Жанр: Электронное издание
kataev1
...оду на строительном участке работало много - человек полтораста,
разбитых на артели. Сначала Стрельбицкого неприятно поразил образцовый
порядок, царящий на участке. Строительные материалы были аккуратно сложены
кучками и штабелями по всему фронту работ. Всюду были расставлены
специальные вешки с номерами, отмечавшими каждую кучку и каждый штабель.
Даже старые, разбитые и обгорелые сваи, вытащенные из воды, не бросали
кое-как, а относили в отдаление и там складывали в большом порядке возле
вешки со специальным номером.
"Ах, сукин сын! - с ненавистью подумал Стрельбицкий о производителе
работ. - Небось при нашей власти ты так не старался. А теперь землю носом
роешь, чтобы выслужиться перед этими гадами! Ну погоди, мы еще с тобой
посчитаемся!"
Но через некоторое время, присмотревшись к работе строительного
участка, Стрельбицкий заметил, что, несмотря на столь блестящую организацию
фронта работ - а вернее сказать, именно вследствие этой блестящей
организации, - работа шла на редкость канительно и бестолково. Так,
например, для того чтобы бревно превратить в сваю, его нужно было сначала
перенести метров за двести к пильщикам, а потом обратно метров за двести к
плотникам, а от плотников еще метров за полтораста к месту, где варилась
смола, откуда сваю - опять же на руках - следовало нести метров на четыреста
к копру. Что же касается копра, то после каждой сваи его нужно было
передвигать вручную, что занимало очень много времени. Впрочем, копер
работал как-то странно: чугунная баба почему-то поднималась не на полную
высоту, веревка часто срывалась, баба падала в воду, и ее долго приходилось
вытаскивать, для чего вызывали водолазов.
Люди, работавшие артелями на строительном участке, мало походили на
портовиков, каких обычно привык видеть в одесском порту Стрельбицкий. В
общем, по внешнему виду это был какой-то сброд, скорее напоминавший
обитателей дореволюционных ночлежек, чем советских рабочих. По-видимому, их
нанимали прямо у ворот. Впрочем, попадались люди и другого типа - опрятно
одетые советские граждане, в принудительном порядке присланные в порт биржей
труда через полицию. Среди них Стрельбицкий заметил несколько человек явно
интеллигентных, по-видимому школьных учителей или даже профессоров. Один из
них - пожилой, в очках - был, несмотря на жару, в черном летнем пальто,
белом пиджаке и с зонтиком, который вместе с кошелкой с помидорами лежал в
сторонке, на мостовой пирса, - по всей вероятности, профессор, не пожелавший
сотрудничать с оккупантами и в наказание за это отправленный в порт.
II
Когда наступило время обеда и производитель работ, обмахивая вспотевшее
лицо соломенной шляпой, велел шабашить, Стрельбицкий подошел к нему и
попросил разрешения отлучиться на несколько минут - повидать знакомого
сторожа. Производитель работ с ног до головы осмотрел Стрельбицкого.
Стрельбицкий старался держаться скромно и говорил почтительно, с теми
мягкими, сдержанными черноморскими интонациями старого одесского грузчика,
которые внушали собеседнику чувство уважения. Он и впрямь напоминал сейчас
старого, прирожденного одесского грузчика: громадный, голый по пояс, с
мешком на плечах, со скульптурно вылепленной мускулатурой, в подвернутых
выгоревших штанах и тапочках на босу ногу; бритая блестящая голова, темные
брови с капельками пота, сумрачный взгляд и челюсть, выдающаяся под ушами,
как подкова. Может быть, могла показаться странной неестественно белая, не
успевшая загореть кожа. Но не исключено, что человек просто сидел в тюрьме и
недавно выпущен.
- Ну, и что ж тебе от меня надо? - довольно грубо сказал производитель
работ.
- Разрешите отлучиться на четверть часика, - повторил как можно
почтительнее Стрельбицкий, стараясь не смотреть на веснушчатое личико
прораба с подбритыми рыжими усишками и пестрым носиком.
- Ты зачем сюда явился? Работать или валять дурака? - закричал
производитель работ, и глаза его забегали. - Если работать - так надо
работать, а если хочешь гулять - так иди на Дерибасовскую! А еще лучше сразу
иди на Слободку, в "Куртя Марциала", - там тебе покажут, как заниматься
саботажем! Ну, чего ж ты стоишь над моей душой? Ты кто - дезертир Красной
Армии?
