Жанр: Электронное издание
kataev1
... простуженный голос по-русски, но с
омерзительным румынским акцентом.
Я не видел человека. Я видел только свет фонарика, бившего мне в лицо,
я чувствовал запах ворвани. Теперь у меня оставался только один выход. Я
собрал все свои силы, развернулся и наугад ударил в темноту кулаком. К
счастью, я не промахнулся. Я был так разъярен, что не почувствовал ни
малейшей боли, хотя мой кулак изо всех сил ударился в его костлявую скулу. Я
в темноте схватил его за плечи, нашел его горло и, преодолевая боль раненой
левой руки, обеими руками задушил его. Колокольчик в глубине двора еще не
перестал качаться и побрякивал. Я взял труп сзади под мышки и поволок к
лестнице, которая вела с улицы в подвал и столкнул его вниз. Надо было
торопиться. Я опять нетерпеливо позвонил. На этот раз в глубине двора
послышались тяжелые шаркающие шаги. Я почувствовал что-то под ногами. Это
была, по-видимому, "его" шапка. Я поднял шапку и швырнул вслед за ним в
подвал. Это была такая же кубанка, как и у меня. От нее тоже пахло ворванью.
Меня чуть не стошнило. В эту минуту ворота открылись. С тем же не покидавшим
меня ни на один миг чувством человека, для которого нет и не может быть
никаких препятствий, я, громко свистя из "Графа Люксембурга", прошел мимо
дворника во двор. Впрочем, я не знаю, был ли это дворник или дворничиха. Я,
не останавливаясь, как призрак, прошел мимо какой-то маленькой, согбенной,
что-то старчески бормочущей фигуры, закутанной в тулуп и позванивавшей
связкой больших ключей. Я услышал за собой тягостный кашель и такой
горестный, такой глубокий, скрипучий вздох, что у меня сердце перевернулось
от жалости к этому неизвестному мне человеку, которого я даже не успел
рассмотреть. Но мне почудилось, что все горе растерзанного и лишенного души
города выразилось в этом тягостном, скрипучем кашле и вздохе.
Совершенно не обдумывая своих поступков, я прошел строевым шагом через
весь двор, обогнув обледеневший фонтан с каменной пирамидой посредине и с
чугунной цаплей на этой ноздреватой пирамиде. Корпус четырехэтажного дома
находился в глубине двора. При слабо льющемся свете звезд со своими слепыми,
черными окнами он показался мне мертвым, угрожающе страшным и вместе с тем
почему-то до ужаса знакомым, хотя я мог бы поклясться, что никогда здесь не
был.
Единственная наружная дверь вела в дом. Она была открыта. Она резко
чернела. Я поднялся по трем обледеневшим ступеням и вошел в лестничную
клетку. Входя, я слышал, как дворник, гремя ключами, запирал ворота.
В лестничной клетке было совершенно темно. Я протянул руку в сторону и
нащупал косяк какой-то двери. Я провел рукой по рваной клеенке и натолкнулся
на почтовый ящик. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я постучал
кулаком в дверь. Я постучал не робко, но и не требовательно. Я постучал так,
как стучат знакомые. И тотчас дверь открылась. Можно было подумать, что меня
ждут.
- Прошу вас, - сказал женский голос из темноты. - Извините, у нас
темно, опять нет тока. Пойдемте. Не ударьтесь.
Она закрыла дверь на ключ и на цепочку, взяла меня за рукав и повела по
темному коридору, сильно пахнущему дезинфекцией. В глубине слабо светилась
полуоткрытая дверь.
- Я была уверена, что вы уже не придете. Я не знала, что у вас есть
ночной пропуск. И все-таки вас ждала, ждала, - шепотом говорила женщина. Она
только что заснула. Она весь день страшно металась. Я думала, что сойду
с ума. Я клала ей на голову лед. Я правильно поступила?
