Жанр: Электронное издание
kataev1
...да наше маленькое учредительное
собрание! С какой поспешной яростью поднимались испачканные чернилами руки,
отвергая кандидата, и с какой нерешительностью и неохотой - принимая!
Томный студент, подручный Пильского, лениво подсчитывал голоса, и после
этого сам мэтр произносил свой окончательный приговор.
Дверь отворялась. Крупно глотая слюну и растерянно улыбаясь, входил
кандидат, сжимая в потных руках уже бесполезную тетрадь. Он останавливался у
стола для того, чтобы услышать свою участь.
Принятому предлагали занять место в президиуме, и он садился на стул,
заложив ногу за ногу, с гордостью новоизбранного бессмертного.
Отвергнутый вынужден был, спотыкаясь, слезть с эстрады и возвратиться
на свое прежнее место, где ему уже нечего было ждать и не на что надеяться,
вкусив всю горечь высокомерных усмешек и ободрительных замечаний.
Вскоре был вызван некий Эдуард Багрицкий.
Я поспешил злорадно фыркнуть, чтобы показать соседу свое отношение к
этому безвкусному псевдониму. Я не сомневался в его сочувствии. Каково же
было мое удивление, когда он вдруг поднялся с места, засопел, метнул в мою
сторону заносчивый, но в то же время как бы извиняющийся взгляд и решительно
вспрыгнул на эстраду.
Он согнул руки, положил сжатые кулаки на живот, как борец, показывающий
мускулатуру, стал боком, натужился, вскинул голову и, задыхаясь, прорычал:
- "Корсар"!
Он прочел небольшую поэму в духе "Капитанов". В то время я еще не имел
понятия о Гумилеве, и вся эта экзотическая бутафория, освещенная
бенгальскими огнями молодого темперамента и подлинного таланта, произвела на
меня подавляющее впечатление силы и новизны. Он читал превосходно и
наизусть. Может быть, он слишком рычал и задыхался. Но я тотчас простил ему
и пафос и псевдоним. Во всяком случае, я до сих пор помню некоторые строфы:
Нам с башен рыдали церковные звоны,
Для нас поднимали узорчатый флаг,
А мы заряжали, смеясь, мушкетоны
И воздух чертили ударами шпаг!
Казалось, что он действительно наносит с пеной на искривленных губах
страшные удары шпагой.
Еще в середине были какие-то
...тихие ритмы, как шелесты роз...
И заканчивалось все это так:
Когда погибал знаменитый "Титаник",
Тогда твой мираж трепетал в небесах!
Летучий голландец! Чарующий странник!
Чрез вечность летишь ты на всех парусах!
Успех бы так велик, что тут же Эдуарду Багрицкому объявили о принятии,
и он, не сходя с эстрады, занял место в президиуме.
Через пять минут рядом с ним сидел и я. Из всех претендентов только мы
двое были избавлены от унизительной процедуры и приняты без баллотировки.
Это нас сблизило еще больше.
Я сказал - приняты. Но куда?
Впоследствии это выяснилось. Петр Пильский открыл прекрасный способ
зарабатывать деньги. Он выбрал группу "молодых поэтов" и возил нас все лето
по увеселительным садам и дачным театрам, по всем этим одесским
"ланжеронам", "фонтанам" и "лиманам", где мы, неуклюже переодетые в штатские
костюмы с чужого плеча, нараспев читали свои стихи изнемогающим от скуки
дачникам.
Сам же Пильский, циничный, пьяный, произносил вступительное слово о
нашем творчестве, отчаянно перевирая не только названия наших произведений,
но даже фамилии наши. Денег он нам, разумеется, не платил, а выдавал только
на трамвай, и то не всегда.
Очень часто нам приходилось возвращаться домой ночью, пешком, при
пыльном свете степной луны, вдоль моря, среди хрустального звона сверчков и
далекого собачьего лая.
Так началась наша дружба на всю жизнь.
