Жанр: Электронное издание
kataev1
...ю дочь! Ты не узнаешь
комнату, она вся будет в цветах. Наше высокомерное дитя будет лежать в своей
маленькой кроватке, как мальчик с пальчик в атласной чашеч...
Я выходил на улицу. Я бродил мимо магазинов, останавливаясь возле
витрин с детскими вещами и игрушками. С непредвиденной нежностью
рассматривал я кукол и лошадок, капоры, распашонки, одеяльца, мячи,
аэропланы и парашюты. Рано утром я сидел в садике против Моссовета, ведя с
няньками обстоятельные дискуссии о воспитании детей. Между тем Москва на
моих глазах украшалась. Зеленые гирлянды тянули вдоль фасадов. В витринах
появились пейзажи и натюрморты. Красные полотнища пересекали улицы. Узкие
флаги трепетали над станциями метро. Площади крутились, как карусели, в
ярких лентах, зелени, цветах, плакатах.
И вот наступил желанный день. Я мчался на такси в родильный дом за
женой и дочкой. Но по дороге я должен был заехать в цветочный магазин для
того, чтобы послать домой на все наличные деньги цветов. Но боже мой, что
случилось? Магазин был пуст. Голые полки и стопки вазонов. Спутанные мотки
рафии.
- Цветы?.. - задыхаясь, сказал я.
Маленькая модница в белом берете посмотрела на меня с сожалением и
развела розовыми руками:
- Все.
Я бросился в другой магазин. Оттуда двое вспотевших комсомольцев
вытаскивали последнюю пальму.
- Цветы! - почти крикнул я.
- Все.
В течение получаса я объездил все цветочные магазины города. Они были
начисто опустошены.
Это было невероятно.
- За город! На Клязьму! Куда-нибудь!
Шофер посмотрел на меня с сожалением:
- Навряд ли, товарищ, где-нибудь достанете. Сами понимаете...
Я ничего не понимал. Прямо-таки как нарочно. И именно в такой день! Я
велел ехать в родильный дом. Слезы выступили у меня на глазах, когда я
увидел похудевшую жену с оживленно блестящими глазами, которая протянула мне
нечто завернутое в голубое вязаное одеяльце. Я стал целовать милые, худые
руки, в то же время пытаясь заглянуть в одеяльце.
- Тише. Ты с ума сошел, - сказала жена. - Она спит. Она простудится.
Дома посмотришь.
Мы поехали домой. По дороге я все же приподнял край одеяльца и увидел
беленький нос величиной не больше горошины. Бережно прижимая к груди "нашу
дочку", жена вошла в квартиру и остановилась в недоумении.
- А цветы?
В комнате не было ни одного цветка.
- Все, - горестно заметил я.
Жена огорчилась, но, посмотрев на календарь, улыбнулась.
- Ну, ясно. Ничего. Обойдемся и без цветов.
И все же меня огорчало: в доме не было ни одного цветка. Я не спал
почты всю ночь и забылся лишь к утру. Мне снилось, что моя дочь уже большая,
что она уже парашютистка, химичка, учительница, певица, шофер, цветочница. Я
проснулся от звуков множества оркестров, от криков, от песен, от грохота
громкоговорителей.
- С Первым мая! - сказала жена.
Она стояла с "нашей девочкой" на руках и смотрела в окно.
Мимо дома шли веселые колонны, двигались букеты, пальмы, корзины роз,
папоротники...
Солнце сверкало на золотых куполах Кремля.
Вся Москва была похожа на огромный праздничный букет, и маленькая
девочка - "наша дочь", самый: маленький и самый новый человек нашего нового,
веселого, изумительного мира, - лежала в самой середине этой громадной
корзины цветов на руках своей мамы, как мальчик с пальчик в чашечке атласной
розы.
И большие, шумные пчелы самолетов кружились над первомайской розой
Москвы, охраняя ее веселый, праздничный отдых...
