головы
одежду, они достигли яхты вплавь. Сквозь абсолютно прозрачную воду можно
было рассмотреть не только длинный и узкий киль яхты, но даже на глубине
десяти метров под ним волнистый песок дна, по которому ползали маленькие
тени рыбок. Теплый и огнистый июльский вечер сеял над морем розовую свою
пыль, и тонкий волос паутины летал в воздухе и льнул к лицу, как в сентябре.
Ввиду штиля некоторое время яхту пришлось вести на буксире. Ночь
наступила быстро. Едва первая звезда появилась в зените, равновесие штиля
дрогнуло, и воздух широко и плавно нажал на парус. Вскоре все небо было
осыпано созвездиями. Иные из них светились так ярко, что отражались в
совершенно черном море. Острие мачты чертило пунктир по карте звездного
неба. Девушка опустила руку в воду. Из пальцев ее брызнули искры, будто
сквозь них пропустили электрический ток. Море фосфорилось. За яликом
распускались две мерцающие борозды. Паруса сверху донизу были озарены
бледно-голубым пламенем потревоженных инфузорий. Ветер был слаб. Плыть далеко.
Торопиться - некуда. Море разгорелось. Полночь выпускала по всем
направлениям из темных своих ульев светящихся пчел-метеоритов. Рука девушки,
обтекаемая свеченьем, скользила в воде. Рука одного из молодых людей
опустилась рядом с ней в море и вспыхнула. Два фаянсовых лица, почти касаясь
друг друга, плыли во тьме, насыщенной фосфором, меж двух отражаемых друг в
друге миров...
Коснуться рук твоих не смею,
А ты любима и близка.
В воде, как золотые змеи,
Скользят огни Кассиопеи
И проплывают облака.
Коснуться берега не смеет,
Плеща, полночная волна.
Как море, сердце пламенеет,
И в сердце - ты отражена.
Красный фонарь маяка, поворачиваясь, то вспыхивал, то гас. При его
фотографическом свете, медленно-медленно, как негатив в глянцевой ванночке,
проявлялась ночь. Сперва парус был светлее неба. Потом небо стало светлее
паруса. Море, как вираж-фиксаж, разъедало опущенные в него пальцы. С берега
донесся запах петунии и ночной красавицы. Звезды утратили лучистость. Небо
отделилось от моря. Море стало темней неба. Яхта обогнула маяк и вошла в
порт. Пока убирали паруса и отдавали якорь, началось утро. Стал пробирать
холод. Небо на востоке над морем окрасилось в черешневый цвет. Молодые люди,
хлюпая по шлюпкам, перебирались на мол. Вещи приобрели утраченные краски.
Они были прекрасны. Под ногами еще ходила валкая палуба, голова кружилась,
хотелось спать. Яхта сонно покачивалась у мола. Канат со скрипом то ложился
плашмя на воду спать, то, как бы одумавшись, подымался. Под воротами
пакгауза горела обессиленная ночным свечением лампочка.
1928
ВЕЩИ
Жоржик и Шурка вступили в законный брак по страстной взаимной любви в
мае месяце. Погода была прекрасная. Торопливо выслушав не слишком длинную
поздравительную речь заведующего столом браков, молодые вышли из загса на
улицу.
- Теперь куда ж? - спросил долговязый, узкогрудый и смирный Жоржик,
искоса взглянув на Шурку.
Она прижалась к нему, большая, красивая, горячая, как печь, щекотнула
его ухо веточкой черемухи, вставленной в жидкие волосы, и, страстно раздув
нос, шепнула:
- На Сухаревку. Вещи покупать. Куда ж?
- Обзаводиться, стало быть, - глупо улыбаясь, сказал он, поправил на
макушке люстриновую кепку с пуговкой, и они пошли.
На Сухаревке гулял пыльный ветер. Прозрачные шарфы тошнотворных
анилиновых цветов струились над ларьками в сухом, шелковом воздухе. В
музыкальном ряду, перебивая друг друга, порнографическими голосами кричали
граммофоны. Кривое солнце ртутно покачивалось в колеблющемся от ветра
зеркале. Зловещие ткани и дикой красоты вещи окружили молодых.
На щеках у Шурки выступил разливной румянец. Лоб отсырел. Черемуха
выпала из растрепавшихся волос. Глаза стали круглые и пегие. Она схватила
Жоржика пылающей рукой за локоть и, закусив толстые потрескавшиеся губы,
потащила по рынку.
- Сперва одеяла... - сказала она, задыхаясь, - одеяла сперва...
Оглушенные воплями продавцов, они быстро купили два стеганых, страшно
тяжелых, толстых, квадратных одеяла, слишком широких, но недостаточно
длинных. Одно - пронзительно-кирпичное, другое - погребально-лиловое.