Мы вошли в маленькую, страшно холодную комнату, показавшуюся мне черной
от копоти. На обеденном столе без скатерти в блюдечке с маслом горел фитиль,
скрученный из ваты. Маленький язычок пламени колебался над обгорелым краем
блюдца, шатая на стенах громадные тени стульев и решетки кровати. Стены
смугло искрились, как бы посыпанные бертолетовой солью. Я понял, что стены
заиндевели.
Женщина взяла блюдечко с огоньком и подняла его над кроватью. Тени на
стенах переместились, и стены заискрились еще волшебней. Женщина была в
валенках, в пальто, в платке. Ее лица почти не было видно. Торчал только
заострившийся нос. Но, судя по голосу, это была молодая женщина.
На кровати, укрытая горой шуб, лежала на спине девочка лет тринадцати с
очень нежным, очень прозрачным и вместе с тем воспаленным лицом, с
потрескавшимися губами, казавшимися совсем черными, с остановившимися,
ничего не видящими светлыми глазами за решетками слипшихся ресниц. На ее лбу
лежал свисший на сторону пузырь со льдом. Она стонала и быстро разговаривала
в бреду, двигая мучительно сжатыми бровями и дико озираясь по сторонам.
Женщина поправила на голове девочки пузырь со льдом и обратила ко мне глаза,
полные слез.
- Вы видите? - сказала она шепотом и вдруг впервые увидела меня.
Ее глаза расширились. Она вскрикнула. Ее рука с блюдечком задрожала.
- Кто вы такой? - закричала она в ужасе. - Что вам здесь надо?
И в тот же миг я увидел в углу комнаты свое отражение в узком туалетном
зеркале, туманном от холода. Страшный, небритый, с красными, воспаленными
глазами, с расцарапанным лицом, с засохшей кровью на пальцах левой руки, в
грязном полушубке и с кубанкой, надвинутой на лоб, я сам показался себе
страшным. А она стояла передо мной, дрожа всем телом, и продолжала кричать,
повторяя:
- Что вам здесь надо? Кто вы такой?
Я совершенно не представлял себе, куда я попал и что надо теперь
делать. Я только твердо знал, что если она не перестанет кричать, то
разбудит весь дом, и тогда я наверняка погиб. И я в первый и, по всей
вероятности, в последний раз в жизни растерялся. В самом деле, что можно
было сделать? Я почувствовал, как силы оставляют меня.
Для того чтобы не потерять сознания, я схватился за стол и сел на
первый попавшийся стул. Я снял шапку, положил руки на стол, положил голову
на руки и, теряя сознание, успел только пробормотать:
- Простите. Я сейчас уйду. Только, ради бога, не кричите, я вас очень
прошу.
И я потерял сознание. Я потерял сознание всего лишь на несколько
секунд. Это был очень короткий обморок. Но когда он прошел, голова моя была
так тяжела, что я все никак не мог поднять ее от стола. Женщина уже не
кричала. Я слышал недалеко от себя ее тихое дыхание. Наконец я поднял
голову. Она сидела против меня за столом, охватив руками спинку высокого
резного стула. Светильник стоял на столе между нами. Она смотрела на меня
широко раскрытыми, но уже не испуганными и не удивленными глазами. Это были
прекрасные глаза, большие, светло-зеленые, сероватого оттенка, блестящие
молодо и нежно. У больной девочки были точно такие же глаза. Но это не были
мать и дочь. Женщина казалась слишком молодой, чтобы иметь такую большую
дочь. Я не сомневался, что это сестры. Старшая сестра продолжала молча
смотреть на меня, двигая сжатыми бровями точно так же, как двигала младшая.
Очевидно, в ней происходила усиленная умственная работа. Тонкие, широко и
красиво разлетевшиеся брови придавали ее лицу выражение решительного
спокойствия. Она была бы красавица, если бы не горестно сжатый бесформенный
рот и две слишком резкие черты, соединяющий крылья носа с углами искусанных
губ. Наши глаза встретились. Ее лицо медленно побледнело. Я думаю, что в эту
минуту она совершенно отчетливо поняла, кто я такой, почему я здесь и что ей
грозит, если меня найдут в ее квартире. Она видела перед собой смерть.
