Жанр: Электронное издание
kataev1
...зьяна была ее любимым сыном. Она нежно говорила вполголоса,
нежно укачивала сына:
- Ничего, сынка, не бойся. Тебя не убьют. Тебя, может быть, ранят
осколком. Спи спокойно. Это не фугаски, это зенитки...
Вдруг над самой крышей раздался оглушительный шум моторов.
Девочка посмотрела вверх. Лицо ее исказилось ужасом. Оно застыло в
страшной гримасе. Оно стало как маска. Уши страшно покраснели. Она выронила
из рук обезьяну и закричала взрослым голосом, от которого волосы
зашевелились у меня на голове.
Я выскочил в окно и бросился к ней.
В этот же миг очень низко, почти задевая трубы, обдавая грохотом
моторов и горячим ветром, над нами пролетела машина, в четыре раза большая,
чем наша дача. Это был наш транспортный самолет.
Я присел перед девочкой на корточки и обнял ее, успокаивая:
- Ах ты, моя глупенькая, ах ты, моя маленькая, не бойся!
Но она уже была совершенно спокойна. Она с любопытством следила своими
светлыми, немного зелеными глазами простого котенка за удаляющимся
самолетом.
Наконец она сказала:
- Я уже не боюсь, папочка. Я думала, что это едет война, - а это наш четырехмоторный
"СССР".
1941
ТРЕТИЙ ТАНК
Утром три танка пошли в атаку. Это была разведка боем.
Немцы построили на подступах к деревне длинный снежный вал. Они
укрепились за ним. Задача танков заключалась в том, чтобы прорваться за этот
вал, выявить огневые точки, минометные батареи, побывать в деревне,
посмотреть, что там делается, и вернуться назад.
Когда кончилась артиллерийская подготовка, три танка, на ходу сбросив с
себя наваленные на них елочки, выскочили с трех сторон рощицы и, ныряя,
помчались вперед по снежному полю, блестевшему на солнце, как соляное озеро.
Солнце еле светилось в тучах, и блеск снега был тускл.
С выставленными вперед пушками танки шли, подымая за собой крутую волну
снежной пыли. Грубо вымазанные грязными белилами под цвет зимы, они
сливались с окружающим пейзажем и скоро растворились в нем, пропали из глаз.
В ту же минуту высоко в воздухе раздался захлебывающийся свист, и в
рощице, откуда только что выехали танки, с отвратительным кряканьем и
треском стали рваться тяжелые немецкие мины. Исковерканные стволы осин,
ветки, щепки, куски коры полетели во все стороны. В один миг снег в роще
покрылся паутиной упавших сучьев. Но немцы опоздали. Роща была пуста. Немцы
яростно воевали с деревьями.
А в это время танки уже подходили к снежному валу.
В стереотрубу было видно, как крайний левый танк с ходу врезался в
снежную стену и остановился, не пробив ее. Облако снега взорвалось и опало.
Танк попятился. В стене рельефно обнаружился глубокий отпечаток его лобовой
части, рубчатые оттиски гусениц. Из-за вала затюкали противотанковые ружья.
Послышались короткие, сухие очереди автоматов. Танк попятился еще,
остановился и на предельной скорости рванулся вперед и снова ударился изо
всех сил в снежную стену. На этот раз часть стены поползла. Она ползла перед
танком, как гора снега перед плугом снегоочистителя. Танк остановился и
попятился. Он снова отдохнул, затем набрал скорость и теперь, окруженный
снежным вихрем и синим дымом, ворвался в пролом и исчез в нем.
Звуки беспорядочной стрельбы из автоматов показали, что немцы
растерялись. Еще через минуту мы увидели, как они бегут. Они бежали в белых
балахонах, падая и оставаясь неподвижно лежать в снегу. В пролом снежного
вала вбегали один за другим наши стрелки. Некоторые из них, наиболее горячие
и нетерпеливые, не желая дожидаться своей очереди, карабкались на вал и
спрыгивали с него, упираясь одной рукой в снежные кирпичи, а другую, с
автоматом, подняв высоко вверх. В белых кофтах и широких белых штанах, в
белых капюшонах, по-мавритански завязанных на лбу, с лицами, которые среди
белого снега казались почти черными, они сыпались на головы немцев.