1936
ПОД СМОРГОНЬЮ
Под Верденом погиб батальон французской пехоты. Он двигался ходом
сообщения, наткнулся на неприятельскую минную галерею и был взорван. Из
обвалившейся земли торчало лишь несколько штыков. Впоследствии французы
превратили эту ужасную братскую могилу в памятник: залили ее бетоном и
сделали надпись. Из бетона, среди венков с полинявшими трехцветными лентами,
косо торчали кончики заржавленных штыков.
Думая об этом, я всегда вспоминаю другой случай, у нас на Западном
фронте в 1916 году.
Батарея стояла на позиции под Сморгонью, слева от той самой знаменитой
дороги Минск - Вильно, по которой отступала из России армия Наполеона.
Дорога эта хорошо известна по картине Верещагина. На ней изображена лютая
зима, полосатый столб и аллея траурных берез. У нас же под Сморгонью в ту
пору была весна - конец свежего белорусского мая. С батареи мы видели
длинный ряд старинных кутузовских берез, ставших за сто лет гораздо толще и
выше. Кое-где порванные и расщепленные неприятельскими снарядами, они
радовали чистотой, молодостью зелени.
Вторую неделю на фронте было затишье. Воспользовавшись им, мы очень
хорошо замаскировали орудия молодым ельником, выкопали дорожки, обложили их
камешками, возле блиндажей вбили в землю скамеечки и столики, на которых
нарисовали шашечные клетки, - словом, превратили нашу батарею в прелестный
уголок. Затем мы вымылись, пришили пуговицы, починили амуницию. Хорошенько
вычистили травой бачки и миски и, наконец, разложив под ведрами костры из
можжевельника, стали всей батареей кипятить белье. А прокипятив и накрепко
выкрутив, не сразу стали развешивать его, чтобы неприятельская воздушная
разведка не обнаружила нашу батарею. На этот счет мы были достаточно опытны.
Мы терпеливо дождались, когда последний самолет противника, окруженный
вскакивающими значками шрапнели, скрылся в глубине неприятельского
расположения. Было отлично известно, что сегодня неприятельские аэропланы
летать уже больше не будут. Поэтому мы спокойно раскинули все наши белые
подштанники и рубахи по ельнику маскировки. В ожидании, когда белье
высохнет, батарея отдыхала и развлекалась.
Телефонисты пошли всей командой в поле играть в городки, или "скракли",
как они у нас назывались по-польски.
Канонир Власов, пожилой белобрысый солдат со скопческим лицом, владелец
единственной на всю батарею бритвы, открыл возле своего блиндажа цирюльню и
уже мылил холодным помазком жесткий подбородок своего взводного командира,
старшего фейерверкера Бондарчука, мужика по службе строгого, но тщеславного,
любившего, чтобы ему услужали.
Коротконогий разведчик по фамилии Ворона, пришедший из обоза первого
разряда, где помещалась команда разведчиков, повидаться со своим земляком
Прокошей Колыхаевым, плясал под балалайку и ходил на руках в кругу молчаливо
обступивших его зрителей.
Вольноопределяющийся Самсонов, голубоглазый юноша с Георгиевским
крестом, волоча за рукав шинель, шел под березы читать роман Федора Сологуба
"Мелкий бес".
Звероподобный, но добрый, как дитя, чалдон Горбунов, только что
научившийся грамоте, со страшной медлительностью, жарко сопя и вслух
произнося слова по слогам, писал письмо в Тобольскую губернию дорогой
супруге своей Варваре Денисовне. Щербатый рот его был весь лиловый от
химического карандаша.
Согнув потные плечи с суконными погонами, Горбунов трудился над
уголышком тонконогого столика, за которым два орудийных фейерверкера пятого
и шестого орудий с молчаливой яростью с треском бились в дамки.
Один лишь подпрапорщик Чигринский, георгиевский кавалер всех четырех
степеней, считал ниже своего звания принимать участие в солдатских
развлечениях, хотя ему и очень хотелось. Он только что пришел на батарею из
своего особого блиндажика, устроенного между батареей и офицерской
квартирой.