- Простите. Я сейчас уйду, - сказал я.
Она замахала руками и отрицательно затрясла головой. В ее глазах
мелькнул страх. Я понял, что она напугалась не того, что может случиться с
ней, а того, что я могу уйти. Она выбежала из комнаты, и я услышал стук
каких-то запоров. По-видимому, она запирала дверь на дополнительные крючки.
Когда она вернулась, она приложила палец к губам и некоторое время стояла
передо мной, прислушиваясь к тому, что делается в доме. Но в доме было тихо.
Подобие улыбки скользнуло по ее маленьким, бесформенным, искусанным губам.
Я незаметно вытянул под столом ноги, хотелось снять тесный сапог, чтобы
хоть немного облегчить жгучую немыслимую боль. Мне казалось, что вся нога
распухла. Она горела, как раскаленная.
Женщина подошла ко мне вплотную и озабоченно заглянула мне в лицо. Я
совсем перестал владеть собой. Правда, я еще не стонал, но уже был близок к
этому.
- Вам больно? - прошептала она.
Я кивнул головой.
- Что?
- Нога.
- Вы ранены?
- Натер. Я не могу снять сапог.
- Давайте сюда.
Она села передо мной на корточки и взялась за мой сапог. Мне было
стыдно, но я уже не имел сил сопротивляться. Я только кряхтел. У нее были
маленькие нежные руки с пальцами, очень тонкими на концах. Я заметил ее
ноготки со следами облезшего красного лака. Наверное, она очень давно не
делала себе маникюра. Она прикусила губы и тянула изо всех сил тесный сапог,
который никак не поддавался. Она обливалась потом. Все-таки она его в конце
концов стащила. Я ужаснулся, увидев портянку, которую она развернула двумя
пальцами, - грязную, окровавленную тряпку с черными восковыми отпечатками
пятки и пальцев. Она с отвращением бросила ее в угол. Но я почувствовал, что
это отвращение не относилось ко мне, оно относилось к чему-то другому. Рана
на ноге была довольно глубокая, но не такая страшная, как я себе
представлял. Как только сняли сапог, рана перестала болеть. Я почувствовал
блаженство. Но в ту же минуту новая боль заставила меня застонать. Это была
раненая рука, о которой я почти забыл. Я не мог ею двинуть. Женщина
внимательно осмотрела меня с ног до головы и показала глазами на рукав моего
полушубка, который был разорван пулей пониже плеча.
- А это? - сказала она.
- Пуля, - сказал я.
Она покачала головой.
- А еще?
- Больше нет.
- Хорошо, - шепотом сказала она. - Сидите.
И она снова вышла из комнаты. Она вышла легкими, бесшумными шагами.
Меня одолевал сильный жар, меня начало знобить, я едва соображал, что
происходит вокруг.
Я потерял власть над временем. Время то неслось с невероятной
быстротой, то вдруг останавливалось, и в этих бесконечно тягостных паузах
остановившегося времени я слышал быстрое, неразборчивое бормотание больной
девочки, ее вскрики, шорох шуб, которые она пыталась сбросить с себя в
беспамятстве. Я почувствовал, что больше не в состоянии сидеть. Я боялся,
что потеряю сознание и упаду. С трудом снял с себя полушубок, бросил его на
пол к стене и лег. Она несколько раз приходила и выходила. Она что-то делала
в комнате. Я несколько раз впадал в забытье.
