Жанр: Электронное издание
kataev1
...о же я увидел?
Я увидел пустую, страшную комнату, коричневые букеты обоев и красный
желатиновый ночник на ореховом комоде. "Их" не было. Я потрогал чулок. Он
был пуст. Я еле дотянулся щечкой до подушки, и тут же настало утро.
Я торопливо вскочил.
"Они" уже лежали в своих кроватях. Они спали. Но мне показалось, что у
мамы приоткрыт один - узкий, блестящий, черный, любопытный - глаз. Отец во
сне улыбался и даже как будто пофыркивал, сдерживая смех.
В страшном беспокойстве я потянулся к чулку. "Оно" было там. Чудеса!
Когда они успели?
Я извлек из чулка большую легкую бомбу и, даже не имея терпения как
следует содрать серебряную бумагу, сломал ее. В середине, среди шоколадных
обломков, я обнаружил завернутую в бумагу латунную свинку с колечком на
спине.
Тотчас я весь измазался мягким театральным шоколадом.
Однажды мама и папа собрались раньше обыкновенного. Я услышал новое
слово - "лекция". Они шли на лекцию. Это скудное слово "лекция" сразу же мне
не понравилось.
Утром в чулке я не нашел шоколадной бомбы. В чулке болтались два
английских галетика. Я их сразу узнал. Это были галетики из нашего буфета.
Отец и мать сконфуженно спали.
Я сделал вид, что очень обрадован галетами, которых терпеть не мог. Я
их съел с горьким чувством разочарования, и пресные крошки сыпались в мою
теплую постельку.
Но до сих пор я обожаю театр, имеющий для меня теплый вкус шоколада, и
ненавижу лекции - пресные и сухие, как старые галеты.
1934
ТЕАТР
В первый раз я попал в театр, когда мне было лет восемь. Разумеется,
это был дневной спектакль. Почему-то отец выбрал некий дешевый,
второразрядный "Новый театр", известный тем, что раз в год обязательно
горел, потом долго стоял посередине скучной торговой площади, заброшенный,
обугленный, обнесенный временным забором, пока его, наконец, опять не
ремонтировали. После каждого ремонта он становился все хуже и беднее. Он
имел вид убогий, совсем не театральный, - скорее, какой-то манеж.
Мы пошли однажды серым и холодным утром в этот театр.
Внутри он оказался еще беднее, чем снаружи.
У нас были билеты на галерку, и наши места оказались на деревянных
длинных скамьях, где-то совсем сбоку. Сверху я смотрел в полупустой и слабо
освещенный газом, полный дневных теней зрительный зал, узкий и глубокий, как
ящик. Меня взволновала противоестественная смесь вечернего и дневного
освещения. Вечернего - в зале, дневного - в холодном и грязном фойе, из окон
которого виднелось серое небо и давно не крашенные крыши.
Спектакль был сборный. Я смутно помню один акт из оперетки "Гейша".
Какие-то зеленые кусты, кудряво вырезанные из крашеного картона и
симметрично расставленные на обширном неопрятном дощатом полу сцены. В
зеленых кулисах, среди ветвей полотняных деревьев, наклеенных на сетки,
толпились, прячась от публики, актеры в костюмах и пожарные в касках,
мундирах, с топориками в руках.
Была какая-то "фанза". Со сцены, едва только подняли занавес, стало
дуть ужасно пыльным, холодным ветром.
Ходили, подняв вверх указательные пальцы, и приседали друг перед другом
китайские мандарины с косами, танцевали гейши с длинными шпильками в черных
лакированных прическах.
Отец очень беспокоился за мою нравственность и нервно поерзывал в своем
вычищенном бензином сюртучке рядом со мной на неудобной боковой лавке.
Беспокоился он совершенно напрасно. Я ничего не понимал, да ничего
неприличного, вероятно, и не было. Было только холодно, неудобно и скучно.
В следующем отделении показали модный танец "серпантин".
На сцену явилась дама в белых одеждах, с длинными крыльями продолжением
рук.
Сделали темноту и белую женщину стали освещать волшебным фонарем. Она
подняла, распустила свои руки-крылья и стала ими двигать. Это была огромная
бабочка, волшебно меняющаяся в цвете.
Синий, зеленый, желтый, фиолетовый, алый - все желатиновые цвета
волшебного фонаря проходили по трепещущей, веющей материи фосфорических
крыльев.
А в темноте на пианино в это время наяривали модный вальс "Дунайские
волны".