Так началась эта разведка боем, этот небольшой будничный эпизод,
настолько обычный, что в армии о нем даже не все знали.
Жизнь на переднем крае в этот день шла своим чередом. Саперы
ремонтировали снежные дороги, "раздолбленные" машинами и повозками. Связисты
тянули провода. Наблюдатели сидели в своих окопчиках, не отрываясь от
биноклей. На грузовиках везли красные, замерзшие туши. Дымились кухни. У
минометных батарей складывали ящики с минами, укрывая их ветками хвои. Возле
цистерн заправлялись горючим и маслом автомашины. На командных пунктах - в
блиндажах - совещались командиры. Телефонисты, лежа на еловых ветках возле
маленьких железных печек, в которых потрескивал валежник, прижавшись ухом к
трубке полевого телефона, проверяли линию:
- Орел? Проверяет Тула. Рязань? Проверяет Тула. Витебск? Проверяет
Тула. Сталинград? Проверяет Тула...
В этот день на передний край, к танкистам, приехала бригада артистов.
Артисты приехали на небольшом грузовике. Они спрыгивали один за другим с
грузовика и топали валенками по снегу, покрытому валежником. Их было
шестеро: трое мужчин и три женщины. С грузовика сбросили их мешки с
костюмами, затем осторожно поставили на пенек ящик с баяном.
Артисты не проявляли никакого любопытства к окружающему. Их даже не
волновал тот факт, что они находятся на переднем крае и что время от времени
в лесу раздается взрыв немецкой мины. Они привыкли к этому. Возможно, что
это был их трехсотый или четырехсотый концерт на передовой линии.
Они деловито стали спускаться в глубокий блиндаж, чтобы там переодеться
в свои театральные костюмы. В блиндаже горько пахло еловым дымом. Дым ел
глаза. Слабо горела маленькая электрическая лампочка. Привыкнув к потемкам,
они стали переодеваться. Девушки надели пестрые платья и платки для
частушек. Конферансье натянул на себя щегольской светлый коверкотовый костюм
с красным платочком в боковом кармане и лаковые туфли. Гармонист великолепный
музыкант, ученик консерватории - вынул из ящика свой баян и,
разминая худые пальцы, прошелся по перламутровым пуговичкам.
Между тем на переднем крае не все было благополучно. Разведка боем
кончилась. Два танка вернулись. Третий не вернулся. Его ждали. Ждали часа
три. Его не было. Послали разведку. Разведка вернулась и доложила, что танк
обнаружить не удалось. Он как в воду канул. Когда танк долго не возвращается
и не дает о себе знать, дело плохо. Война есть война. Третий танк подождали
еще час. Его не было. По переднему краю пронеслась печальная весть: третий
танк не вернулся.
Скрывая от себя беспокойство и печаль, бойцы заполнили блиндаж,
предназначенный для спектакля. Это был обширный блиндаж: в нем могло
поместиться человек тридцать. Но в него набилось сорок восемь. В этом
подземном театре, выложенном хвоей, состоялся концерт. Здесь было все: и
"Турецкий марш" Моцарта, виртуозно исполненный на баяне, и увертюра к опере
"Кармен" в том же исполнении, и прелестный рассказ Михаила Шолохова о бабах,
проучивших своих своенравных мужей, и музыкальная народная украинская
сценка, и частушки, и белорусские песни, и шутки конферансье, который, ко
всеобщему удовольствию, объявил себя не конферансье, а дневальным. И многое
другое. Я никогда не видал более благодарной и более горячей аудитории. От
хохота земля сыпалась по стенам и шуршала в еловых ветках.