- Калоши теперь, - пробормотала она, обдавая мужа горячим дыханием. На
красной подкладке... С буквами... Чтобы не сперли...
Они купили калоши. Две пары. На малиновой подкладке. Мужские и дамские.
С буквами.
Шуркины глаза подернулись сизой пленкой.
- Полотенце теперь... с петухами... - почти простонала она, кладя
голову на плечо мужа.
Кроме полотенца с петухами, были куплены также четыре пододеяльника,
будильник, отрез бумазеи, волнистое зеркало, коврик с тигром, два красивых
стула, сплошь утыканных гвоздями с медными шляпками, и несколько мотков
шерсти.
Хотели еще купить железную кровать с шарами и кое-что другое, но не
хватило денег.
Они пришли домой, нагруженные вещами. Жоржик нес стулья, подбородком
поддерживая скатанные одеяла. Мокрый чуб налип на побелевший лоб. Испарина
покрывала разрисованные тонким румянцем щеки. Под глазами лежали фиолетовые
тени. Полуоткрытый рот обнажал нездоровые зубы.
Придя в холодную комнату, он блаженно скинул кепку и трудно закашлялся.
Она бросила вещи на его холостую постель, оглядела комнату и, в припадке
девичьей стыдливости, легонько хлопнула его своей большой, грубой ладонью
меж лопаток.
- Ну, ты, не очень тут у меня кашляй, - притворно сердито крикнула
она, - а то, гляди, я из тебя живо чахотку выколочу!.. Определенный факт! и
потерлась тугой щекой об его костлявое плечо.
Вечером пришли гости и был свадебный пир. Гости с уважением осмотрели и
потрогали новые вещи, похвалили, чинно выпили две бутылки водки, закусили
пирогами, потанцевали под гармонику и вскоре разошлись. Все честь по чести.
Даже соседи удивлялись на такую вполне приличную свадьбу, без поножовщины.
По уходе гостей Шурка и Жоржик еще раз полюбовались вещами, затем она
аккуратно прикрыла новые стулья газетами, прочее, в том числе и одеяла,
уложила в сундук, сверху устроила, буквами вверх, калоши и замкнула на
замок.
Среди ночи Шурка проснулась и, мучимая тайными желаниями, разбудила
мужа.
- Слышишь, Жоржик... Ну, Жоржик-жа!.. - зашептала она, жарко дыша ему в
ключицу. - Проснись! Зря, знаешь, канареечное одеяло не взяли. Канареечное
куда интереснее было. Определенный факт. Канареечное надо было брать. И
калоши тоже не на той подкладке взяли. Не угадали... На серой подкладке надо
было брать. Куда интереснее, как на красной. И кровать с шарами бы... Не
рассчитали...
Утром, снарядив и отправив мужа на работу, Шурка, дрожа от нетерпения,
побежала в кухню делиться своими брачными впечатлениями с домашними
хозяйками. Поговорив для приличия минут пять о слабом здоровье своего
супруга, Шурка повела домашних хозяек к себе в комнату, открыла сундук и
показала вещи. Вынув одеяла, она со свистом вздохнула:
- Зря все же канареечное не взяли... Не угадали канареечное купить.
Эх!.. Не сообразили... И часы с боем... Не сообразили.
И глаза ее стали круглые и пегие.
Все хозяйки очень хвалили вещи, а жена профессора, сердобольная
старушка, кроме того, прибавила:
- Все это прекрасно, но только супруг у вас, Шура, весьма нехорошо
кашляет. Нам через стену все слышно. Вы бы на это обратили внимание. А то,
знаете...
- Ничего, не подохнет, - нарочито грубо огрызнулась Шурка. - А коли
подохнет, туда ему и дорога. Нового сыщу.
Но сердце ее вдруг пронизал острый холод.
- Кормить буду. Каклетами. Пускай жрет! - тихо сказала она и страшно
надулась.
Супруги насилу дождались следующей получки. Не теряя времени, они
отправились на Сухаревку и купили канареечное одеяло. Кроме канареечного
одеяла, были приобретены многие другие необходимые в хозяйстве прекрасные
вещи: часы с боем, два отреза бобрика, скрипучая тумбочка в стиле модерн для
цветов, мужские и дамские калоши на серой подкладке, шесть метров ватина,
непревзойденной красоты большая гипсовая собака-копилка, испещренная черными
и золотыми кляксами, байковый платок и кованый сундук лягушачьей расцветки с
музыкальным замком.
Придя домой, Шурка аккуратно уложила новые вещи в новый сундук.
Музыкальный замок сыграл хроматическую гамму.