Один раз я очнулся от резкого каменноугольного дыма. Она сидела на
корточках перед маленькой печуркой, зажигала в печурке бумагу и сыпала на
нее сверху мелкий каменный уголь. Уголь не зажигался. Тогда она, закусив
губу, колола на полу кухонным ножом пенал. Это был именно пенал. Я хорошо
запомнил его. Он был с переводной картинкой на крышке. Это, наверное, был
пенал больной девочки. Я видел, как горели лучины, наколотые из пенала, а
потом печка загудела. Волшебный зной распространялся по комнате. Искрящиеся
стены потемнели. Коленчатая труба стала сумрачно-вишневого цвета, и по ней
бегали золотые искорки.
Я помню, как женщина раздевала меня и как она лила йод на пулевую рану.
Мне было стыдно своего ужасающего белья, но я не мог сопротивляться. Потом
она поставила на пол эмалированную миску с нагретой водой и заставила
поставить в нее ногу. Стоя на коленях и уронив на лицо каштановые волосы,
она мыла мою ногу, и я чувствовал блаженство от прикосновения к воспаленной
ноге душистой мыльной пены. Она принесла откуда-то пару мужского белья,
синий шевиотовый костюм, от которого пахло нафталином, старые, еще довольно
хорошие штиблеты. Она заставила меня переодеться. Теперь я сидел на
маленькой скамеечке за раскаленной печкой и меня одолевал сон. Ах, если бы
вы знали, какое это было блаженство! Она поставила передо мной на стул
бритвенный прибор и зеркальце. Она заставила меня побриться. Я кое-как
побрился, и она вытерла своими маленькими горячими руками мое лицо
одеколоном. Она припудрила мое лицо. Это было очень хорошо, так как пудра
скрыла царапины на щеках. Плавным движением руки она велела мне отвернуться.
Я отвернулся. Она стала что-то делать за моей спиной. Я насторожился. Я
осторожно посмотрел в мутное зеркало туалетного стола.
Комната отразилась почти целиком. Я увидел ее. Она ходила по комнате,
роясь в углах и отыскивая какие-то вещи. Она двигалась по комнате плавно,
неторопливо, но безостановочно, как бы кружась в непонятном для меня ритме,
похожем на медлительное кружение крупного снега. Иногда в ее руках
появлялось что-то цветное, пестрое, легкое, воздушное. Она открыла
зеркальный шкаф. Вся комната двинулась и поплыла в зеркале. Я видел, как она
зашла за то движущееся зеркало и теперь стояла за зеркалом. Она стала
невидимой. Вместо нее была качающаяся комната, оплетенная золотистой
паутинкой ночника. Она там, за зеркалом, что-то делала. Я увидел ее голую
руку, которая выбросила из-за зеркала пальто, платок и валенки. Иногда ее
обе руки подымались над зеркалом, две прекрасные нежные кисти, смугло
освещенные ночником. Это продолжалось очень долго, я не переставая наблюдал
за ее скрытыми, невидимыми движениями. Стукнули каблучки туфель. Тогда я
понял, что она переодевается. Я успокоился и перестал следить за ней.
Меня разбудил воздушный шорох платья, летавшего по комнате. Она ходила
по комнате в легком пестром, праздничном платье, с оголенными руками, с
волнистыми, разлетающимися каштановыми волосами. В туфельках на высоких
каблуках она казалась более рослой, стройной. Жаркий душистый ветер веял по
комнате от ее развевающегося платья. А я опять сидел на скамеечке за печкой
и следил за тем, как она набрасывала на стол чистую скатерть с украинской
вышивкой. Потом в ее руках появились маленькие елочные свечи - тоненькие
огарочки какой-то давней елки, вероятно хранившиеся на память в нижнем ящике
гардероба. Она зажигала их и, накапав цветного парафина, прилепляла к
подоконнику, к туалетному столу, к буфету. Скоро золотистые ряды огоньков,
учетверенные двумя зеркалами, мягко затеплились, наполняя комнату елочным
сиянием.
Она села на корточки перед буфетом и достала с нижней полки блюдо
холодной жареной рыбы. Рыбы было совсем мало: два или три кусочка. Но по той
важности, сияющей скромности, с которой она пригласила меня к столу, я
понял, что это не просто ужин, а ужин, связанный с каким-то далеким-далеким,
чудесным, праздничным воспоминанием. Мы сели друг против друга и стали есть.