Концерт иногда прерывался приходом дежурного, вызывавшего кого-нибудь
из зрителей по делам службы.
Во время концерта несколько раз по залу проносился шепот - вопрос и
ответ:
- Третий танк не возвращался?
- Не возвращался.
- Значит, пропал.
- Видать, пропал. Плохо.
Концерт кончился. Артисты торопливо переоделись и поспешно стали
садиться в грузовик. Им нужно было сегодня дать еще два концерта: один у
стрелков, другой у артиллеристов.
Командир танковой бригады пошел на командный пункт и написал донесение
о том, что третий танк не вернулся.
Тогда из своего маленького блиндажика высунулся телефонист и, жмурясь
от дневного света, закричал:
- Вертается третий танк!
Через некоторое время в лесу послышался хруст веток и тяжелое пыхтенье.
Между двух елок просунулось грязно-белое туловище танка. Просунулось и
остановилось. Со стуком открылся стальной люк. Четыре танкиста в черно-синих
комбинезонах вылезли из танка и стали закидывать его ветками. Их лица были в
копоти, в поту, почти черные; только глаза глядели живо, весело, хотя и
утомленно. Четыре танкиста - четыре молодых парня, почти мальчишки - подошли
к грузовику, на котором сидели артисты. Они подошли к грузовику потому, что
у грузовика стояло начальство. Командир танка стал по уставу и, не торопясь,
отрапортовал:
- Третий танк вернулся из разведки. Пробыли в бою пять с половиной
часов. Лазили по тылам. Уничтожили три блиндажа, две противотанковые пушки,
тяжелую минометную батарею (замечаете, что она уже вас не беспокоит?) и
положили штук до двадцати двух фрицев. Было довольно-таки жарко. Немножко у
нас поцарапали башню. Потерь среди экипажа нет. Все в порядочке. Обедать
хочется.
Он заметил артистов.
- А это что, артисты?
- Точно.
- Уже исполняли?
- Исполняли.
- Эх, ты!
Командир танка сокрушенно покрутил головой в кожаном шлеме и сказал,
обращаясь к своему экипажу:
- Выходит, не угадали. Поздно приехали.
- Точно, - сказал экипаж уныло.
Они немного помялись, потоптались на месте и вздохнули.
- Жалко. Ну, да ничего не поделаешь. Ладно. Очень даже обидно.
Тогда, не говоря ни слова, артисты стали спрыгивать один за другим с
грузовика, трое мужчин и три девушки. С грузовика сбросили их мешки с
костюмами, затем осторожно поставили на пенек ящик с баяном. Через пять
минут в подземном театре состоялся второй концерт. "Зрительный зал" оказался
более вместительным, чем можно было предполагать. Теперь в нем уже сидело,
лежало и стояло не сорок восемь зрителей, а пятьдесят два.
Гармонист тронул перламутровые пуговки, восхитительные звуки Моцарта
наполнили блиндаж.
ФЛАГ
Несколько шиферных крыш виднелось в глубине острова. Над ними подымался
узкий треугольник кирхи с черным прямым крестом, врезанным в пасмурное небо.
Безлюдным казался каменистый берег. Море на сотни миль вокруг казалось
пустынным. Но это было не так.
Иногда далеко в море показывался слабый силуэт военного корабля или
транспорта. И в ту же минуту бесшумно и легко, как во сне, как в сказке,
отходила в сторону одна из гранитных глыб, открывая пещеру. Снизу в пещере
плавно поднимались три дальнобойных орудия. Они поднимались выше уровня
моря, выдвигались вперед и останавливались. Три ствола чудовищной длины сами
собой поворачивались, следуя за неприятельским кораблем, как за магнитом. На
толстых стальных срезах, в концентрических желобах блестело тугое зеленое
масло.
В казематах, выдолбленных глубоко в скале, помещались небольшой
гарнизон форта и все его хозяйство. В тесной нише, отделенной от кубрика
фанерной перегородкой, жили начальник гарнизона форта и его комиссар.