Стрельбицкий неопределенно пожал своими саженными плечами.
- Я так и думал, - сказал производитель работ. - Посылают всяких
босяков, а я за них должен отвечать! Вот, можешь полюбоваться, - он протянул
руку в сторону обедающих рабочих, - какое золото! Разве с ними что-нибудь
построишь? Уже целый год строим. А с кого голову будут снимать? С меня будут
голову снимать!
Он еще раз как бы вскользь посмотрел на Стрельбицкого. Глаза их на один
миг встретились, и Стрельбицкому показалось, что в глазах производителя
работ вдруг мелькнула какая-то странная искра понимания.
- Куда ж тебе надо отлучиться? - спросил он.
- Тут в порту у меня один знакомый человек работает. Хочу пойти
пошукать, може, гдесь найду.
- Как фамилия человека?
- Яковлев.
- Есть тут у нас один Яковлев, верно. Сторож склада номер шесть. Он
тебе кто - сват, брат?
- Кум, - опустив голову, ответил Стрельбицкий, ковыряя ногой булыжник.
Тонким чутьем подпольщика он уже начинал понимать, что между ним и
производителем работ идет какая-то скрытая игра, в которой за каждым
сказанным словом должен угадываться другой, тайный смысл. - Разрешите, я
схожу.
- Ладно, иди. Но смотри у меня, не лодырничать! - сказал производитель
работ, грозя ему пальцем. - Постой: я сейчас напишу служебную записку, чтобы
тебя не задержали. А еще лучше - возьми на плечо сваю и, если спросят,
скажи, что производитель работ послал переменить бракованную сваю. И не
шататься по территории порта!
Стрельбицкий завалил на плечо сваю и пошел отыскивать склад номер
шесть, испытывая странную уверенность, что приказание прораба не шататься по
территории порта означает именно разрешение шататься со сваей на плече по
всей территории порта, если это ему надо. Склад номер шесть Стрельбицкий
нашел без труда и сразу увидел Яковлева. Вернее сказать, он его сразу узнал
по некоторым заранее условленным признакам, так как до этого дня никогда с
ним не встречался. Сторож Яковлев сидел на каменном фундаменте пакгауза, в
коротком облезлом кожухе без рукавов, надетом прямо на голое тело. Прислонив
к стене свою берданку, он как раз в это время посыпал солью из тряпочки
янтарный кочан вареной шпонки, собираясь обедать. Стрельбицкий узнал его
именно по кожуху с обрезанными рукавами.
- Хлеб-соль! - сказал Стрельбицкий, опуская на землю сваю.
- Спасибо. Проходи! - сурово сказал сторож. - Останавливаться строго
воспрещается.
- Вы, часом, будете не Яковлев?
- Ну - Яковлев. А что надо?
- Кланяется вам Софья Петровна...
- Седайте, - сказал Яковлев, тотчас вытирая место рядом с собой полой
кожуха. - Пшонки не угодно?
Стрельбицкий сел.
- Не откажусь.
Яковлев разломил длинный упругий кочан, посолил и подал Стрельбицкому
лучшую, "молодую" половину:
- Кушайте, прошу вас.
Стрельбицкий проголодался. Он с удовольствием взялся за твердоватый
кочан, сгрызая зубами крепкие, как бы даже деревянные, но вместе с тем
сочные, сладковатые граненые зерна кукурузы. Половинка кочана, протянутая
ему на черной ладони, сказала Стрельбицкому гораздо больше, чем могла
сказать любая условная фраза. Некоторое время они молча жевали, как люди,
давным-давно знакомые друг с другом. Жгучее солнце стояло почти над головой,
и их слитая тень лежала на сияющей мостовой, резкая и густая, как разлитые
фиолетовые чернила.
- Так вы говорите, - кланяется Софья Петровна? - наконец сказал
Яковлев, бросая голубям огрызок своего кочана.
- Ага, - кивнул головой Стрельбицкий, все еще продолжая жевать.
- А я скорей всего ожидал, что Гавриил Семенович передает привет, тонко
прищурившись, заметил Яковлев.
- Это само собой, - ответил Стрельбицкий, строго посмотрев на
простодушное, сильно попорченное оспой синеглазое лицо старика.
- А вы сами кто будете? - сказал Яковлев. - Что-то мне ваша личность
как будто знакомая. Вы, случайно, не работали лет шесть до войны в исполкоме
нашего Воднотранспортного района?
- Это не важно, - сказал Стрельбицкий.