Мне было совестно, но я ничего не мог поделать со своим аппетитом. Я не ел
три дня. Стараясь не торопиться, я жевал рыбу, показавшуюся мне лучшей рыбой
в мире. А она совсем почти не ела. Она смотрела на меня сияющими глазами,
по-видимому наслаждаясь тем, что впервые за все эти черные годы сидит за
одним столом со своим человеком и ужинает. Потом она поставила на стол два
бокала и с грустной улыбкой наполнила их водой из глиняного кувшина. Она
отдала мне всю еду, которая была в ее некогда зажиточном, а теперь
обнищавшем доме, но она не могла предложить мне вина.
Она подняла бокал и сказала:
- С Новым годом.
Я с недоумением посмотрел на нее. Она улыбнулась мне своей открытой,
сияющей и вместе с тем бесконечно печальной улыбкой.
- С Новым годом, - повторила она. - Вы разве не знаете, что сегодня
Новый год?
И я вдруг понял значение этих маленьких елочных свечек, наполнявших
комнату своим ясным, живым трепетом, я понял значение этого воздушного,
пестрого, праздничного платья, от которого веяло женским запахом духов
"Красная Москва", я понял блеск этих прекрасных глаз, в которых как бы
отражались какие-то другие, радостные, сияющие огни прошлого и будущего... И
мою душу впервые за столько лет охватило такой нежностью, таким теплом.
- С Новым годом, - сказал я.
Мы подняли бокалы, глядя друг другу в глаза, выпили холодную воду,
которая при блеске свечей показалась мне золотистой, как шампанское.
Девочка вдруг встрепенулась, сделала попытку вскочить. Ее глаза
расширились, и она очень тоненьким и очень слабым голоском испуганно
закричала:
- Маруся! Елка загорелась! Туши, туши! Горит вата! Пожар!
Женщина подбежала к сестре и стала ее успокаивать. Пока она возилась с
пузырем, меняя в нем лед, я положил руки на стол, положил на них голову и
заснул.
Вероятно, я спал долго. Когда я проснулся, женщина сидела против меня,
положив острый подбородок на стиснутые, переплетенные пальцы рук и плакала.
Она плакала совершенно беззвучно. Слезы бежали по ее лицу, и мне казалось,
что в каждой слезе отражается чистый теплый огонек свечечки. Все лицо ее
блестело текучими огоньками и сияло, как догорающая елка. Вдруг она подошла
к окну, занавешенному одеялом, и прислушалась. Я тоже прислушался. Я услышал
звук отпираемых ворот и кашель дворника.
- Вам нужно идти, - сказала она, - уже утро.
Она проводила меня до дверей.
- С Новым годом, - сказал я, поцеловав ее нежную руку и вышел.
Ворота уже были открыты. Но было еще темно, как ночью. Аквамариновая
звезда, все это время стоявшая высоко в небе над фонтаном с цаплей,
тронулась вместе со мной и вывела меня на улицу. Ветра уже не было. Немного
таяло, как это часто бывает в новогоднюю ночь на юге. Чуть-чуть светало.
Водянисто звонил церковный колокол. И вновь великая сила, владевшая моей
душой все эти годы, подхватила меня и, как на крыльях, понесла сквозь
сумрачный, полуразрушенный город, осыпанный умирающими звездами.
Но теперь этот город уже не казался мне лишенным души.
1947
ПРОКЛЯТЫЙ ВЕТЕР
Пете тогда было лет девять, и все случилось как в тяжелом,
омерзительном сне, когда ужасы следуют один за другим, подчиняясь какой-то
мрачной, неумолимой логике, совершенно независимой от доброй воли и хороших
намерений человека.
Все началось с того, что Петя не пошел в гимназию, а вместо этого,
засунув ранец за дрова, пошел на море. На гимназическом языке это называется
пойти "на казну".