Они сидели на койках, вделанных в стену. Их разделял столик. На столике
горела электрическая лампочка. Она отражалась беглыми молниями в диске
вентилятора. Сухой ветер шевелил ведомости. Карандашик катался по карте,
разбитой на квадраты. Это была карта моря. Только что командиру доложили,
что в квадрате номер восемь замечен вражеский эсминец. Командир кивнул
головой.
Простыни слепящего оранжевого огня вылетели из орудий. Три залпа подряд
потрясли воду и камень. Воздух туго ударил в уши. С шумом чугунного шара,
пущенного по мрамору, снаряды уходили один за другим вдаль. А через
несколько мгновений эхо принесло по воде весть о том, что они разорвались.
Командир и комиссар молча смотрели друг на друга. Все было понятно без
слов: остров со всех сторон обложен; коммуникации порваны; больше месяца
горсточка храбрецов защищает осажденный форт от беспрерывных атак с моря и
воздуха; бомбы с яростным постоянством бьют в скалы; торпедные катера и
десантные шлюпки шныряют вокруг; враг хочет взять остров штурмом. Но
гранитные скалы стоят непоколебимо; тогда враг отступает далеко в море;
собравшись с силами и перестроившись, он снова бросается на штурм; он ищет
слабое место и не находит его.
Но время шло.
Боеприпасов и продовольствия становилось все меньше. Погреба пустели.
Часами командир и комиссар просиживали над ведомостями. Они комбинировали,
сокращали. Они пытались оттянуть страшную минуту. Но разрядка приближалась.
И вот она наступила.
- Ну? - сказал наконец комиссар.
- Вот тебе и ну, - сказал командир. - Все.
- Тогда пиши.
Командир, не торопясь, открыл вахтенный журнал, посмотрел на часы и
записал аккуратным почерком: "20 октября. Сегодня с утра вели огонь из всех
орудий. В 17 часов 45 минут произведен последний залп. Снарядов больше нет.
Запас продовольствия на одни сутки".
Он закрыл журнал - эту толстую бухгалтерскую книгу, прошнурованную и
скрепленную сургучной печатью, подержал его некоторое время на ладони, как
бы определяя его вес, и положил на полку.
- Такие-то дела, комиссар, - сказал он без улыбки.
В дверь постучали.
- Войдите.
Дежурный в глянцевитом плаще, с которого текла вода, вошел в комнату.
Он положил на стол небольшой алюминиевый цилиндрик.
- Вымпел?
- Точно.
- Кем сброшен?
- Немецким истребителем.
Командир отвинтил крышку, засунул в цилиндр два пальца и вытащил
бумагу, свернутую трубкой. Он прочитал ее и нахмурился. На пергаментном
листке крупным, очень разборчивым почерком, зелеными ализариновыми чернилами
было написано следующее:
"Господин коммандантий совецки флот и батареи. Вы есть окружени зовсех
старой. Вы не имеете больше боевых припаси и продукты. Во избегания напрасни
кровопролити предлагаю Вам капитулирование. Условия: весь гарнизон форта
зовместно коммандантий и комадиры оставляют батареи форта полный сохранность
и порядок и без оружия идут на площадь возле кирха - там сдаваться. Ровно
6.00 часов по среднеевропейски время на вершина кирхе должен есть быть иметь
выставить бели флаг. За это я обещаю вам подарить жизнь. Противни случай
смерть. Здавайтесь.
Командир немецки десант контр-адмирал
фон Эвершарп".
Командир протянул условия капитуляции комиссару. Комиссар прочел и
сказал дежурному:
- Хорошо. Идите.
Дежурный вышел.
- Они хотят видеть флаг на кирхе, - сказал командир задумчиво.
- Да, - сказал комиссар.
- Они его увидят, - сказал командир, надевая шинель. - Большой флаг на
кирхе. Как ты думаешь, комиссар, они заметят его? Надо, чтоб они его
непременно заметили. Надо, чтоб он был как можно больше. Мы успеем?