Мы вышли вдвоем из "литературки". На соборной колокольне было
одиннадцать. В небе вспыхивала и гасла рубиновая реклама "Какао Кадбури".
Под наркотической луной висела гигантская калоша акционерного общества
"Треугольник". Одесса горела крашеными разноцветными лампочками
"иллюзионов" - так назывались у нас кинематографы, и вся напоминала большой
шикарный иллюзион.
Молодые, безвестные, очень одинокие среди фланеров с папиросами
"Сальве" в зубах - южных франтов в желтых ботинках и панамах, наполняющих
жарким шарканьем подошв улицы центра, - мы долго шлялись по городу, провожая
друг друга, и читали, читали стихи, которые казались нам в эту ночь
замечательными.
1934 - 1935
ЧЕРНЫЙ ХЛЕБ
По какому-то чрезвычайному случаю закрыли на несколько дней столовую.
Помню знойное лето в Харькове. Знаменитый год поволжского голода и день
смерти Блока.
Мы третьи сутки ничего не ели. У нас не было в городе ни родных, ни
знакомых, у которых можно было бы, не краснея, попросить кусок хлеба или
ложку холодной, пресной каши без масла.
Конечно, нам случалось голодать и раньше. Но так долго - впервые.
Между тем на базарах уже появилось сколько угодно пищи. Но от этого нам
было ничуть не легче. Наоборот. Не имея денег, чтобы купить, и вещей, чтобы
продать, ослабевшие и почти легкие от голода, мы слонялись по выжженному
городу, старательно обходя базар. Нам было бы легче съесть полную столовую
ложку сахарного песку пополам с солью, чем пройти по августовскому
великолепию украинского рынка, среди пирамид лакированных помидоров,
мраморных досок сала, чудовищных пшеничных калачей, низок табачных листьев,
распространявших на солнце аромат алжирских фиников.
Мы жили в большой гостинице, превращенной в общежитие. Солнце жгло
полотняную штору пустого, гулкого номера, в котором не осталось ни одной
вещи, годной для продажи. Не говоря уже о простынях, наволочках, одеялах и
даже наперниках, мы умудрились пустить в ход тиковые тюфяки. Мы выпотрошили
из них морскую траву, в течение нескольких дней небольшими порциями
выбрасывали ее в окно, а оболочки спрятали под рубаху, в припарку, и,
благополучно пройдя мимо дежурного коменданта, снесли на базар.
Внизу, возле единственного входа, нас караулил нищий, старик
папиросник. Мы брали у него в долг папиросы. Он никогда не напоминал нам о
долге. С деликатностью, разрывавшей сердце, он наклонялся к своему фанерному
ящику и, делая вид, что не замечает нас, перебирал трясущимися руками
самодельные папиросы, сложенные десятками, пятками и тройками и аккуратно
перевязанные шпагатиком. Мы старались проходить мимо него как можно
незаметней. В конце концов приходить и уходить стало для нас пыткой. Мы
старались выбираться из гостиницы на рассвете, а возвращаться в полночь. Но
иногда его согнутая тень стояла в вестибюле и в полночь.
В один из этих дней мы до вечера пролежали на выжженной траве
городского сада под преждевременно свернувшимися листьями сирени. Как
некрасив и беден был этот черствый сад, весь в пыли и каком-то особом мелком
соре, при малейшем ветерке летевшем в глаза! Щепотка табаку могла заглушить
голод и сделать нас счастливыми, но никто не бросал окурков. Мы теряли
сознание.
Однако мы совсем не чувствовали себя нищими.
Понятие "нищета" имеет привкус унижения и безнадежности. Это никак не
подходило к нашему здоровью, молодости и общественному положению. Мы были
члены профессионального союза, работники ЮгРОСТА, поэты революции,
агитаторы. Редкий митинг обходился без нашего выступления, и наши
четверостишия были написаны на всех плакатах города.
Чудесное, неповторимое время!
С гордостью и жаром занимали мы ту вакансию, которая сейчас некоторым
кажется опасной.