Он, конечно, понимал, что это большое преступление. Но он не
сомневался, что его с радостью простят, когда увидят, сколько он наловил
бычков.
Он был уверен, что принесет домой сотню больших, превосходных бычков.
Он предвкушал триумф.
Кстати, во всем был виноват негодяй Колесничук.
Колесничук божился, крестился на церковь и ел землю, что знает на
Среднем Фонтане место, где ловятся необыкновенные, сказочные бычки. Их можно
легко и просто наловить две или даже три сотни. Их надо ловить обязательно в
то время, когда дует особенный, чрезвычайно редкий ветер, который Колесничук
называл загадочно "горищий-константинопольский".
В это утро под Петиными окнами появился негодяй Колесничук и стал
делать знаки. По его красному, возбужденному лицу Петя сразу понял, что
именно сегодня наконец задул "горищий-константинопольский".
Петя обжегся горячим чаем, выскочил во двор, засунул ранец за дрова, и
они пошли, бодро шагая в ногу, на Средний Фонтан.
Действительно, дул "горищий-константинопольский", крепкий, довольно
холодный ветер, и над взволнованным морем быстро шли - гряда за грядой серые
осенние тучи.
Мальчики сняли башмаки, подвернули штаны выше колен и по камешкам, над
которыми пенилась сердитая вода, перебрались на скалы. Тут они, не теряя
золотого времени, приготовили "куконы", для того чтобы нанизывать бычков,
размотали с фанерных дощечек самоловы, наживили их сырым мясом, которое
вынул из грязного носового платка Колесничук, и забросили со скалы в
открытое море.
"Горищий-константинопольский", который должен был, по словам
Колесничука, всячески содействовать улову, не только не содействовал, но,
напротив, мешал, как мог. Он развел такую волну, что самоловы поминутно
сносило и путало. Их все время приходилось распутывать. Мутные волны, полные
тины, весьма напоминающие зеленый борщ, со всех сторон, как-то беспорядочно,
били в скалу и окатывали мальчиков с ног до головы, как из ушата.
Они с трудом удерживались на скользком камне, цепляясь озябшими
пальцами за трещины. Это было мученье.
Разумеется, они не поймали ни одного бычка. Но они не хотели сдаваться.
С упорством отчаяния они продолжали распутывать проклятые самоловы,
наживлять и снова забрасывать. Проклятый "горищий-константинопольский"
крутил и раздувал леску, вырывал из воды пустые крючки и норовил всадить их
в глаз или в ухо. И вдруг новые Петины башмаки, стоявшие на скале, превосходные
новенькие штиблеты, только что приобретенные в магазине
Яковенко, легко скользнули и, как во сне, канули в воду. Канули вместе со
своими новенькими гвоздиками, союзками, рантами, крючками, зелеными ушками и
шнурками. Они булькнули и канули в пучину, покрытые омерзительно-зеленой
волной.
Ледяной пот прошиб Петю. Ему показалось, что вокруг него обрушилась
вселенная. Он жалобно улыбнулся и полез за ботинками в мутную воду, в
глубине души понимая, что это дело безнадежное. Большая волна сердито
покрыла его до пояса, и Петя стал карабкаться назад, но в это время его
новая фуражка медленно сползла с головы и упала в воду.
- Хватай! - закричал Колесничук.
Но фуражка уже качалась на гребне волны, медленно наполняясь пенистой
водой, - превосходная, совершенно новенькая фуражка с новеньким гербом,
черным лаковым козырьком и красной муаровой лентой на дне, купленная лишь
вчера в магазине Гураяника.
Фуражка медленно наполнялась водой и долго не тонула, но
"горищий-константинопольский" относил ее все дальше и дальше в море. Она
чрезвычайно медленно тонула, постепенно переходя из одного водяного слоя в
другой, покачиваясь, уплывая и краснея своей муаровой лентой с золотым
вензелем фирмы.
