Жанр: Электронное издание
kataev1
...ман. К другому - привязана веревка.
Машина уткнулась в очень высокую железнодорожную насыпь и косо
остановилась. Мы тотчас выскочили из машины в разные стороны. Мы сделали это
с такой быстротой, будто хотели опередить кого-то, действующего еще быстрее
нас. Низко над балкой, по которой мы только что промчались, прыгая и виляя
между обломками камней, появился густой комок отвратительно грязного дыма.
Потом в небе выскочило еще несколько таких же тошнотворно мрачных дымков. По
балке хлестнуло шрапнелью. Вода в ручье покрылась белыми пузырями. Но нас
уже на балке не было. Мы стояли, прижавшись к входу в трубу туннеля,
облицованного снаружи плитами дикого камня. В туннеле должно было находиться
боевое охранение: два станковых пулемета и расчет противотанкового ружья.
Три солдата входили в трубу туннеля по лодыжку в воде, таща ящики с
патронами. Они старались держаться как можно ближе к стене. Но это было
почти невозможно. Туннель был набит людьми, животными, домашними вещами и
мешками с продуктами. Оказалось, что сюда сбежалась целая деревня, спасаясь
от авиации. Невдалеке, над лощиной, догорали избы. Несколько коров уже было
убито пулями, которые изредка с визгом влетали в туннель. Туши животных
лежали в туннеле поперек ручья и мешали ходить пулеметчикам. Обезумевшие
старухи стояли молчаливо и неподвижно, держась руками за мешки с мукой,
сложенные на сундуки. Виднелось несколько деревянных кроватей, цинковое
корыто, матрас. В темноте зеркально-резко блестел круглый выход из туннеля,
на треть забаррикадированный камнями. Черная масса людей стояла неподвижно,
прижавшись спиной к стенам. По камню стен струилась вода. По ту сторону
очень крутой и очень высокой железнодорожной насыпи во ржи сидели немцы.
Между нами и немцами было семьдесят пять метров. По опасному дефиле лощины,
вдоль ручья, один за другим, согнувшись, бежали солдаты моторизованной
пехоты, вызванной генералом по радио из резерва. Они старались как можно
скорее добежать до входа в туннель. Увидев, что туннель забит, они в
нерешительности расходились вправо и влево вдоль насыпи и останавливались.
Вскоре их накопилась целая рота с ручными пулеметами, противотанковыми
ружьями, автоматами. Они сидели, лежали или стояли, прислонясь к косой стене
насыпи. В пятнистых плащ-палатках и в маскировочных сетях с пучками травы,
накинутых на пасмурные шлемы, они почти сливались с землею насыпи. Они были
похожи на рыбаков, покрытых тиной. По ту сторону насыпи во ржи сидели немцы.
Рожь была высокая, плотная, частая. Она не просматривалась. Немцев было не
много, но их не было видно. Несколько невидимых немецких снайперов, не
торопясь, стреляли по каждому человеку, который показывался над
железнодорожным полотном. Немецкие мины перелетали через насыпь и
разрывались на склонах лощины. Но возле туннеля было мертвое пространство.
Мы стояли в этом мертвом пространстве. Здесь, на маленьком пятачке, уже
скопилось человек полтораста солдат и офицеров, готовых к атаке. Две
санитарки, прибежавшие с ротой моторизованной пехоты, стояли с сумками у
входа в трубу туннеля, прислонившись спиной к каменной облицовке.
Создавалось такое впечатление, что никто ничего не делает и никакого боя
вокруг нет. Между тем пули не переставая взвизгивали и щелкали по щебню, и
отбитые камешки рикошетом вылетали из туннеля.
Генерал отошел подальше и стал подниматься по железнодорожной насыпи.
Он поднимался с напряжением, упираясь руками в колено. Его ноги все время
скользили, срывались. Трава была сырая и скользкая. Из-под каблуков
скатывались вниз камешки. Он подымался косо, по диагонали. За ним следовал
адъютант. Когда они добрались до железнодорожного полотна, они легли,
стараясь, чтобы их головы не возвышались над рельсами. Генерал осторожно
выставил над рельсами свой небольшой перископ. Адъютант разложил возле
генерала карту. Они стали, не торопясь, ориентировать карту на местности,
делая на ней отметки карандашом. В некоторых местах вверх по насыпи косо
карабкались солдаты с автоматами на шее. Добравшись до железнодорожного
полотна, они некоторое время лежали плашмя, спрятав головы, а потом быстро
вскакивали и, согнувшись, кидались через рельсы и скрывались. Очевидно, они
скатывались по ту сторону и где-то там накоплялись. В это время немецкие
пули начали визжать особенно часто, и особенно часто разрывались на склонах
лощины немецкие мины, раскидывая вокруг себя пучки вырванной травы и земли.
Один солдат задержался наверху дольше других, а потом стал спускаться
обратно. Он подошел к девушкам-санитаркам, держа перед собой вытянутую руку.
Это был высокий, молодой, красивый парень со шлемом на затылке. Ремешок
шлема крепко стягивал квадратный подбородок. Плащ-палатка была откинута за
спину. Она грубо шуршала. Он протянул девушке дрожащую руку с ярко
окровавленным пальцем. Палец был перебит пулей. С него капала кровь. Девушка
полезла в сумку и быстро забинтовала ему руку. Он не уходил.
- Ну, чего ж ты стоишь? - сказала она. - Все!
Он осторожно обнял ее забинтованной рукой за плечи и заглянул ей в
глаза.
- Галя, - сказал он ласковым голосом с глубокими басовыми оттенками
очень молодого мужчины.