Чигринский притворно озабоченно расхаживал вдоль орудий, хмурился,
подравнивая ребром шафранной руки старомодные усы - черные, с сединой,
сальные. Но скука одолевала его. Он не выдержал отчужденности. Заложив
по-генеральски руки за спину, несколько выставив живот, на котором аккуратно
лежал хороший офицерский пояс с колечками, он остановился возле третьего
орудия, где собралась компания, наиболее достойная его общества, в том числе
несколько бомбардир-наводчиков, два взводных, три орудийных начальника и
дежурный по батарее, младший фейерверкер Лепко, весельчак и балагур.
Лепко рассказывал анекдоты. Заметив подпрапорщика, он на полуслове
спрыгнул с крыши блиндажа, выложенной дерном, стукнул шпорами и приложил
руку к козырьку заломленной фуражки.
- Анекдоты рассказываете? - сказал Чигринский со снисходительной
насмешкой.
- Так точно, господин подпрапорщик! - доложил Лепко.
- Ты рассказываешь?
- Так точно, господин подпрапорщик, я!
- Ну, так можешь не стоять. Садись, продолжай. И я тоже где-нибудь
около вас посижу, устроюсь. Послушаю ваши глупости.
Солдаты почтительно подвинулись и дали место начальнику.
- Про что же ты анекдот рассказываешь? - спросил подпрапорщик, оправляя
на бедрах гимнастерку превосходного сукна.
- Он рассказывает, Капитон Иванович, - сказал дискантом кузнец, канонир
Улиер, бессарабский цыган с громадной синей бородой, - он рассказывает
анекдот про то, как он сам в рай попал.
- Это что-то для меня новое. Послушаю. Докладывай, Лепко. Начинай
сначала.
Лепко блеснул карими глазами, воровато мигнул слушателям:
- Только, господин подпрапорщик, вы потом до меня ничего не имейте и не
обижайтесь.
- Это почему?
- Потому, что тама, в этом анекдоте, есть за вас, господин
подпрапорщик. Такой анекдот и ничего кроме.
- Хорошо. Пускай. Я позволяю.
Лепко вскочил на крышу блиндажа, устроил шашку между ногами, сбил
фуражку еще более на ухо, облизал губы и с места в карьер начал резким,
бабьим голосом:
- Пошел я, значится, в очередь дежурить на наблюдательный пункт, и тама
вдруг налетает неприятельский снаряд, и меня в один счет тем неприятельским
снарядом убивает на месте. Вот, значится, меня убивает на месте, и в сей же
секунд подхватывают меня два ангела под руки, несут на небо и становят
против самых райских врат. Ну, конечно, сейчас же выходит апостол Петр и
спрашивает: "Что такое за шум, кто пришел?" Я ему говорю: "Так и так, сего
числа убитый на наблюдательном пункте младший фейерверкер шестьдесят
четвертой артиллерийской бригады, первой батареи Лепко явился до вас в рай".
Он на меня посмотрел со всех сторон и говорит: "Иди обратно: мы таких, как
ты, мурлов в рай не принимаем". - "Что это за такое - "мурлов"? Как это
может быть, что вы не принимаете? Новое дело! Не имеете права! Когда я шел
на действительную службу, нам батюшка говорил, что тот солдат, который
службу свою аккуратно справлял, до своего непосредственного начальства имел
уважение и потом погиб в доблестном бою за веру, царя и отечество, - тот
солдат безусловно сразу принимается до вас в рай. Какой может быть вопрос?"
А он меня все-таки не хотит пускать и говорит: "Я ничего не знаю. Я пойду
сейчас доложу господу богу. Пусть, как он скажет". Хорошо. Вот апостол Петр
пошел до бога, возвращается назад и говорит: "Можно. Господь бог говорит,
что если который солдат действительно службу свою аккуратно сполнял, до
своего непосредственного начальства имел уважение и потом погиб в доблестном
бою за веру, царя и отечество, тот солдат безусловно сразу принимается до
нас в рай. Заходи, пес с тобой! Только сапоги вытри, а то у нас чисто". Я,
значится, вытер сапоги об траву и захожу в рай. Ну, конечно, какой из себя
рай, известно: безусловно чисто. Сметья под ногами нет. А под ногами есть то
самое синее небо, которое, если посмотреть от нас, с батареи, то приходится
вверху. А оттуда обратно - как раз внизу. Такая вещь.