Маленький портрет Блока в черной типографской рамке выгорал на витрине
радиотелеграфного агентства. За два дня белый отложной воротник поэта стал
желтым. Сухая пыль времени покрыла длинное утомленное лицо с прекрасными
курчавыми волосами. Крупные губы, распухшие от жажды, просили пить.
Это была первая мирная смерть. Может быть, поэтому она показалась такой
ужасной. Вместе с Блоком уходила часть нашей молодости. В жизни образовалась
пустота. Такие пустоты, лишенные звезд, бывают в мировом пространстве. Они
называются угольными ямами.
Ночью в открытом окне зияла угольная яма неба. От слабости мы не могли
спать. Мы лежали голые, сырые от пота, на горбатых матрасах, прислушиваясь
сквозь нежный шум в ушах к звукам и шорохам ночи. Хрустели пружины матрасов.
Рассыхаясь, стрелял пустой гардероб. По коридору со звоном прошел
кавалерист. И до рассвета голодные сверчки катали и грызли голубую звезду,
валявшуюся на подоконнике.
Настало утро, знойное, как полдень. Соседняя церковь трясла всеми
своими колоколами, звонками и бубенчиками, как расписная застоявшаяся
тройка. Тошнило от этого бесцеремонного праздничного трезвона. Идти было
некуда и не для чего. Мы лежали с закрытыми глазами. Уже не хотелось ни
есть, ни курить. Ничего не хотелось. После полудня солнце ворвалось в номер.
Воздух кипел. Лень было опустить штору. Во двор приходила шарманка. С
тошнотворной отдышкой побежали ангельские звуки, извлеченные дрожащей рукой
из буковых свистулек. Площадная певица закричала развратным голосом.
Такое положение не могло продолжаться вечно. Однако оно продолжалось.
Говорят, что факиры обходятся без пищи по сорок дней. В конце концов это
даже становилось смешно. Любопытно, чем все это кончится? А кончилось совсем
просто: по коридору пробежали деревянные сандалии, дверь с треском
распахнулась, на пороге стоял Арнольд. Он тяжело дышал.
Ах, дорогой Арноша, друг нашей замечательной молодости, неутомимый
одесский комсомолец, наш первый политический комиссар и организатор наших
устных выступлений! Партия доверила тебе судьбу двух молодых беспартийных
поэтов. Партия сказала тебе: береги их, они способные ребята, они нам
пригодятся, научи их выступать на митингах и на устных газетах, сделай из
них людей.
Ты стал нашим руководителем и другом. Ты доверял нам. Мы не обманули
тебя. А ты не обманул партию.
С утра до вечера ты возил нас по заводам, клубам, красноармейским
частям, агитпунктам, школам и санаториям. Хриплыми, сорванными голосами
читали мы свои стихи. А ты в это время стоял за кулисами, сложив на животе
руки, усыпанные желтыми веснушками, и полузакрыв от удовольствия глаза. И
если мы имели успех, ты радостно подходил к нам, одобрительно тер нам спины
осторожной дружеской рукой и нетерпеливо подталкивал к выходу, чтобы мы не
опоздали на следующее выступление. Ты хозяйственно усаживал нас в линейку
или автомобиль, а сам всегда вскакивал уже на ходу и мчался стоя, в
английской врангелевской фуражке на затылке, потный, рыжий, с
потрескавшимися губами, в расстегнутой куртке, под которой виднелась вечная
сатиновая рубашка ремесленника, подпоясанная тоненьким ремешком. Таким ты
врезался в мою память навсегда. Где ты сейчас, дорогой Арноша? В каком
политотделе?.. Помнишь ли ты знойный день в Харькове, когда ты ворвался к
нам в номер, крича еще с порога:
- Ребята, скорей! Машина внизу! Три выступления!
Мы тотчас вскочили. В те времена за выступления платили продуктами.