Ночью она проснулась и, положив жаркую щеку на потный, холодный лоб
мужа, тихонько сказала:
- Жоржик! Ты спишь? Перестань дрыхнуть! Жоржик-жа! Слышишь?.. Там было
одно голубенькое. Зря не взяли. Интересное одеяло, безусловно. Вроде
атласное.
- Не сообразили, - тревожно прошептал Жоржик спросонья.
Как-то в середине лета Шурка пришла на кухню чрезвычайно веселая.
- Мой-то, - сказала она, разжигая примус, - в отпуск уходит. Всем дали
по две недели, а ему - как слабогрудому - полтора месяца, не сойти мне с
этого места! С компенсацией. Железную кровать с шарами сейчас пойдем
покупать. Определенно.
- Я бы вам посоветовала поместить его лучше в хороший санаторий, многозначительно
заметила профессорская старушка, подставляя под кран решето
с дымящейся картошкой. - А то, знаете, поздно будет.
- Ровно ничего с ним не произойдет! - нарочито грубо крикнула Шурка,
тыкая в стороны булкообразными локтями. - Я ему тут устрою лучше всякой
санатории. Нажарю каклет - пускай жрет, сколько хочет!
Но в душе у нее опять похолодело.
К вечеру они привезли с Сухаревой тачку, нагруженную вещами. Шурка шла
за тачкой и как зачарованная рассматривала свое воспаленное лицо, круто
отраженное в красивых никелевых шарах новой железной кровати. Жоржик, тяжело
дыша, едва поспевал за ней, острым подбородком прижимая к груди
небесно-голубое одеяло. Изредка он кашлял. По вдавленному его виску ползла
темная капля пота.
Ночью она проснулась. Ей не давали спать разные мысли.
- Жоржик, Жоржик-жа, - быстро зашептала она, - там еще одно осталось,
бурдовое... Слышь... зря не взяли... Ох, до чего же оно было интересное!..
Все бурдовое-бурдовое, а подкладка не бурдовая, а в розочку. Интересное
одеяло...
В последний раз Жоржика видели утром в будний день поздней осенью. Он
косолапо шел по нашему переулку, уткнув длинный, прозрачный, как бы
парафиновый нос в наставленный воротник потертой кожаной куртки.
Острые колени его выдавались вперед, и широкий клеш мотался вокруг
длинных и костлявых ног. Кепочка сидела на затылке. Чуб висел поперек лба,
сырой и темный.
Он шел, покачиваясь, осторожно обходя лужу, боясь промочить худые
ботинки, и на бледных его губах играла слабая, виноватая, счастливая и
какая-то ужасно милая улыбка.
Затем он слег. Приходил участковый врач. Шурка бегала получать из
страхкассы пособие. На Сухаревку пришлось идти одной. Она принесла бордовое
одеяло и спрятала его в сундук.
Вскоре Жоржику стало хуже. Выпал первый снег, сырой ноябрьский снег.
Воздух туманно посинел. Профессорша пошепталась с мужем, и вскоре пришел
знакомый доктор. Он осмотрел больного и вышел на кухню мыть руки сулемовым
мылом. Шурка стояла заплаканная, вся в чаду, опухшая от слез и жарила на
примусе большие черные котлеты с луком.
- Вы с ума сошли! - всплеснула руками профессорша. - Что вы делаете? Вы
его убиваете. Разве ему можно есть котлеты, да еще с луком?
- Можно, - сказал доктор сухо, стряхивая в раковину воду с белых своих
пальцев.
- Что ему от каклет сделается? - тревожно закричала Шурка, утирая
рукавом лицо. - Вот и товарищ доктер подтверждает.
Вечером приходил санитар в ситцевом халате и дезинфицировал общую
уборную. В коридоре зловеще запахло карболкой. Ночью Шурка проснулась.
Неизъяснимая тоска сосала ей сердце.
- Жоржик! - сказала она нетерпеливым шепотом. - Жоржик! Ну, Жоржик-жа!
Проснися! Проснися, я тебе говорю! Жоржик-жа-а-а!..
Жоржик не отвечал. Он был уже совсем холодный. Тогда она спрыгнула на
пол и, топая босыми ногами, выбежала в коридор. Был третий час ночи, но в
квартире никто не спал. Шурка подбежала к профессорской двери и упала.
- Готов! Готов! - кричала она, холодея от ужаса. - Готов! Истинный бог,
готов! Кончился. Жо-о-ор-жы-ы-ык, ой, гражданочка!..
Она стала причитать. Из дверей выглядывали соседи.
Синие зимние звезды, ломаемые морозом, трещали и фосфорились за черными
окнами.