- У нас есть время, - сказал комиссар, отыскивая фуражку. - Впереди
ночь. Мы не опоздаем. Мы успеем его сшить. Ребята поработают. Он будет
громадный. За это я тебе ручаюсь.
Они обнялись и поцеловались в губы, командир и комиссар. Они
поцеловались крепко, по-мужски, чувствуя на губах грубый вкус обветренной,
горькой кожи. Они поцеловались первый раз в жизни. Они торопились. Они
знали, что времени для этого больше никогда не будет.
Комиссар вошел в кубрик и приподнял с тумбочки бюст Ленина. Он вытащил
из-под него плюшевую малиновую салфетку. Затем он встал на табурет и снял со
стены кумачовую полосу с лозунгом.
Всю ночь гарнизон форта шил флаг, громадный флаг, который едва
помещался на полу кубрика. Его шили большими матросскими иголками и суровыми
матросскими нитками из кусков самой разнообразной материи, из всего, что
нашлось подходящего в матросских сундучках.
Незадолго до рассвета флаг размером, по крайней мере, в шесть простынь
был готов.
Тогда моряки в последний раз побрились, надели чистые рубахи и один за
другим, с автоматами на шее и карманами, набитыми патронами, стали выходить
по трапу наверх.
На рассвете в каюту фон Эвершарпа постучался вахтенный начальник. Фон
Эвершарп не спал. Он лежал одетый на койке. Он подошел к туалетному столу,
посмотрел на себя в зеркало, вытер мешки под глазами одеколоном. Лишь после
этого он разрешил вахтенному начальнику войти. Вахтенный начальник был
взволнован. Он с трудом сдерживал дыханье, поднимая для приветствия руку.
- Флаг на кирхе? - отрывисто спросил фон Эвершарп, играя витой слоновой
кости рукояткой кинжала.
- Так точно. Они сдаются.
- Хорошо, - сказал фон Эвершарп. - Вы принесли мне превосходную весть.
Я вас не забуду. Отлично. Свистать всех наверх.
Через минуту он стоял, расставив ноги, на боевой рубке. Только что
рассвело. Это был темный, ветреный рассвет поздней осени. В бинокль фон
Эвершарп увидел на горизонте маленький гранитный остров. Он лежал среди
серого, некрасивого моря. Угловатые волны с диким однообразием повторяли
форму прибрежных скал. Море казалось высеченным из гранита.
Над силуэтом рыбачьего поселка подымался узкий треугольник кирхи с
черным прямым крестом, врезанным в пасмурное небо. Большой флаг развевался
на шпиле. В утренних сумерках он был совсем темный, почти черный.
- Бедняги, - сказал фон Эвершарп, - им, вероятно, пришлось отдать все
свои простыни, чтобы сшить такой большой белый флаг. Ничего не поделаешь.
Капитуляция имеет свои неудобства.
Он отдал приказ.
Флотилия десантных шлюпок и торпедных катеров направилась к острову.
Остров вырастал, приближался. Теперь уже простым глазом можно было
рассмотреть кучку моряков, стоявших на площади возле кирхи.
В этот миг показалось малиновое солнце. Оно повисло между небом и
водой, верхним краем уйдя в длинную дымчатую тучу, а нижним касаясь
зубчатого моря. Угрюмый свет озарил остров. Флаг на кирхе стал красным, как
раскаленное железо.
- Черт возьми, это красиво, - сказал фон Эвершарп, - солнце хорошо
подшутило над большевиками. Оно выкрасило белый флаг в красный цвет. Но
сейчас мы опять заставим его побледнеть.
Ветер гнал крупную зыбь. Волны били в скалы. Отражая удары, скалы
звенели, как бронза. Тонкий звон дрожал в воздухе, насыщенном водяной пылью.