Но настоящий театр - театр-сюрприз, театр-шоколад - был совсем другой.
Это был знаменитый одесский городской театр. Синяя раковина его крыши
издали виднелась в теплом дыму вечернего города, как бы венчая его венцом
оперного искусства.
Заранее покупал отец билеты. Чаще всего он покупал их у барышников, то
есть у тех странных, в высшей степени таинственных и даже несколько
преступных личностей в каракулевых шапочках, надвинутых на неистово
сверкающие глаза, которые прогуливались как ни в чем не бывало среди аркад и
гранитных скульптур фасада.
Билеты лежали, вчетверо сложенные, в каком-то боковом отделении
потертого отцовского портмоне, в том самом заветном отделении, где лежали
пожелтелые и на сгибах истлевшие странные бумажки, очень-очень
необходимые, - не дай бог потерять, - носившие всеобъемлющее наименование "квитанции".
Театральные билеты, несомненно, принадлежали к семейству квитанций, эти
тонкие, разноцветные бумажки с купонами, штемпелями и марками ведомства
императрицы Марии Федоровны, где был изображен зобатый пеликан, питающий
своих птенцов, высунувших алчные клювы из гнезда, знаменующего собой
официальную нищету сиротства.
Театр был - совершенно очевидно - выдающимся явлением: к нему имела
прямое отношение сама Мария Федоровна. Я готов был представить ее печальную
и роскошно одетую, собственноручно наклеивающую свои царственные марки на
билеты, которые без этих марок были недействительны.
Ужасное слово - "недействительны".
Это слово страшной угрозой висело над всем непрочным существованием
тоненьких, почти прозрачных театральных билетов.
Без марок императрицы они были недействительны. Без контрольных купонов
они были недействительны. Без числа, месяца и года они были недействительны.
На другой день после спектакля они были тоже недействительны, хотя дирекция
и оставляла за собой право заменять в случае болезни исполнителя один
спектакль другим.
Дирекция была неумолима. Несомненно, к дирекции имела отношение старая
царица.
О, эта поездка в театр!
Туда - на конке; оттуда - на извозчике, который ломил ввиду позднего
часа чудовищные деньги - шесть гривен, хотя конец был не очень большой.
(Обычные шестьдесят копеек в применении к ночному извозчику превращались в
пахнущие кожей и лошадью "шесть гривен".)
В нижнем полукруглом фойе, по стенам, над черными дырочками рожков,
трещали на сквозняке маленькие веера газа. Они были желто-красные, с черными
основаниями, почему и напоминали лепестки мака.
Впрочем, может быть, газ я видел где-то в другом месте, потому что
самый зрительный зал в воспоминаниях моих всегда сиял электричеством.
Мы с папой поднимались по каменной мрачной и холодной до озноба
лестнице во второй ярус. Это уже было под крышей.
Зрительный зал являлся перед моими глазами румяными музами и выпуклыми
амурами слишком близкого потолка.
Знаменитая золотая люстра, гордость одесского муниципалитета, висела
перед нами так близко, что казалось, ее можно потрогать рукой.
Это была опрокинутая романовская корона, окруженная тремя
концентрическими нитками матового царственного жемчуга, изливавшего яркий
теплый, золотистый бальный свет.
Внизу, на головокружительной глубине, шумело, и шаркало, и
разговаривало сотнями голосов то чудесное, вишнево-бархатно-красное, в
высшей степени праздничное и парадное, что называлось "партер".
По бокам, загибаясь, шли ярусы; матовые фероньеры электрических ламп,
как страусовые яйца, горели во лбу лож. Ложи были, как головы, увенчаны
вишневыми бархатными тюрбанами драпри, говорившими моему нежному детскому
воображению языком "Тысячи и одной ночи", языком прекрасного Аладдина,
натирающего песком волшебную лампу в пещере, заваленной грудами драгоценных
камней, крупных, как фрукты.
Но самое прекрасное и самое таинственное это был занавес.
В детстве я никогда не видел театрального занавеса вблизи и прямо перед
собой. Он всегда находился где-то внизу и сбоку от меня. Он косо стоял,
непостижимо громадный, парчово-золотистой стеной, роскошной картиной в
гипсовой золоченой раме театрального портала, где парадной итальянской
кистью нежно и благородно была написана прелестная сцена из "Руслана и
Людмилы".