- Ну, так я вас знаю, - улыбнулся старик. - Сперва не признал, а теперь
вижу, что это действительно вы. Платон Иванович Стрельбицкий, верно?
Стрельбицкий нахмурился.
- Ничего, - добродушно продолжал Яковлев. - Это не имеет... Нехай это
будете не вы, товарищ Стрельбицкий! А мы вас уже давно поджидаем. Днями меня
вызывал один хороший человек к себе, в "Жорж", и попросил кое-что
подготовить для вас.
В это время в сопровождении офицера мимо прошел взвод румынских
солдат, - по-видимому, смена караулов. Стрельбицкий сделал движение
отодвинуться от Яковлева и вскочить, но старик потянул его за руку вниз:
- Сидите, сидите! Нехай себе проходят. Вы думаете, они что-нибудь
соображают?
Вяло и не в счет шаркая башмаками по мостовой, солдаты прошли мимо и
скрылись за углом.
- Ни черта они не соображают, - с презрением сказал Яковлев. - До тех
пор, конечно, пока мы им хорошенько не наступим на хвост, - тогда они станут
кое-что соображать. Завоеватели! - прибавил он и сердито плюнул. - Так
слухайте, - сказал старик, успокоившись, - наших людей тут работает до
двадцати человек. Я говорю, конечно, только за тех, которые находятся на
учете в организации товарища Черноиваненко и с кем у меня установлена прямая
связь. Видать, есть еще порядочно людей из других отрядов, но с ними связи
пока что не имеется. Ввиду того, что товарищ Черноиваненко нацеливает нас в
первую очередь на срыв перевозок, я передал людям боевой приказ, и они все
под разными предлогами постарались перевестись в артели грузчиков, а также
на перешивку железнодорожной колеи.
- Правильно, - сказал Стрельбицкий.
- Так что вы их всех можете найти либо на Нефтяном пирсе, где сейчас
аккурат идет перешивка колеи, либо где-нибудь среди грузчиков на Потаповском
или Андросовском молу. Там, по-моему, уже работают двое ваших. Одного я даже
лично знаю: Леонид Миронович Цимбал. А другой - вроде Серафим Иванович
Туляков, но не ручаюсь. Может быть, и не он. По всему видать, что товарищ
Черноиваненко таки крепко взялся за порт. Теперь дело должно пойти на полный
ход... А вы где устроились, Платон Иванович? Как я вижу по вашей свае - на
строительном участке по восстановлению оторочек Платоновского мола? Только
знаете, что я вам скажу? Вы туда напрасно подключились. Там дело идет своим
порядком. Крепко поставлено! - Яковлев округлил свои синие наивные глаза и
усмехнулся. - Не могу вам сказать, какая именно организация там работает,
потому что сам не знаю. Но думаю, что это непременно люди товарища
Дружинина. Я за ними уже наблюдаю десятый месяц, а они до сих пор топчутся
на одном месте. Нет, это не иначе как работа Дружинина! Такого красивого
саботажа я уже давно не видел. Это вам Лимонов посоветовал носить сваю?
- Кто это - Лимонов?
- А как же, их производитель работ - Лимонов. Толковый человек!
Понимает, что к чему. Для вас эта свая все равно как пропуск. Раз несете на
плече сваю, значит, идете по делу. Можете с ней ходить по всей территории вас
никто не остановит. Вы обратили внимание, какую он у себя на участке
устроил рационализацию? Как орудует, а? И главное, под самым носом у
капитании. Отчаянный мужичок! Никак все же не пойму, как он действует: от
Дружинина или сам по себе.
- Вы думаете? - спросил Стрельбицкий.
- Да, безусловно! Десять месяцев восстанавливают - и до сих пор
восстановили, дай бог, какие-нибудь пятнадцать погонных метров. Герой!
И Стрельбицкий вдруг совершенно ясно понял значение всех действий
шумного производителя работ: его грубых окриков, его "перекуров", его
стремительной беготни по фронту работ, наконец, выражения его красного,
потного лица - решительного до отчаяния и вместе с тем тайно испуганного,
как у человека, который бежит по узкой доске над пропастью, сам ужасаясь
своей дерзости.
III
- Теперь слушайте еще одну вещь, - сказал Яковлев, немного понизив
голос. - Сегодня ночью из Констанцы пришел ихний пароход "Фердинанд" с
боеприпасами для фронта. Ко мне утречком специально по этому поводу забегала
Марья Трофимовна Савицкая, машинистка из управления порта, - вы, наверное,
знаете, - тоже наш человек, состоит на учете у товарища Черноиваненко.