Волны отступали в море, обнажая мокрые валуны. Собравшись с силами и
перестроившись, они снова бросались на приступ. Они искали слабое место. Они
врывались в узкие, извилистые промоины. Они просачивались в глубокие
трещины. Вода булькала, стеклянно журчала, шипела. И вдруг, со всего маху
ударившись в незримую преграду, с пушечным выстрелом вылетала обратно,
взрываясь целым гейзером кипящей розовой пыли.
Десантные шлюпки выбросились на берег. По грудь в пенистой воде, держа
над головой автоматы, прыгая по валунам, скользя, падая и снова подымаясь,
бежали немцы к форту. Вот они уже на скале. Вот они уже спускаются в
открытые люки батарей.
Фон Эвершарп стоял, вцепившись пальцами в поручни боевой рубки. Он не
отрывал глаз от берега. Он был восхищен. Его лицо подергивали судороги.
- Вперед, мальчики, вперед!
И вдруг подземный взрыв чудовищной силы потряс остров. Из люков
полетели вверх окровавленные клочья одежды и человеческого тела. Скалы
наползали одна на другую, раскалывались. Их корежило, поднимало на
поверхность из глубины, из недр острова, и с поверхности спихивало в
открывшиеся провалы, где грудами обожженного металла лежали механизмы
взорванных орудий.
Морщина землетрясения прошла по острову.
- Они взрывают батареи! - крикнул фон Эвершарп. - Они нарушили условия
капитуляции! Мерзавцы!
В эту минуту солнце медленно вошло в тучу. Туча поглотила его. Красный
свет, мрачно озарявший остров и море, померк. Все вокруг стало монотонного
гранитного цвета. Все, кроме флага на кирхе. Фон Эвершарп подумал, что он
сходит с ума. Вопреки всем законам физики, громадный флаг на кирхе продолжал
оставаться красным. На сером фоне пейзажа его цвет стал еще интенсивней. Он
резал глаза. Тогда фон Эвершарп понял все. Флаг никогда не был белым. Он
всегда был красным. Он не мог быть иным. Фон Эвершарп забыл, с кем он воюет.
Это не был оптический обман. Не солнце обмануло фон Эвершарпа. Он обманул
сам себя.
Фон Эвершарп отдал новое приказание.
Эскадрильи бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей поднялись в
воздух. Торпедные катеры, эсминцы я десантные шлюпки со всех сторон ринулись
на остров. По мокрым скалам карабкались новые цепи десантников. Парашютисты
падали на крыши рыбачьего поселка, как тюльпаны. Взрывы рвали воздух в
клочья.
И посреди этого ада, окопавшись под контрфорсами кирхи, тридцать
советских моряков выставили свои автоматы и пулеметы на все четыре стороны
света - на юг, на восток, на север и на запад. Никто из них в этот страшный
последний час не думал о жизни. Вопрос о жизни был решен. Они знали, что
умрут. Но, умирая, они хотели уничтожить как можно больше врагов. В этом
состояла боевая задача. И они выполнили ее до конца. Они стреляли точно и
аккуратно. Ни один выстрел не пропал даром. Ни одна граната не была брошена
зря. Сотни немецких трупов лежали на подступах к кирхе.
Но силы были слишком неравны.
Осыпаемые осколками кирпича и штукатурки, выбитыми разрывными пулями из
стен кирхи, с лицами, черными от копоти, залитыми потом и кровью, затыкая
раны ватой, вырванной из подкладки бушлатов, тридцать советских моряков
падали один за другим, продолжая стрелять до последнего вздоха.
Над ними развевался громадный красный флаг, сшитый большими матросскими
иголками и суровыми матросскими нитками из кусков самой разнообразной
красной материи, из всего, что нашлось подходящего в матросских сундучках.
Он был сшит из заветных шелковых платочков, из красных косынок, шерстяных
малиновых шарфов, розовых кисетов, из пунцовых одеял, маек, даже трусов.
Алый коленкоровый переплет первого тома "Истории гражданской войны" был
также вшит в эту огненную мозаику.