Людмила лежит на возвышенье, в беспорядке падают складки девичьей
постели, и Руслан, с каштановой бородкой, молодой и прекрасный, в сафьяновых
сапожках, поднялся по ступеням и наклонился над спящей красавицей.
Еще мгновение, и Людмила проснется и сядет на своем высоком ложе;
кажется, ее глаза начинают открываться.
Но уже собираются музыканты; в оркестре - движенье. Льются
хроматические гаммы, дисгармонично фиоритуры настраиваемых инструментов. Все
эти звуки как бы поднимаются вверх вдоль яркой картины. Они колышут ее.
Дисгармоничный шум оркестра усиливается, доходит до какофонии. Он волнует.
Он мучает, заставляет изнемогать от нетерпения. С трудом выдерживают нервы.
Становится и холодно и жарко.
Отец вынимает из чехла бинокль, и в его маленьких черных стеклах, как в
иллюминаторах, во всех подробностях бусинками лампочек отражается крошечная
коронка люстры.
Тогда над оркестром грузно поднимается старый, согбенный,
мертвенно-лысый человек во фраке. Прибик! Его фамилия - Прибик. Он стучит
тонкой палочкой по пульту. Этот стук - тоже "прибик, прибик". Анархия
оркестра умолкает. Диктатор подавил беспорядки звуков.
Жемчужинки зрительного зала гаснут в стеклах бинокля.
Теперь Руслан и Людмила царят над всем миром, бесстыдно озаренные
рампой снизу.
И у выходных дверей, у запасных выходов, плотно и тщательно запертых
седыми капельдинерами в феодальных ливреях, с аксельбантами и в белых
чулках, горят прямоугольники фонарей красного таинственного фотографического
света.
В эту минуту сердце леденеет. Этот миг - как обморок, как смерть...
И еще помню театр. Тоже городской. Чествование "героев Чемульпо". 1905
или 1906 год. Концерт. И мы какими-то судьбами в ложе первого яруса. Я - в
матросской курточке, аккуратно подстриженный, с чистеньким платочком в
кармане.
Много военных, моряков, блеск, бальные платья, голые локти дам, длинные
лайковые перчатки, крошечные перламутровые бинокли с золотыми ручками, как
лорнеты.
Посредине громадной, со всех сторон открытой сцены, перед румяной
раковидной суфлерской будкой стоит высокая худая женщина - дама! - с
выставленной вперед грудью, в лиловом платье. Пена шлейфа лежит у ее ног. У
нее голые руки, в руках - ноты. Вся она - как русалка в сверкающей чешуе
блесток. Прическа валиком, и над прической - диадема, как у царицы.
Это знаменитая исполнительница цыганских романсов г-жа Тамара.
Она нервно поет:
Вчера вас видела во сне
И полным счастьем наслаждалась.
Ах, если б можно было мне,
Я б никогда не просыпалась!
(Конечно, "щастиэм" вместо "счастьем" и "манэ" вместо "мне".)
Но - общий восторг, крики "браво", "бис", и подают из оркестра корзины
цветов. Г-жа Тамара, сверкая длинными серьгами, наклоняется к цветам и
осторожно вынимает из них письма. (Как странно!) Она прикладывает письма к
бюсту.
А в антракте с какого-то алебастрового мостика я смотрю вниз, положив
подбородок на холодные перильца. Подо мной, по фойе бельэтажа, бежит толпа.
На спинах толпы сидят верхом матросы - нижние чины. У них в руках шапки с
новенькими черно-оранжевыми георгиевскими лентами. Им, как видно, неудобно,
стыдно, страшно. Их подбрасывают в воздух. Они взлетают раскоряками, висят
над вздернутыми манжетами, над растопыренными пальцами. Мотаются синие
воротники "голанок", вьются ленты. Голые шеи толсты, темны, круглы.
Болтаются новенькие Георгиевские крестики четвертой степени. И гром духового
оркестра. Матросские головы наголо острижены под машинку, под нуль; они голубые,
как летом у писателя Новикова-Прибоя.
А ведь это были, быть может, те самые матросы, которые через десять двенадцать
лет с наслаждением палили по Зимнему и орудовали в Румчероде.
...А в роскошном и очень дорогом театральном буфете, на стойке с
крахмальными салфетками, привязанными к серебряным кольцам, - коробки
шоколадных конфет, вазы с апельсинами и грушами, сифоны, тарелки, выложенные
крошечными круглыми бутербродами с паюсной икрой, острой и блестящей, как
вакса (двадцать копеек штука), бутерброды побольше, с половиной крутого яйца
и анчоусом (десять копеек штука), рюмочки водки и в высоких мельхиоровых
вазах с султанами крашеного ковыля их раструбов - серебряные шоколадные
бомбы с сюрпризами.