При этих словах Лепко посмотрел вверх. Следом за ним посмотрели
задумчиво вверх и все остальные. Голубой купол майского неба накрывал землю.
Солнце садилось за неприятельским расположением. Огненная пыль висела в
воздухе. И сквозь эту слепящую пыль нежно светлела на горизонте рыбья
косточка - развалины сморгоньского костела.
Ух, как памятен мне этот майский полесский вечер!
- Начал я, значится, ходить по раю, - продолжал Лепко, бросив озорной
взгляд на подпрапорщика. - Гуляю час, гуляю два, гуляю три. Вокруг ходят
разные прозрачные ангелы. Ничего. Только вдруг захотелось мне страшно ужасно
кушать. Ничего нет смешного. А как вы думаете? С самой смерти ничего не ел.
Вижу: идет мимо меня какой-то ихний архангел с огненным тесаком, - видать,
дежурный по раю, - чи Гавриил, чи Михаил.
- Если с тесаком, значит, Михаил, - сказал дискантом цыган Улиер.
- Нехай Михаил. Вот я ему и говорю: "Слушайте: у вас тут какую-нибудь
порцию выдают? Бо я сильно-таки голодный". А он мне говорит: "Что вы, что
вы! Какой вы необразованный солдат! Тут у нас не земля, а рай, и никто не
кушает, потому что вокруг - вы видите? - одни только бесплотные духи, то же
самое сказать - прозрачные". - "Ну, я там не знаю, что за бесплотные духи.
Очень может быть. Только я лично хочу кушать. Не могу терпеть". - "Не
полагается". - Как это "не полагается"? Ничего не знаю. Веди меня до господа
бога". - "Хорошо". Приходим мы до самого ихнего бога. Ну, конечно, какой из
себя бог - известно: сидит на таком вроде троне, и вокруг него кущи. "Что
такое за шум? - спрашивает. - В чем дело?" Я ему говорю: "Так и так, не дают
кушать, в чем дело?" А этот самый чи Михаил, чи Гавриил ему докладает: "Это
есть тот самый младший фейерверкер Лепко с первой батареи шестьдесят
четвертой артиллерийской бригады, который в доблестном бою пострадал за
веру, царя и отечество". Бог спрашивает: "Солдат справный?" Я ему отвечаю:
"А как же? Я службу свою аккуратно по уставу сполнял, до своего
непосредственного начальства всегда имел уважение. Даже господин
подпрапорщик могут подтвердить. А если вы мне не будете давать какую-нибудь
пищу, тогда я лучше ухожу из вашего рая. Ну его к черту с таким делом!" Бог
подумал-подумал и говорит: "Раз солдат справный, службу по уставу сполнял,
до своего непосредственного начальства имел уважение, за веру, царя и
отечество пострадал в доблестном бою, тогда ничего не попишешь. Дайте ему
кушать". Тут дали мне полный бачок жареного мяса, полбуханки белого хлеба и
кипарисовую ложку.
Пошел я себе в сторону, сел под райским кустиком и как следовает быть
пообедал, а потом лег спать. Только я лег спать, как этот меня будит, чи
Гавриил, чи Михаил: "Эй, солдат! Вставай! У нас в раю спать не полагается. У
нас в раю находятся бесплотные духи. Они никогда не спят". - "А ну вас всех
к черту! Веди меня до бога". Обратно приходим до бога. "Что такое за шум? говорит.
- В чем дело?" - "Солдат спать хочет!.."
Лепко рассказал, как бог подумал-подумал и позволил ему спать. Потом,
выспавшись, Лепко захотелось курить, и как архангел не позволил, и как опять
ходили до бога, и как бог, обратно, подумал-подумал и велел выдать восьмушку
махорки "Тройка", газету "Русское слово" и две коробки спичек Лапшина:
"Нехай курит, чтоб дома не журились".