Судьба посылала нам оливковую ветвь. Машина рванула. Площадь вывернулась
перчаткой. Ветер поднял волосы.
Первое выступление было в красноармейской части. Мы читали в столовой.
Только что кончился обед. На столах еще лежали корки и ложки. Наевшиеся мухи
сухо жужжали под выгоревшими флажками. Ах, если бы мы приехали часом раньше!
Красноармейцы хлопали нам и просили приезжать еще. Начальник клуба сердечно
благодарил. Он обещал завтра же выписать нам полный полумесячный
красноармейский паек. Мы помчались дальше.
Следующее выступление должно было состояться в богатом железнодорожном
доме отдыха. Это было совершенно верное дело. Нигде так сытно не накормят,
как у железнодорожников, да еще в доме отдыха, где всегда есть много еды.
Однако судьба издевалась над нами. Бедняга Арнольд перепутал день
выступления. Нас, оказывается, ждали вчера. В полуциркульной зале
прекрасного дворянского загородного особняка, сидя в белом шелковом кресле,
вышитом лилиями Бурбонов, седовласый старец, со всех сторон обложенный
бутербродами с повидлом и творогом, читал лекцию по истории рынков древнего
Леванта. Мы вышли на цыпочках.
Чад автомобильной смеси, которой в то время заправляли машины, был
нестерпим. От него можно было упасть в обморок. Укачивало. Тошнило. Мир
состоял из ярких до рези предметов, обведенных грубой лиловой краской.
В синем саду коммунальников играл оркестр. Толстые лилии аккуратно
торчали из серых, чересчур черных клумб, обставленных изразцами. Теплая
сырость вечерней поливки и гипсовые фигуры говорили о близости золотого
века. Нарядная молодежь, терпеливо дожидавшаяся наступления темноты и начала
кинематографа, охотно выслушала наши произведения. Мы имели успех. Арнольд
ласково растирал за кулисами наши горячие спины, похлопывал по плечам и
толкал к выходу.
Заходило солнце. Кирпичные стены, окружавшие сад, горели вверху, как
свежевыскобленная морковь.
Завклубом, назойливо мелькавший в саду все время, пока мы читали,
теперь провалился. Мы подождали его минут двадцать и поплелись к выходу,
провожаемые любопытными взглядами девушек и до слез печальными тактами
вальса.
На сегодня все было кончено.
- Товарищи, куда же вы? Одну минуточку...
Весьма возможно, что уже начиналась галлюцинация. За нами бежал
заведующий клубом, размахивая ведомостью.
- Вам тут причитается... За выступление... Вы меня, ради бога,
простите... По два фунта хлеба, по полтора фунта сахара и по восьмушке
табаку... Так что вы на меня, ради бога, не обижайтесь, но вам придется
пройти со мной в кладовую... Это совсем недалеко...
Мы охотно простили этому милому молодому чудаку в чистенькой
толстовочке и аккуратных деревяшках на босу ногу все неполадки его
организации. Бодрым шагом шли мы за ним по улицам, до головокружения
представляя себе хлеб, который сейчас получим: его вкус, цвет, запах, вес.
Он уже лежал у нас в желудке.
Но вот и двор. Лестница вниз. Подвал. Прилавок. Весы. Полки.
- Товарищ Сердюк, будьте такие ласковые, отпустите товарищам артистам,
что полагается по ведомости.
Облитая керосином лампочка освещала вышитую рубашку товарища Сердюка,
его аккуратно зачесанные височки, небольшие стальные очки, серебряную
бородку - все эти незначительные подробности маленького, медлительного
аккуратиста-украинца, отбрасывавшего от себя на своды подземелья грандиозную
тень заговорщика-революционера.