И все это - ужасно дорого, недоступно.
Туманно-синие зеркала сверхъестественной вышины. Непонятно, где
движется толпа: в глубине зеркал или в глубине фойе. И вкус сельтерской воды
с недостаточно сладким сиропом, бьющей в нос и щиплющей: нежный детский
язык; вкус углекислого газа, гальванический вкус свинцового сифонного
патрона...
ВСТРЕЧА
Однажды летом 1913 года произошло событие, оказавшее влияние на всю мою
дальнейшую жизнь. В копеечной газете "Маленькие одесские новости" появилась
заметка, приглашавшая всех молодых поэтов пожаловать к шести часам вечера в
помещение местного литературно-артистического клуба. Этот клуб попросту
назывался "литературка".
Меня охватило сильнейшее волнение.
Я не знал, как мне быть: идти или не идти?
Я писал и даже иногда печатал в местных газетах стихи. Это так. Но
каждый ли пишущий и печатающий стихи имеет право называться поэтом?
Мне едва минуло шестнадцать лет. Но что такое шестнадцать лет: детство,
отрочество, юность? Имею ли я право называться "молодым"? Может быть, я еще
не дорос до этого, а может быть, уже перерос? Неизвестно. И разве есть у нас
в городе такое количество молодых поэтов, что их нужно сзывать через газету?
Затем - это загадочное и в высшей степени официальное "пожаловать"?!
Рядом с "пожаловать" наименование "молодой поэт" звучало как-то вроде
"губернский секретарь" или "помощник присяжного поверенного".
Наконец, с какой целью "пожаловать"?
Но самое главное - учащимся средних учебных заведений было строжайше
запрещено посещать какие бы то ни было клубы, в особенности такие "красные",
как наша "литературка". В ней, правда, политикой занимались мало, а главным
образом играли по ночам в карты и пили удельное вино сотрудники местных
прогрессивных изданий и врачи с хорошей практикой, но почему-то
"литературка" имела у одесских мещан репутацию рассадника крамолы, а в
глазах черносотенного гимназического начальства представлялась по меньшей
мере якобинским клубом.
Гимназист шестого класса казенной гимназии тайком подымается по
лестнице якобинского клуба!
Попечитель учебного округа, горбатый карлик с золотыми очками на рачьих
глазах, действительный статский советник Смольянинов мог сойти с ума от
одной этой мысли.
Все же я решился.
Я снял форменный пояс - потрескавшийся ремень с зазубренной в боях
мельхиоровой бляхой; я выломал из веточек латунного герба "О. 5 Г."
заглавные буквы своей альма-матер, одесской пятой гимназии; я скрутил в
толстую трубу общую тетрадь в зернистом переплете, на котором были
выскоблены перочинным ножичком якорь и сердце, пронзенные стрелой.
В эту тетрадь были аккуратно вклеены синдетиконом немногочисленные
вырезки бесплатно напечатанных стихотворений и отроческим почерком
переписана только что законченная "Зимняя поэма", где размером некрасовского
"Рыцаря на час" я почему-то пространно живописал охоту на зайцев, о которой
не имел ни малейшего представления и с трудом бы отличил зайца от кролика.
Подробности же охоты я заимствовал из хвастливых рассказов некоторых своих
гимназических товарищей, грубых сыновей степных новороссийских помещиков.
Я жил на окраине.
Для того чтобы попасть в "литературку", мне пришлось пересечь город,
измученный и оглушенный послеобеденным зноем.
Это было последнее довоенное лето, последний зной отрочества, последние
краски Одессы - города Дерибаса, Ланжерона, Ришелье.
Над витринами магазинов были опущены полосатые парусиновые тенты. За
пыльными стеклами витрин выгорали выставленные напоказ кожаные портмоне,
зефировые рубашки, подтяжки, бумажные манжеты - вся та скучная галантерейная
заваль, покупатели которой сидели на фонтанах и лиманах по горло в теплом
бульоне июльского моря.
В порту визжали тормоза товарных вагонов, сонно стукались тарелки
буферов, тоненько посвистывали паровички-"кукушки", лебедки издавали звук "тирли-тирли-тирли...".
В гавани стояли иностранные пароходы. Бронзовый дюк де Ришелье с бомбой
в цоколе простирал античную руку к голубому морю, покрытому светлыми
дорожками штиля.