Пароход будет разгружаться у Потаповского мола, а потом пойдет в Карантинную
гавань на погрузку зерном. На разгрузке вряд ли можно что-нибудь сделать,
поскольку Марья Трофимовна узнала, что перегрузка боеприпасов с парохода в
вагоны будет производиться солдатами, а на погрузку зерна надо срочно
перебросить наших людей. Какие будут ваши приказания?
- Надо вызвать стрелочников с Потаповского мола. Кто у нас там на
учете? - быстро сказал Стрельбицкий.
- Там у нас всего один стрелочник, - старик Журбаенко. Я его уже вызвал
на семь вечера, он как раз в шесть сменяется.
- Хорошо. Я с ним поговорю. А сколько у нас на учете вагонных слесарей?
- Вагонных слесарей как раз хватает. Четыре человека - Макогонов,
Вербицкий, Ежов и Опанасенко.
- И все на учете?
- Все на учете: Макогонов и Ежов - через меня, а Вербицкий и
Опанасенко - через товарища Синичкина-Железного, это его кадры.
- А между собой они связаны?
- Связаны. Опять же через меня.
- Хорошо. Вызовите кого-нибудь из них после семи. Я дам задание. Когда
боеприпасы перегрузят в вагоны и сформируют состав, надо отметить несколько
вагонов как "больные". Не все, а именно несколько. Вагона два-три, не
больше, чтобы не было подозрений. Пусть их отцепят, а потом мы посмотрим...
Какие боеприпасы, Марья Трофимовна не говорила?
- Авиабомбы, винтовочные патроны, динамит.
Стрельбицкий наморщил лоб, вспоминая расположение железнодорожных путей
между Потаповским молом и Нефтяным пирсом, а затем сказал:
- Если удастся их загнать в тупик Нефтяной гавани, а потом отпустить
корень стрелки и направить в тупик маневренный паровоз на полном ходу, а тут
еще рядом нефть, бензин, - то ой-ой-ой!
- Да, это вещь! - подтвердил Яковлев.
- Это надо продумать. Так или иначе, вызовите ко мне кого-нибудь из
слесарей после семи. Я буду ночевать в порту.
- А чего же! Ночуют все, кому не лень. Особенно у кого утренняя смена.
Попросите Лимонова. Лимонов вам разрешит. У Лимонова глаза хорошо видят.
- Стало быть, действуйте! - сказал Стрельбицкий.
- Слушаюсь, - по-солдатски ответил Яковлев и встал.
- Главное, давайте стрелочника и слесаря... Ну, я пошел.
Стрельбицкий поправил мешок и взвалил на плечо сваю.
- Счастливо! - сказал Яковлев. - А я себе трошки еще посижу. Посторожу
награбленное имущество.
Он невесело улыбнулся своими по-детски синими глазами.
- Между прочим, что вы сторожите? - спросил Стрельбицкий.
- Хлеб. Пшеницу. Десять тысяч пудов краденой украинской пшеницы. Я ее
добре охраняю, только бог дождика не дает.
- А что?
- А то, что у меня специально забиты все водосточные трубы, так что
вода, вместо того чтобы литься с крыши на двор, льется через крышу внутрь
сарая, на краденую пшеницу, - сказал Яковлев с такой злобой, что на глазах у
него даже выступили слезы, и он вытер их полой своего нищенского кожуха. Уже,
наверное, все зерно сгнило. Охраняю на совесть. - И, заметив, что
Стрельбицкий покосился на бочку с белым морским песком, стоящую у стены
пакгауза, прибавил: - Вы думаете, это песочек от зажигалок? Может быть, и
так. Только ко мне за этим песочком каждый день приходят добрые люди - по
три, по четыре человека, - чтобы всегда его иметь при себе в кармане на
случай, если захочется немножко подсыпать в буксу. Выдающийся песочек!
Манка. От него буксы горят, как свечки. Может быть, захватите на всякий
случай?
И, на всякий случай насыпав в карманы выдающегося песочка, Стрельбицкий
пошел назад, на свой строительный участок, где, размахивая накладными и
квитанциями, носился производитель Лимонов, крича страшным голосом:
- К чертовой матери с такой работой! Саботажники! Лодыри! Большевики!
IV
В соответствии со своим характером Леонид Цимбал действовал без заранее
обдуманного плана, по внезапному вдохновению.