С медлительностью, приводившей нас в отчаяние, он всесторонне
освидетельствовал ведомость, после чего с тяжелым вздохом положил на
прилавок четвертку табаку и тщательно разрезал ее хлебным ножом на две
совершенно равные части. Затем он так же тщательно отвесил две порции
сыроватого сахарного песку и добросовестно завернул каждую порцию в лист
бумаги, вырванный из какого-то дореволюционного судебного дела. Затем,
хорошенько очистив ручки от сахарного песка, он взял с прилавка керосиновую
лампочку и понес вдоль полок бьющееся сердечко пламени. Возвратившись назад,
он сказал:
- За хлебом можете прийти завтра. Или же, если вам почему-либо неудобно
приходить завтра, то могу вам выдать вместо причитающегося по ведомости
хлеба соответствующее количество сахарного песку. Выбирайте, милости просим.
По нашим расчетам было около шести часов. Мы еще могли поспеть на базар
до его закрытия. Можно было обменять сахар на хлеб. Мы схватили кульки и
бросились вон. Ох! Как мы лупили! Мы пробежали три версты в каких-нибудь
пятнадцать минут. Мы обливались потом, черным от пыли и горячим от солнца.
Нам казалось, что мы выдыхаем пламя. Напрасно! Мы не имели представления о
времени. Было уже около семи. Единственный милиционер одиноко брел по
выжженной пустыне закрытого базара.
Мы посмотрели друг на друга и, поджав губы, бодро усмехнулись.
Не торопясь, мы пошли по городу, жадно набивая рот сахаром, приторным
до обморока. В первый раз за все эти три дня мы вдруг ощутили приближение к
самой настоящей нищете.
Затем внезапно в природе этого слишком затянувшегося дня произошло
явление, равное падению метеорита.
На нас из-за угла крупными скачками несся брус поразительно хорошо
выпеченного ржаного хлеба величиной с палку искусственного льда. Его с
трудом держал под мышкой запарившийся паренек - шофер, с молодым,
блаженно-испуганным лицом счастливчика и балагура. Вероятно, удачи
преследовали его всю жизнь, как влюбленные дивчата. Они задаривали его с ног
до головы новым обмундированием: кожаной фуражкой, кожаным костюмом и
жирными юфтовыми сапогами до колен. Как видно, он только что получил
недельный паек хлеба и мчался на базар поскорее его продать.
Мы успели схватить его за локоть.
- Товарищ, базар уже закрыт. Абсолютно ни одного человека. Меняете
хлеб?
Он остановился с разбегу как вкопанный и посмотрел на нас обалделыми
глазами бесшабашной русской синевы.
- Можно! - сказал он, не переводя духа. - А на что менять-то?
- На сахар.
- На кой шут мне ваш сахар!
Он подкинул коленкой хлеб, подобрал его покрепче под мышку и уже
собирался идти дальше, как вдруг ему пришла мысль: а и вправду, чем черт не
шутит, не поменять ли хлеб на сахар? Потом в свою очередь сахар можно будет
продать или обменять на что-нибудь другое, а это другое - еще на что-нибудь
совсем другое, а там еще что-нибудь подвернется!.. Собственно, ему
решительно не нужно было ни продавать этот хлеб, ни менять. Но, как видно,
его терзал хлопотливый бес мелкой торговли, еще довольно живучий в то время.
- Сахару-то у вас много? - деловито спросил он.
Мы показали ему кульки.
- Нам бы фунтика два хлеба.
- Ну-у? - сказал он разочарованно и даже как бы несколько оскорбленно
за то, что мы осмелились равнять "наш паршивый сахар до его прекрасного
хлеба". - Ну-у, овчинка выделки не стоит! Буду я отрезать два фунта: только
цельную вещь испортишь! Нет уж...
Он посмотрел укоризненно, тряхнул конопляными кудрями и побежал дальше,
но вдруг остановился, обернулся, еще раз посмотрел на нас пристально, очень
сознательно, как будто увидел нас впервые, и, стыдливо став боком, вытащил
из недр своих блестящих кожаных штанов на байковой подкладке большой
складной нож с цепочкой.
Он отрезал от хлеба большой кусок, фунта в три, молча отдал его нам и
быстро пошел прочь.