Утром кот Мурзик подошел к открытой Шуркиной двери, остановился на
пороге, заглянул в комнату, и вдруг вся шерсть его стала дыбом. Он зашипел и
попятился назад. А Шурка сидела посреди кухни на прожженном, сальном
табурете и, обливаясь слезами, злобно, по-детски обиженно говорила домашним
хозяйкам:
- Говорила ему: на, жри каклеты! Не хотел. Вон их сколько осталось!
Куды ж мне их теперь девать?.. И на кого же ты меня покинул, нехороший ты
какой Жор-жы-ы-ык! От меня ушел, и меня с собою не хотел взять, и каклет
моих не хотел жрать... Жор-жы-ы-ык!
И она зарыдала.
Через три дня возле нашего дома остановилась площадка, запряженная
серой лошадью в белой сетке.
Парадные двери открыли настежь. Всю квартиру прохватил ледяной, свежий
сквозняк. Пахнуло острым духом сосны, и Жоржика унесли.
Когда по Жоржику справляли поминки, Шурка была потрясающе весела. Она,
не закусывая, выпила полстакана хлебного вина, раскраснелась, слезы полились
по ее упругим щекам, и она, притопнув ногой, закричала с надрывом:
- Эй, кто там! Входи веселиться, кто хошь. Всех пущу, только Жоржика
одного не пущу! Не схотел он каклет моих жрать, не схотел...
И она ничком упала на кованый сундук лягушачьей раскраски и стала
биться головой о музыкальный его замок.
Потом в квартире стало по-прежнему чинно и прилично. Шурка опять
поступила в прислуги. Много мужчин приходило к ней в течение зимы свататься,
но она всем отказывала. Она ждала тихого и нежного, а эти все были нахальные
и льстились на большое приданое.
К концу зимы она сильно похудела, стала носить черное шерстяное платье
и сделалась еще интереснее.
У нас во дворе работал в гараже один шофер - Ваня. Был он тих, нежен и
задумчив. Он сох от любви к Шурке. В мае месяце она влюбилась в него тоже.
Погода была прекрасная. Терпеливо выслушав не слишком длинную
поздравительную речь заведующего столом браков, молодые вышли из загса на
улицу.
- Теперь куда ж? - застенчиво спросил долговязый и смирный Ваня, искоса
взглянув на Шурку.
Она прижалась к нему, щекотнула его ухо веточкой одуряющей черемухи,
вставленной в жидкие волосы, и, раздув ноздри, шепнула:
- На Сухаревку. Вещи покупать. Куда ж?..
И глаза ее вдруг стали круглые и пегие.
РЕБЕНОК
I
На работе у гражданина Книгге Полечка каталась как сыр в масле. Не
каждой девушке так повезет. Был Людвиг Яковлевич старый холостяк,
зарабатывал порядочно, дома не обедал и жалованье платил аккуратно.
Нанялась к нему Полечка приходящей: убирать комнаты и варить ячменный
кофе, - чаю Людвиг Яковлевич не употреблял, - прослужила таким образом
месяца два, потом поругалась со старухой, у которой снимала угол на Зацепе,
пришла утром вытирать рояль с заплаканными глазами, среди дня нечаянно
раскокала блюдце с розочками, еще пуще расстроилась и ночевать домой к
подлой старухе вовсе не поехала.
Когда же Людвиг Яковлевич в половине первого ночи возвратился домой,
Полечка спала в передней на сундуке, поджав колени. Ее козловые башмаки
аккуратно стояли на полу. В них были воткнуты чулки и круглые резиновые
подвязки. Людвиг Яковлевич увидел маленькую босую ногу, выглянувшую из-под
сползающей шубки, деликатно потушил в передней свет и на цыпочках
проследовал в спальню. Он с одышкой разделся, лег в постель и долгое время
хрустел пружинами.
У Людвига Яковлевича была большая комната, надвое разгороженная
тесовой, оштукатуренной и оклеенной обоями перегородкой, так что собственно
комнат было как бы две, хотя и одна. Впрочем, дверей между комнатами не
было, а сообщались они между собой отверстием вроде арки, занавешенной
ковром пронзительного колорита. Большая комната считалась спальней и
кабинетом, меньшая, проходная, была вроде столовой. В эту комнату, на диван,
с течением времени Полечка незаметно перебралась с сундука, обжилась
помаленьку, приколола даже в углу к обоям две поздравительные открытки:
свинью с незабудками и даму на велосипеде, а на зацепскую старуху
окончательно наплевала.
К Полечкиному переселению Людвиг Яковлевич отнесся деликатно. Он как бы
не заметил его вовсе. А Полечка, переселившись, тотчас завела дружбу с тетей
Машей, пожилой татаркой из номера 31-го, которая вполне заменила ей вредную
старуху с Зацепы. К ней Полечка бегала по двадцать раз в день, с прочим
...Закладка в соц.сетях