Фруктовые лавки бульвара ломились под тяжестью бананов, ананасов,
кокосов. В маленьких бочонках, покрытых брусками сияющего искусственного
льда, плотно лежали серые бородавчатые раковины остендских устриц.
Дышали зноем фисташковые пятнистые стволы платанов "Пале-Рояля". Ни
души не было под аркадой знаменитого городского театра, окруженного
чугунно-синими скульптурами гениев и муз.
В этот невыносимо знойный вечер я прощался со своим отрочеством. В этот
вечер - еще не зная этого - я выбрал себе дорогу и уже шел по улицам, как
иностранец, удивляясь достопримечательностям и красотам неповторимого
города, переставшего быть для меня родным.
Этот вечер остался в моей памяти как цветная открытка за стеклами
стереоскопа, как раскрашенный вид, где голубое, безоблачно-глянцевое небо
переходит к горизонту в желто-розовые литографические зерна зари, где на
углу неподвижно сидит на козлах понурый русский извозчик в слишком синем
кафтане и в слишком блестящей клеенчатой шляпе, где спицы дрожек цвета
ярчайшей киновари, где чугунно синеет раковинообразный купол городского
театра и сверхъестественно зелен газон перед этим театром, великолепный,
роскошно выстриженный газон - чудо садоводства, с винно-красными бегониями и
прочими декоративными растениями, выложенными в виде герба города и царских
вензелей, с купами махровых цветов, расставленных посредине, как бархатная
мебель мещанской гостиной, обшитая свекольно-алыми шерстяными и шелковыми
кистями, помпонами, бахромой, - и все это в виду лакового моря с яхтой и
чайкой и пузырем воздушного шара над горизонтом.
Я поднялся по лестнице, покрытой красной дорожкой. Швейцар в тужурке с
галунами посмотрел на мою фуражку с выломленным гербом, на общую тетрадь в
руках и пропустил меня.
Я вошел в большую комнату с задернутыми шторами. С улицы доносились
знойные звонки трамваев (трамвая еще был для Одессы новинкой: он начал
ходить с одиннадцатого года).
Сквозь шерстяные, как бы тлеющие, шторы проникал смуглый свет
раскаленных угольев.
В клубной приемной напряженно сидели на мягкой мебели очень молодые
люди. Их было человек тридцать. Привыкнув к сумраку, я мог рассмотреть их
подробно. Это были юноши школьного возраста, подобно мне, неуклюже
скрывающие, что они гимназисты и реалисты. Форменные пуговицы их курточек
были обернуты материей, пояса сняты, из фуражек, которые они мяли в крупных
руках подростков, выломаны гербы. Впрочем, были и студенты, но совсем
молоденькие, первокурсники, хотя уже в белых студенческих кителях, но еще в
черных гимназических брюках.
Никто друг с другом не разговаривал. Посматривали друг на друга искоса,
с дурно скрытым, ревнивым любопытством тайных соперников, с напускным
равнодушием, с чувством мучительной неловкости.
Словом, это было сборище вундеркиндов, потеющих перед запертой дверью
славы.
Впрочем, эта дверь была заперта неплотно. Довольно часто она
приоткрывалась, и в нее боком входил клубный официант, неся на подносе
полбутылки красного вина.
Там находились посвященные. Это они держали в своих руках наши судьбы.
Но кто "они" - мы понятия не имели. Лишь тогда, когда дверь приоткрывалась,
пропуская красное вино, мы успевали рассмотреть в гранатовом полусвете
другой комнаты столик, за которым сидел некто с тускло-продолговатой мордой
лошади, в пенсне, и вокруг него несколько прочих.
Время тянулось мучительно долго. Мы изнемогали от нетерпения и
неизвестности. Среди нас уже стали рождаться догадки, возникать слухи.
Оказалось несколько осведомленных. Шепотом было произнесено слово
"Пильский". Этот Петр Пильский, развязный и ловкий одесский фельетонист и
законодатель литературных вкусов, собрал нас сюда. Он будет сейчас
выслушивать нас и отбирать. Куда "отбирать"? С какой целью? Черт его знает!
И раз будут "отбирать" - значит, кого-то отберут, а кого-то не отберут. Это
было страшно, как перед экзаменом. Я не мог больше вынести одиночества.
Я вскочил со стула и подошел к окну. На подоконнике сидел юноша в
форменной куртке с отрезанными пуговицами.