- Товарищ! - закричали мы. - Вы забыли caxap!
Он с досадой махнул рукой и, не обернувшись, скрылся так же быстро, как
и возник.
Мы посмотрели друг на друга и вдруг увидели себя как бы со стороны.
Лохматые, обросшие десятидневной бородой и усами, покрытые грубым
загаром, черноусые, в мешочных штанах и серых бязевых рубахах с клеймом
автобазы, почти босые, выглядевшие на двадцать лет старше, чем на самом
деле, мы стояли посреди чужого города, как два бандуриста, как два пророка,
покрытых черствой пылью веков.
Мы спустились к реке и сели под мостом, по которому гремели трамваи.
Почти высохшая река резко блестела в глаза широким разлужьем,
отражавшим белое заходящее солнце. В воде лежала дохлая корова, подобная
деревянной ложке.
Тут на травке мы и съели наш чудесный хлеб.
Мы ели его не торопясь, с непокрытой головой, как крестьяне, бережно
собирая в горсть вкусные крошки, смоченные соленым потом, струившимся с
наших лиц.
1935
ЦВЕТЫ
Это был веселый праздничный обед. Товарищи вспоминали "минувшие дни и
битвы, где вместе рубились они". За окнами шумела октябрьская Москва. Вдруг
хозяйка дома вышла из-за стола и вернулась к гостям, держа на руках
шестимесячную девочку в длинном голубом байковом платьице с круглым
воротничком. Девочка сидела на ладони, живо поворачивая во все стороны
головку, овальную, как дынька. Темные подсолнушки ее маленьких глаз весело
смотрели во все стороны. Иногда ее ротик смешно растягивался, обнажая
полоску беззубых десен, и она кричала:
- Дяй, дяй, дяй!
Отец с нежностью посмотрел на свое семейство и сказал:
- Эта небольшая девица, признаюсь вам, причинила мне своим рождением
непомерную радость. Но также принесла и немалое беспокойство.
- А чем беспокойство? - поинтересовались гости. - Расскажи.
- Расскажу, - ответил счастливый отец и рассказал следующее:
- ...Я остался один. Надо мною звучно щелкали часы.
Апрельский рассвет, крепко настоянный на черносмородинной почке,
светился в зеленоватом штофе крыльца.
Большая стеклянная дверь, куда увели мою жену, была плотно заперта. За
зтой страшной белой дверью горело электричество. Там еще продолжалась ночь,
непонятная и тревожная ночь родильного дома, полная некой бодрой и
таинственной деятельности.
Паля папиросу за папиросой, я ходил под лестницей, не в состоянии найти
себе место. Взошло солнце. Я понял это по мраморному столбику лестницы,
ставшему вдруг телесно-розовым.
Прошло еще сколько-то времени. Явилась сестра, вручила мне вещи жены:
пальто, туфли, платье, белье. Я стоял в растерянности под лестницей,
поддерживая подбородком узел.
- Ну? - сказала сестра, одобрительно улыбаясь.
- Все? - спросил я.
- Все.
- Можно идти?
- Идите и ложитесь спать.
За мною щелкнул замок. Что же теперь делать? Как быть? Я был гораздо
беспомощней и беззащитней, чем жена. Я прошел по Москве, прижимая к пальто
вещи, не потерявшие еще ее теплоты. Редкие прохожие обращали на меня
внимание. Некоторые уступали мне дорогу.
Я вернулся домой. В квартире было пусто и ярко освещено, как ночью.
"Забыли потушить свет", - подумал я, лег на диван и вдруг заснул мертвым
сном.
Я вскочил, думая, что проспал часов десять. Но продолжалось утро. Я
спал не больше часу. Бросился к телефону и холодными пальцами набрал
родильный дом. Сонный, тихий, еле слышный голос сказал мне, что она еще не
родила.
- А можно надеяться - когда? - спросил я.
- Вам позвонят.
- Вы наверное знаете, что еще нет?
- Наверное.