Лепко рассказывал подробно, обстоятельно, не торопясь, изредка
сплевывая и крутя на груди револьверный шнур свекольного цвета.
Чигринский хмурился, хмурился.
- А где же тут за меня? - наконец спросил он с напускной
небрежностью. - Что-то я этого не замечаю.
- За вас сейчас будет, Капитон Иванович, - быстро сказал Лепко. - Это
есть анекдот довольно длинный, часа на полтора. Вот, значится, выкурил я две
хорошие скрутки из махорки "Тройка" и газеты "Русское слово" и вдруг
замечаю, что мне сильно необходимо до ветру. Побежал я по раю искать, где
это находится. Бегаю, бегаю и ничего такого не вижу. Ну что тут делать?
Подходит до меня этот самый чи Михаил, чи Гавриил: "Ты чего, солдат,
бегаешь?" - "До ветру хочу". Он даже рассердился: "Да ты что: с ума спятил?
Здесь все-таки рай, а не бог знает что!" А я прямо-таки чуть не плачу: "Веди
меня скорее до бога". Приходим. "Что такое за шум?" Архангел докладает: так
и так. Бог подумал-подумал и говорит: "Нельзя". - "Как это "нельзя"?! кричу
я. - Как это может быть "нельзя", когда я уже больше не имею
возможности?! Что такое, на самом деле! Кушать даете, а до ветру не
разрешаете! Тогда пустите меня назад, в часть!" Бог, обратно,
подумал-подумал и говорит: "Раз солдат справный и пострадал за веру, царя и
отечество в доблестном бою, тогда, поскольку мы ему действительно давали
кушать, ничего не попишешь. Можно. Только отведите его подальше". Отвел меня
архангел на сто шагов в сторону, выбрал тихое место за райскими деревцами,
вынул свой огненный тесак и вырезал в небе аккуратный такой кружок. Небо
там, знаете, синее, твердое, вроде стеклянное или, лучше сказать,
фарфоровое. "Валяй", - говорит. А я посмотрел вниз, на землю и отвечаю:
"Слушайте, извиняйте, но здесь я не могу. Вырежьте мне очко в другом
месте". - "Почему такое?" - "А вот смотрите". Архангел посмотрел вниз, а
внизу, аккурат под нами, как раз самая наша батарея и скамеечка, и на
скамеечке как раз вы сидите, Капитон Иванович. "Видите?" - спрашиваю
архангела. "Ну, вижу, говорит. Так в чем дело?" - "Не могу я позволить себе
такое свинство над господином подпрапорщиком. Господин подпрапорщик всегда
меня любил, в наряды меня не в очередь не посылал и сказал, что на той
недоле меня непременно в отпуск отпустит, домой на побывку". А этот, чи
Гавриил, чи Михаил, махнул только рукой и говорит: "Ничего. Валяй. Не
стесняйся. Все равно не отпустит. Брешет".
И едва успел Лепко произнести последние слова своей длинной сказки, как
воздух страшно рвануло и четыре взрыва, как четыре черных земляных столба,
медленно выросли впереди батареи.
Спотыкаясь, падая и срывая на бегу с елок белье, бежали батарейцы к
своим блиндажам.
Вдалеке ударили четыре слабых орудийных выстрела, и почти в ту же
секунду бурей налетели четыре новых восьмидюймовых снаряда и разорвались
позади, обдав батарею ливнем черной земли.
Следующие четыре снаряда разорвались на самой линейке. Вверх полетели
щепки, куски дерна, елки, ведра, рубахи. Но мы уже сидели на нарах в
блиндажах, с ужасом прислушиваясь к потрясающему свисту неприятельских
снарядов, бушевавших вверху. Стены шатаясь, ползли. Ручьи сухой пыли бежали
по стенам. Куски земли завалили маленькие окошечки. В блиндажах стоял
удушливый зеленоватый сумрак. Мы молчали, подавленные. Мы боялись взглянуть
друг на друга, боялись пошевельнуться. Нам казалось, что малейшее движение
может навлечь мгновенную смерть. Вместе с тем мы понимали, что случилось.