- Слушайте, домнуле, я, конечно, очень извиняюсь... - сказал он,
подходя вразвалку к транспортному агенту, который бегающими глазами следил
за разгрузкой трамвайных рельсов и столбов, привезенных на грузовиках из
города в порт.
Это был помятый господин в капитанской фуражке блином, с беспорядочной
бородой, в кривом старомодном пенсне на мокром носу, в белых пропотевших
туфлях, - по-видимому, бывший одессит, может быть, даже какой-нибудь
домовладелец, бежавший после революции в Бессарабию и теперь, как знаток
русской жизни, выпросивший себе в губернаторстве Транснистрия местечко
агента секции эксплуатации одесского порта. На его старом желчном лице
резкими чертами было написано неистребимое чувство оскорбленного достоинства
двадцатипятилетней давности. Леонид Цимбал подошел к нему сбоку. Внезапно
увидев перед собой матросскую тельняшку, согнутые руки с могучими бицепсами,
сверкающее лицо, покрытое горячим потом, агент инстинктивно отшатнулся и
даже слегка закрылся рукой, как бы опасаясь, что ему сейчас дадут в ухо. Но,
заметив, что подошедший грузчик был Кухаренко (под этой фамилией нанялся в
порт Леонид Цимбал), агент успокоился и, сделав вид, что поправляет пенсне,
вопросительно посмотрел на Леню.
- Имею до вас пару слов, - таинственно сказал Леонид Цимбал и, с
почтительной ловкостью подхватив транспортного агента под локоть, осторожно,
хотя и довольно настойчиво повел его за угол пакгауза.
Это могло показаться слишком большой вольностью со стороны простого
грузчика по отношению к своему начальнику. Но, во-первых, это вполне
соответствовало базарным нравам, царившим в порту во время оккупации.
Во-вторых, Леонид Цимбал, строго говоря, не был простым грузчиком: он успел
уже сделать, карьеру, выдвинуться и стать грузчиком выдающимся, а также
создать себе репутацию человека "частной инициативы", что всячески
поощрялось румынскими властями. Едва он попал на территорию порта и
осмотрелся, как тотчас понял, что все работы здесь производятся в основном
из-под палки, людьми случайными, неопытными, частью мобилизованными через
полицию, частью принужденными добровольно искать черной работы, чтобы не
умереть с голоду, частью небольшой группой военнопленных - людей, высохших
от постоянного недоедания, больных, оборванных, бессильных, которые ничего
делать не могли, а только ходили гуськом туда и назад под конвоем одного или
двух черных, небритых румынских солдат в расстегнутых мундирах. Никакой
организации портовых работ не было, если не считать того, что все рабочие
были кое-как разбиты на артели.
Эти артели то и дело перегонялись с места на место, от одного хозяина к
другому. А хозяев в порту оказалось множество. Было румынское управление
порта и его секция эксплуатации, был представитель немецкого военного
командования, был уполномоченный румынской армии по транспорту, были
доверенные лица различных торгово-промышленных фирм, заводов, предприятий,
наконец, множество комиссионеров и государственных чиновников. Все они были
заинтересованы в скорейшем вывозе награбленного советского имущества. Была,
кроме того, так называемая "водолазная секция", которая занималась подъемом
с морского дна затопленных во время эвакуации катеров, автомобилей и других
ценных предметов. Вся эта вытащенная со дна моря рухлядь тут же, в порту,
продавалась любителям легкой наживы, нахлынувшим, как саранча, из Румынии, и
поспешно грузилась на поезда и пароходы. А так как почти все портовые
механизмы бездействовали и работы производились примитивно, вручную, то на
рабочую силу, в особенности на хороших грузчиков, был очень большой спрос.
Их буквально рвали на части, переманивали и перекупали друг у друга.
Артели грузчиков сделались предметом борьбы между ведомствами,
управлениями и отдельными грузоотправителями-спекулянтами. Разумеется, при
этом весьма широко процветали взятки. Все это в очень слабой степени
напоминало работу громадного, первоклассного порта, каковым всегда считалась
Одесса, а, скорее всего, походило на какую-то странную барахолку. Леонид
Цимбал сразу сообразил, что подобную обстановку с успехом можно использовать
для выполнения боевой задачи, поставленной перед ним Стрельбицким.