На головокружительной высоте, среди движущихся туч, он развевался,
струился, горел, как будто незримый великан-знаменосец стремительно нес его
сквозь дым сражения вперед, к победе.
ОТЧЕ НАШ
- Я хочу спать. Мне холодно.
- Господи! Я тоже хочу спать. Одевайся. И хватит капризничать.
Довольно. Надевай шарф. Надевай шапку. Надевай валенки. Где варежки? Стой
смирно. Не вертись.
Когда мальчик был одет, она взяла его за руку, и они вышли из дома.
Мальчик еще не вполне проснулся. Ему было четыре года. Он ежился и шатался
на ходу. Только что начало светать. На дворе стоял синий морозный туман.
Мать потуже затянула шарф на шее мальчика, поправила воротник и поцеловала
сонное, капризное лицо сына.
Сухие стебли дикого винограда, висевшие на деревянных галереях с
выбитыми стеклами, казались сахарными от инея. Было двадцать пять градусов
мороза. Изо рта валил густой пар. Двор был залит обледеневшими помоями.
- Мама, куда мы идем?
- Я тебе сказала: гулять.
- А зачем ты взяла чемоданчик?
- Потому что так надо. И молчи. Не разговаривай. Закрой рот.
Простудишься. Видишь, какой мороз. Лучше смотри под ноги, а то
поскользнешься.
У ворот стоял дворник в тулупе, в белом фартуке, с бляхой на груди.
Она, не глядя, прошла мимо дворника. Он молча закрыл за ними калитку и
заложил ее большим железным крюком. Они пошли по улице, снегу не было. Всюду
были только лед и иней. А там, где не было инея и льда, там был гладкий
камень или земля твердая и гладкая, как камень. Они шли под голыми черными
акациями, упруго потрескивающими на морозе.
Мать и сын были одеты почти одинаково. На них были довольно хорошие
шубки из искусственной обезьяны, бежевые валенки и пестрые шерстяные
варежки. Только у матери на голове клетчатый платок, а у сына круглая
обезьянья шапочка с наушниками. На улице было пусто. Когда они дошли до
перекрестка, в рупоре уличного громкоговорителя так громко щелкнуло, что
женщина вздрогнула. Но тут же она догадалась, что это начинается утренняя
радиопередача. Она началась, как обычно, пеньем петуха. Чрезмерно громкий
голос петуха музыкально проревел на всю улицу, возвещая начало нового дня.
Мальчик посмотрел вверх на ящик громкоговорителя.
- Мамочка, это петушок?
- Да, детка.
- Ему там не холодно?
- Нет. Ему там не холодно. И не вертись. Смотри под ноги.
Затем в рупоре опять щелкнуло, завозилось, и нежный детский голос
трижды произнес с ангельскими интонациями:
- С добрым утром! С добрым утром! С добрым утром!
Потом тот же голос, не торопясь, очень проникновенно прочитал
по-румынски молитву:
- Отче наш, иже еси на небесех. Да святится имя твое, да приидет
царствие твое, да будет воля твоя...
На углу женщина повернулась от ветра и, увлекая за собой мальчика,
почти побежала по переулку, словно ее преследовал этот слишком громкий и
слишком нежный голос. Скоро голос смолк. Молитва окончилась. Ветер дул с
моря по ледяным коридорам улиц. Впереди, окруженный багровым туманом, горел
костер, возле которого грелся немецкий патруль. Женщина повернулась и пошла
в другую сторону. Мальчик бежал рядом с ней, топая маленькими бежевыми
валенками. Его щеки раскраснелись, как клюква. Под носом висела замерзшая
капелька.
- Мама, мы уже гуляем? - спросил мальчик.
- Да, уже гуляем.
- Я не люблю гулять так быстро.
- Потерпи.
Они прошли через проходной двор и вышли на другую улицу. Уже рассвело.
Сквозь голубые и синие облака пара и инея хрупко просвечивала ро
...Закладка в соц.сетях