Случилась очень простая вещь.
Мы остерегались неприятельских самолетов, но совершенно забыли о
змейковых аэростатах. Одна такая "колбаса", выставленная неприятелем за
Сморгонью и незаметная в огненной пыли заката, обнаружила нашу батарею,
увешанную бельем.
Я не знаю, какая сила в мире могла нас спасти!
Свыше сорока минут восьмидюймовая батарея противника на совершенно
точном прицеле буквально уничтожала нас с методичностью сверхчеловеческой,
зверской.
Несколько сот десятипудовых снарядов превратили нашу батарею, наш
прелестный уголок с шашечными столиками, скамеечками, клумбами и дорожками,
в совершенно черное, волнистое, вспаханное поле.
В могильном сумраке блиндажа нам казалось, что прошло несколько суток.
И вот, когда мы уже думали, что этому аду никогда не будет конца, вдруг
наступила полная, глубокая, блаженная, ангельская тишина. Мы подождали пять
минут, десять минут и, наконец, осторожно, один за другим, стали выбираться
из земли наверх.
Резкая оранжевая полоса зари плыла в глазах.
Мы были почти совсем глухие. Мир вокруг нас плыл в нестерпимой тишине.
Но вот звуки стали возвращаться. С густым жужжанием пролетел майский жук.
Свежий ветерок уносил вонь жженого гребня, выползавшую из горячих
воронок, покрывавших все пространство батареи. Сильно потянуло холодным,
эфирным запахом листьев и хвои. Тогда мы стали выяснять потери, но
оказалось, что потерь нет. Не было не только убитых или раненых, не было
даже контуженых. Были только оглушенные, но они приходили в себя. Ни один
снаряд не попал в блиндаж с людьми или в орудие. Два снаряда попали в
блиндаж телефонистов, но он был пуст: телефонисты, игравшие в "скракли"
далеко в поле, не успели добежать до своего блиндажа и укрылись в чужом.
Блиндаж телефонистов был совершенно разбит, но на поломанной потолочной
балке каким-то чудом висела совершенно не тронутая взрывами целенькая
керосиновая лампа под круглым жестяным абажуром - гордость независимых и
богатых телефонистов.
Некоторое время мы не знали, что делать, и в нерешительности сидели на
земле, вытирая рукавами потные лица с черными носами и ушами.
Вдруг дежурный по батарее, младший фейерверкер Лепко, вскочил, поправил
фуражку, обернулся и закричал:
- Встать, смирно!
Он увидел командира бригады. Генерал-майор Алешин шел в сопровождении
адъютанта по исковерканной земле к батарее. Генерал оставил свой кабриолет
на шоссе. С шоссе батарея, вероятно, казалась полностью уничтоженной. Его
лицо было белее мела, губы тряслись. Он спотыкался, иногда скрываясь в земле
по грудь, иногда поднимаясь на насыпь так, что были видны целиком его
хромовые сапоги с маленькими шпорами.
Когда он приблизился на должное расстояние, младший фейерверкер Лепко,
с рукой под козырек, стремительно ринулся к нему, как вкопанный остановился
за четыре шага, стукнул большими медными шпорами, отбросил левую руку
ковшиком назад, выставил грудь настолько, насколько вобрал живот, и лихим,
отрывистым бабьим голосом крикнул так, что в далеком лесу отозвалось эхо:
- Ваше превосходительство! Первая батарея шестьдесят четвертой
вверенной вам бригады. Дежурный по батарее - младший фейерверкер Лепко. Во
время дежурства никаких происшествий не случилось.
И отскочил в сторону, пропуская генерала.
Генерал хотел поздороваться, взял под козырек, запнулся, посмотрел на
нас - черных и страшных, - и вдруг слезы хлынули по его старческому белому
лицу. Он махнул рукой и, спотыкаясь, пошел назад, а за ним на высоких
драгунских ногах шел, сутуло качаясь, адъютант подпоручик Шредер.