Отчаяние и бурная жажда деятельности охватили Петю, он быстро,
дрожащими руками снял с себя гимназическую курточку и снова сделал попытку
влезть в воду. Он просто прыгнул со скалы, но сразу же окунулся с головой в
воду и не нашел дна, и Колесничук поймал его за руку и, пыхтя, вытащил
обратно на скалу.
Но пока он его вытаскивал, Петина курточка медленно съехала со скалы, а
следом за курточкой и пояс.
Скрученный пояс канул в воду так же быстро и безнадежно, как и башмаки,
зато серая суконная курточка, совершенно новая, со светлыми блестящими
пуговицами, твердым, еще не успевшим обмяться воротником и шелковой вешалкой
с надписью "Бр. Ландесман", раскинув рукава, медленно поплыла вслед за
фуражкой, увлекаемая в открытое море "горищим-константинопольским".
Тогда Жорка Колесничук схватил Петю за лодыжки и крикнул:
- Держи куртку!
Петя лег на скалу, свесился над водой и протянул руки к курточке. Она
была еще совсем близко. Он даже почти схватил ее за рукав, но рукав как-то
неосязаемо - как во сне! - скользнул по растопыренным пальцам мальчика, и
волна отодвинула курточку еще немного дальше в море. Петя вытянулся изо всех
сил, пытаясь снова схватить погружающийся рукав, но, вследствие закона
преломления лучей в воде, обманулся и вместо рукава схватил длинную
скользкую плеть морских водорослей.
А курточка, бледно мерцая светлыми пуговицами, причудливо
преломлявшимися сквозь толстый слой мутно-зеленой воды, все уплывала и
уплывала, теряя очертания, увлекаемая в открытое море беспощадным
"горищим-константинопольским". Скоро ее не стало видно. Она набралась воды и
затонула вслед за фуражкой.
Только теперь Петя понял весь ужас того, что произошло. Его лицо
сморщилось, уши засветились, как красные фонарики, и он заревел самым жалким
образом, как приготовишка.
- Ничего, - смущенно утешал его Колесничук, одной рукой крепко держа
свои ботинки, а другой придерживая фуражку. - Ничего, Петька, не дрейфь.
Если будут спрашивать, скажи, что потерял.
Самое возмутительное было это "если".
- Дурак, - произнес Петя, всхлипывая. - "Если" будут спрашивать! А то
нет!
И он зарыдал, кусая губы и с ненавистью смотря широко открытыми глазами
в разыгравшееся море, которое бесшабашно играло волнами и обдавало лицо
брызгами, такими же солеными, горькими, как и его слезы.
- Скажи, что потерял, - тупо бормотал Колесничук, сам понимая, что
говорит чепуху.
- Что потерял? - яростно закричал Петя.
- Ну... фуражку потерял, - сказал Колесничук.
- Фуражку! А пояс?
- Ну... и пояс.
- А ботинки?
- То же самое и ботинки... Скажи - потерял.
- А курточку? Сказать, что и курточку потерял? Да! Осел!
Петя сделал попытку ядовито улыбнуться, но вдруг совершенно ясно
представил себе подлинные размеры постигшей его катастрофы - новые ботинки
от Яковенко, новую фаружку и пояс от Бр.Гураяник, новую курточку от
Бр.Ландесман, не говоря уже о пропущенных уроках, и с беспощадной ясностью
понял, что он погиб. Погиб окончательно и бесповоротно.
Жить при таких обстоятельствах было невозможно. Оставалось одно умереть.
И он лег на мокрую скалу лицом к проклятому ветру, дрожа от холода
и нетерпеливо ожидая воспаления легких.
С большим трудом Колесничуку удалось уговорить Петю идти домой. Он не
обладал даром красноречия и все время повторял одно и то же:
- Ну, Петька, уже идем, а то дома будут беспокоиться.
Наконец он уговорил Петю, и они пошл
...Закладка в соц.сетях