Цимбал решил выдвинуться и для начала зарекомендовал себя как опытный,
высококвалифицированный грузчик. Для него это было нетрудно. Природа не
обидела его здоровьем и силой. Он неутомимо таскал на спине восьмипудовые
ящики, вместе с Туляковым и Свиридовым катал товарные вагоны, упираясь
головой и могучими руками в стенку, легко ворочал, подложив лом, громадные
тюки и кипы. Причем все это он делал скоро, весело, сверкая воспламененным
лицом, по которому струился жаркий пот, и беспрерывно острил, отпуская во
все стороны шутки-прибаутки, иногда весьма двусмысленного свойства. Он
настолько резко отличался от всех остальных грузчиков - медлительных,
слабосильных, угрюмых, - что его сразу заметили.
Мелкое портовое начальство не только благоволило к Цимбалу, но даже
несколько перед ним заискивало, так как все же он был до известной степени
источником его заработка: оно получало от грузоотправителей взятки за то,
что направляло к ним эту выгодную, работоспособную артель, в которой, кроме
самого Цимбала, работали также Туляков и Свиридов - люди тоже физически
сильные, старательные.
Очень скоро Цимбал-Кухаренко сделался старостой и понемногу перетянул к
себе из других артелей тех грузчиков, о которых знал, что они состоят на
учете у Черноиваненко. В этом ему сильно помогала старенькая, незаметная,
необыкновенно работоспособная машинистка из управления порта Марья
Трофимовна Савицкая, печатавшая артельные списки портовых рабочих и
незаметно, по приказу Стрельбицкого, переставлявшая при этом фамилии
грузчиков. Таким образом, артель Цимбала в значительной части состояла из
своих людей.
Продолжая бодро развивать "частную инициативу", Леонид Цимбал
организовал свое хозяйство по всем правилам дореволюционных артелей. Даже
завел собственную стряпуху. На роль этой традиционной артельной стряпухи - с
помощью той же Савицкой - в список зачислили Лидию Ивановну, которая до
этого работала в качестве портовой уборщицы. Она имела право свободного
выхода в город на базар, что облегчало связь с катакомбами.
Одновременно с этим Леонид Цимбал пользовался всяким удобным случаем,
чтобы "создать невыносимые условия для врага". Он ни на минуту не забывал
этого главного закона своей жизни. Пользуясь репутацией человека "частной
инициативы", преданного оккупационным властям, Леонид Цимбал, а также и
прочие грузчики его образцовой артели могли довольно свободно передвигаться
по территории порта, беспрепятственно ходить по железнодорожным путям и
между составами. Это давало им возможность при всяком удобном случае
наносить ущерб транспорту. Они незаметно разбрасывали железные колючки:
обрезали в товарных составах тормозные шланги; проделывали в полу вагонов
дырки, так что по дороге постепенно высыпалось все зерно; разбрасывали и
расклеивали на стенах пакгаузов сводки Совинформбюро и листовки, обращенные
к портовым рабочим, которые приносила из катакомб Лидия Ивановна в корзине,
под мешочками крупы и под помидорами.
Постоянно то там, то здесь на территории порта можно было видеть
поднятый на домкрате грузовик и замученного шофера, который вот уже третий
раз за день принужден был менять баллон, проколотый железной колючкой,
неизвестно откуда взявшейся. Постоянно слышались тревожные свистки
сцепщиков, обнаруживших обрезанные шланги. Иногда, без всякой видимой
причины, сходили с рельсов маневровые паровозы, на многие часы останавливая
железнодорожное движение в порту. То и дело горели буксы. Грузы завозились
не туда, куда следовало, разгружались, потом опять нагружались,
перегружались... Агенты сигуранцы и капитании сбились с ног, слоняясь по
путям и обыскивая все закоулки огромного порта. Но все было тщетно.
Действовали люди хорошо организованные, опытные.
А тем временем Леонид Цимбал - человек "частной инициативы", - сверкая
неистовыми глазами, продолжал вдохновенно выслуживаться перед румынским
начальством и делать карьеру. Он дошел до того, что стал в обеденный перерыв
устраивать коллективные чтения местных румынских газет, выходивших на
русском языке. В глазах властей он стал чем-то вроде добровольного
пропагандиста идей "нового порядка" в Транснистрии. Впрочем, его пропаганда
носила весьма двусмысленный характер.
Читая с преувеличенным пафосом победные реляции ставки фюрера, Леонид
Цимбал так подвывал, так играл своим подвижным лицом, по которому с
поразительной быстротой пробегали все оттенки самодовольной глупости и
тупого высокомерия, что немецкая сводка как-то незаметно п
...Закладка в соц.сетях