А мы начали откапывать орудия.
НА ДАЧЕ
Перед рассветом мы проснулись от знакомого звука. Мы прислушались. Окно
было тщательно заделано темным одеялом. Для того чтобы лучше слышать, я
потушил лампочку, отогнул край одеяла и посмотрел на щель. Зрение помогло
слуху. Я увидел сонные сосны подмосковной дачи. В сером небе дрожал розовый
Марс. Звук, разбудивший нас, определился. Не могло быть сомнений: воздушная
тревога. Хроматическая гамма сирены, настойчивая и угрожающая. Теперь к ней
присоединился непрерывный крик паровоза на ближайшей станции. Раздались
гудки фабрики. Окрестности кричали.
Мы быстро оделись и побежали к детям. Жена взяла девочку, а я мальчика.
Мы завернули их в одеяла и спустились вниз по лестнице, освещенной синей
лампочкой. Мы спускались торопливо, но осторожно. Я чувствовал сквозь одеяло
теплоту спящего ребенка. Вдруг он проснулся и посмотрел на меня глазками,
свежо и весело блеснувшими при свете синей лампочки. Он ничего не понимал.
Он думал, что я с ним играю в его любимую игру - "в маленьких". Эта игра
заключалась в том, что я брал его на руки и качал, как грудного, в то время
как это был уже вполне сознательный трехлетний человек, с довольно большим
запасом слов и твердой походкой. Ему нравилось чувствовать себя грудным.
Он спрашивал:
- Папа, я маленький, да?
Я отвечал:
- Да. Ты совсем крошечный. Ты еще не умеешь говорить, ходить и есть с
ложки. Ты еще сосешь соску.
Это его безумно смешило, и он улыбался нежной и томной улыбкой, именно
так, как, по его понятию, должен был улыбаться грудной младенец.
Теперь, когда мы спускались по лестнице, он проснулся. Ему пришло в
голову, что я нарочно вынул его ночью из постели, чтобы поиграть.
Он сказал, хватая меня руками за щеки:
- Папа, я маленький? Да? Я еще сосу соску?
- Да, да, - поспешно сказал я, прислушиваясь к отдаленным взрывам.
Девочка Женя сидела на руках у жены и смотрела понимающими глазами. Она
была старшая. Ей было пять лет.
Мы принесли детей в темную столовую и положили их на диван. Жена
закрывала их руками, как наседка закрывает своих цыплят крыльями.
Вокруг стреляли зенитки. Сотни зениток. Дача тряслась. В небе бегали
розовые звезды разрывов. Среди них был неподвижен только Марс. Осколки
сыпались, свистя и сбивая ветки. Осколки стучали по крыше. Лучи прожекторов
метались среди сосен, как пальцы слепого, щупающие темное лицо убийцы. На
безумной высоте шел воздушный бой. И среди стремительного жужжания ночных
истребителей, среди хлопанья шрапнелей, среди фейерверка трассирующих пуль
ухо напряженно ловило характерный, зловещий звук немецкого бомбардировщика,
пробирающегося к Москве, - осторожный рокот, похожий на полосканье горла.
Мальчик, видя, что с ним не играют, заснул.
В течение нескольких часов, пока продолжалась воздушная тревога,
девочка смотрела немигающими глазами то на меня, то на мать.
Потом заснула и она.
А днем я сидел у открытого окна и смотрел в сад. Дорожки были усыпаны
срезанными ветками. Среди них валялись зубчатые осколки снарядов.
Равнодушное небо - синее, с белыми круглыми облаками - плыло над лесом,
отсыпающимся после ночного потрясения.
Тогда я увидел свою девочку. Она шла по дорожке, по сбитым веткам и по
зубчатым осколкам, бережно неся в руках большую обезьяну, тщательно одетую в
пальто и валенки Павлика, о головой, закутанной в нянькин платок. Она была
матерью, обе
...Закладка в соц.сетях