- Вы гимназист? - спросил я его.
- Я реалист, - мрачно ответил он. - Из реального Жуковского, - и
заносчиво шмыгнул носом, как бы показывая, что ему на все решительно
наплевать с высокого дерева.
Мне не стоило большого труда определить его "сорт". В то время мы были
дьявольски наблюдательны. Сверстники узнавали друг друга, еще не пожав руки
и не перейдя на "ты".
Он говорил специальным плебейским, так называемым "жлобским" голосом.
Это было небрежное смягчение шипящих, это было "е" вместо "о". Каждое слово
произносилось с величайшим отвращением, как бы между двух плевков через
плечо. Так говорили уличные мальчишки, заимствующие манеры у биндюжников,
матросов и тех великовозрастных бездельников, которыми кишел одесский порт.
Это был высший шик в районе Дюковского сада, Молдаванки, Александровского
парка.
Некогда в этом Александровском парке, висящем над трубами и мачтами
порта, отцы города с педагогической целью ознакомить население с
отечественной географией придумали соорудить небольшой пруд в форме Черного
моря. В точном соответствии с картой выкопали калошеобразную яму. Подошва
определяла Анатолийское побережье, носок - Константинополь, задник - Батум и
верхний вырез - Крым. Впрочем, на этом общеобразовательная затея и
кончилась. Хрупкий бюджет муниципалитета, подорванный темными махинациями
городского головы, не выдержал дальнейших трат. "Черное море" так и осталось
на вечные времена необлицованным и сухим. Но она нашла себе применение, эта
унылая педагогическая яма. Ее облюбовали для своих буйных развлечений
переростки соседних улиц, бесшабашные отпрыски дворников, помощников
капитанов, мелких лавочников, акцизных чиновников.
Яма стала клубом приморского района, штабом казаков и разбойников,
ареной французской борьбы, пристанищем длинноруких второгодников, колизеем
гладиаторов, рубившихся бляхами, игорным притоном, где до самозабвения
резались в "тепки на возилки" и в "ушки".
И если сама яма давно уже осыпалась и потеряла малейшее подобие Черного
моря, то ее завсегдатаи прочно сохранили за собой прозвище "черноморцев".
Черноморцы!
Это был свободный народ, автономная республика, равноправно входившая в
федерацию других одесских мальчишеских республик - новорыбников, отрадников,
дюковских, слободских...
Разделенные территориально, эти веселые народы исповедовали единую
великую хартию мальчишеских вольностей, что не мешало им вести между собой
короткие, но бурные войны, пуская в ход палки, рогатки и камни. Для
посвященного невозможно было спутать, например, черноморца с дюковцем.
- Вы - черноморец? - спросил я своего нового знакомого.
- А то нет? - ответил он вопросом на вопрос, что было вполне в
характере черноморцев, и буркнул: - А вы отрадник?
- Отрадник. Вы пишете стихи?
- А вы нет?
Знакомство укрепилось. Черноморцы и отрадники в данный момент
находились в военном союзе против новорыбников.
Потом, среди прочих соискателей, мы сидели рядом на стульях перед
небольшой эстрадой, куда, вызываемые по списку один за другим, выходили
молодые поэты и читали свои стихи.
Курьезный парад молодых подражателей, взволнованных, вспотевших, полных
то чрезмерного заемного пафоса, то беспредельной грусти, совершенно
неоправданной ни летами, ни цветущим состоянием здоровья!
В их петушиных голосах звучало искаженное эхо всей русской поэзии, от
Пушкина до Игоря Северянина, с явным преобладанием Апухтина и Надсона.
Мы слушали стихи своих соперников, злорадно переглядываясь, и ядовито
хихикали в кулак всякий раз, когда строфа была особенно отвратительна. Мы
следили друг за другом исподтишка, как бы взаимно испытывая литературные
вкусы, а так как они в большинстве случаев совпадали, то мы внутренне
сближались все больше и больше, поощрительно друг другу улыбались и уже
чувствовали себя как бы в молчаливом заговоре против всех.
Между тем каждого окончившего читать просили удалиться в соседнюю
комнату и запереть за собой дверь.
Тогда Пильский, который не переставая тянул из зеленой рюмки удельное,
вздергивал свое лошадиное лицо, интеллигентно взнузданное черной уздечкой
пенсне, и не вполне твердым голосом ставил претендента на баллотировку.
О, в какое волнение приходило тог
...Закладка в соц.сетях