- А, простите, вы не можете сказать - когда можно надеяться?
Там опустили трубку. Я прилег на минуточку вздремнуть и проснулся от
телефонного звонка. Было часов пять вечера. Значит, я спал часов восемь
подряд. Электричество продолжало гореть над головой, но Кремль за окном был
ярко и розово освещен заходящим солнцем. Я не поверил, когда услышал тот же
сонный, тихий, еле слышный голос, сообщавший, что у меня родилась дочь и
жена чувствует себя прекрасно.
И тут меня охватила лихорадочная деятельность. Наскоро умывшись, я
вышел из дома. Прежде всего я бросился в цветочный магазин. О, этот план у
меня уже был готов давно: на все деньги - цветов и завалить всю квартиру!
Пускай моя дочь (нет, каковы слова - "моя дочь"! Как это волшебно звучит!),
пускай же моя дочь лежит в своей маленькой кроватке среди цветов, как
сказочный мальчик с пальчик в атласной чашечке розы!
Душный оранжерейный воздух цветочного магазина окружил меня теплыми
запахами вазонов и дождя. Я стоял в джунглях папоротников, цитрусов, пальм,
анемонов, парниковой сирени. В глиняных кувшинах на гибких, высоких стеблях,
покрытых коралловыми зубцами шипов, качались жаркие розы. С поспешной
жадностью я стал выбирать корзины и букеты. Продавщица - маленькая
московская модница с русой гривкой, падающей из-под белого берета на
половину цветущего лица, - смотрела на меня с безграничным изумлением и
страхом.
- У вас есть дети? - спросил я с живостью.
- Я - девушка! - с достоинством ответила она и: поджала губы.
- Вот видите. Значит, вам это не может быть понятно. А у меня есть
дочь. Довольно взрослая. Ей уже часа три-четыре. И я хочу, чтобы она вошла в
жизнь, как в цветущий: сад. Вам это понятно?
- Отчего же непонятно? Понятно. Сегодня родилась.
- Верно! Она сегодня родилась, и я хочу, чтобы завтра она уже лежала в
своей маленькой кроватке среди всех этих цветов, как мальчик с пальчик в
атласной чашечке розы.
- Ну, это навряд ли. Раньше чем дней через семь-восемь домой не
попадет. У них в родильных домах такие ужасные правила. У меня сестра в
прошлом году родила двойняшек, так, имейте в виду, попала домой только на
десятый день.
Этого я и не предвидел. Я был убит. Я вышел из магазина пошатываясь.
Шутка сказать: семь-восемь дней! А я? Что буду делать я в продолжение этих
ужасных семи-восьми дней? Впрочем, дела у меня нашлись. Днем я томился у
телефона, дожидаясь звонка "оттуда". Звонок раздавался, и я слышал слабый
голос жены, которая спрашивала, как я себя чувствую и не забываю ли я есть
на ночь простоквашу.
- А ты, ты как себя чувствуешь? - кричал я в горячую трубку. - Как наша
дочка?
- Наша дочка ничего. Спит.
- А какая она?
- Маленькая.
- Я понимаю, что маленькая. А симпатичная?
- Очень. Лучше всех. Я ее ужасно люблю.
- Я ее тоже очень люблю. Но все-таки какая она?
- Какой ты чудак! Я ж тебе объясняю - маленькая. Симпатичная. Лучше
всех. Она сегодня чихнула.
- Насморк? - испуганно кричал я.
- Да нет. Какой ты чудак! Просто чихнула. На всю палату. И вообще она
высокомерная.
- Как высокомерная?
- Обыкновенно как. Высокомерная. Ты - чудак, ничего не понимаешь. У нее
высокомерное выражение.
Но тут в телефоне начиналось щелканье и нетерпеливый стук. Вмешивались
чужие голоса. Это другие отцы торопились услышать подробности о своих детях.
А я поспешно кричал:
- Приезжай скорей! Поцелуй нашу высокомерну
...Закладка в соц.сетях