Очевидно, они были хорошо знакомы, а может быть, и любили друг друга.
- Ну, - сказала она, подымая к нему свое широкое, курносое лицо с
зеркальными глазами.
- Галичка, я тебя очень прошу, будь товарищем, дай пару индивидуальных
пакетов. Я свои истратил на Сергея.
- Никак не могу. У меня у самой всего шесть штук в сумке осталось.
- Дай, золото, чтоб мне потом не пришлось зря ползать взад-назад! По
нашей дружбе.
- Ну, посуди сам, как же тебе могу дать, когда у меня у самой шесть?
- А ты дай два.
- Как же! Тебе два. Другому два. Потом еще кто-нибудь увидит, что я
тебе даю, и себе потребует.
- Никто не увидит, - прошептал он ей на ухо.
Она жарко покраснела и быстро сунула ему в руку два индивидуальных
пакета.
- Только никому не говори. И - ша! Все. Иди.
Она воровато оглянулась, и вдруг лицо ее вспыхнуло еще жарче. Рядом с
ней стоял другой солдат с протянутой рукой. У него было унылое и вместе с
тем лукавое лицо и нос, запачканный землей.
- А мне?
- Ну, так я и знала. Одному дай. Другому дай. А я с чем останусь? Мне
людей надо перевязывать. Иди себе.
Но он продолжал стоять с неподвижно протянутой рукой. Она плюнула и
положила ему в руку индивидуальный пакет.
- И чтоб я вас здесь больше не видела. Ну? Кому я говорю? Идите,
воюйте. Нечего здесь...
Они подтолкнули друг друга локтями, подмигнули и пошли, грубо шурша
плащ-палатками, в туннель, шлепая по воде сапогами. Высоко над головой, в
голубом просвете, меж трех тяжелых движущихся облаков, показался маленький
немецкий корректировщик. Он неторопливо кружился, делая восьмерки. Потом он
улетел. Все замерли, ожидая артиллерийского налета. Общее душевное
напряжение дошло до предела. Клава озабоченно посмотрела вверх, потом в
направлении противника. Она вытерла рукавом пальто пот, выступивший у нее на
лбу. На ее худых щеках заиграл легкий румянец. Она села на землю,
прислонившись к колесу "виллиса". Все звуки, которые слышались вокруг, легкое
чирикание пуль, тоненькое посвистывание мин, отдаленный грохот
бомбовых ударов, автоматные очереди, рев коров, - все эти звуки как бы
отошли на задний план, как бы вышли из зоны нашего внимания, очистив место
тишине, на фоне которой мы должны были уловить зловещее дуновение издали
приближающеюся первого немецкого снаряда. Но в это время вдруг разразилась
короткая июльская гроза. Все окуталось темным и душным дымом ливня.
Предметы, люди и формы местности потеряли очертания - стали дымчато-серыми.
Стеклянные иглы ливня косо пробежали по колено в ручье, заставляя его кипеть
и дымиться. С пироксилиновым треском на голову посыпались сухие ящики грома.
При сернисто-едком блеске молнии мы увидели, как генерал и адъютант вскочили
на ноги, перемахнули через рельсы и скрылись по ту сторону насыпи. Вслед за
ними на ту сторону стала быстро перебираться и наша моторизованная пехота.
- Ох, батюшки, - сказала Клава, прижав руки к сердцу.
Она вскочила и побежала в трубу туннеля. Через минуту она вышла оттуда,
гоня перед собой корову. Корова бежала тяжелой, неуклюжей рысью, и ливень
вдребезги разбивался об ее сразу потемневшую шкуру. Клава бежала за коровой,
придерживая у подбородка накинутое на голову пальто. Ее узкие губы были
яростно сжаты. На лицо падали мокрые пряди волос. Она шлепала кирзовыми
сапогами по бурному ручью. За ней две суетливые старухи с белыми от ужаса
глазами тащили из трубы туннеля сундук.
- Ну, что же вы? - крикнула Клава, пробегая мимо меня, и сердито
дернула плечом.
Я понял и побежал в туннель. Пока все вокруг было окутано темным дымом
обложного ливня, следовало эвакуировать туннель. Я схватил за повод двух
лошадей, жавшихся к стене, и выбежал вместе с ними из туннеля. Люди сразу
поняли, что от них требуется. Я никак не предполагал, что в туннеле может
поместиться столько народу. Только они все бросились бежать, гоня перед
собой скотину и таща свои мешки и пожитки. Оказалось, что у них есть и
тележки. Они выкатывали на тележках сундуки, жестяные корыта, кровати,
матрасы. Они крестились при каждом ударе грома, и при вспышках молнии у баб
на руках блестели серебряные обручальные кольца. Толпа пробежала по лощине и
скрылась в глубине за поворотом. Ливень продолжался, но теперь в его душную
среду, как из распахнутых ворот, ворвался очищенный грозой сильный, свежий и
роскошный запах на сотни километров цветущей гречихи, поспевшей ржи,
ромашки, чернозема, укропа. И две девушки-санитарки, с наслаждением
подставив головы под ливень, мыли волосы дождевой водой, которая щедро
лилась на них с неба. Они мыли волосы мылом. Мыльная пена, взбитая на
кудрявых волосах, текла по веселым, раскрасневшимся лицам. Они выжимали
волосы, полоскали их, снова мылили и снова полоскали под теплыми потоками
июльского ливня. Они были очень рады, что им так хорошо удалось
воспользоваться случаем помыть голову. Они мыли друг другу волосы, и я
слышал, как они между собой разговаривали, перебивая друг друга и хохоча.
- Покрепче, Галичка, покрепче, - говорила одна, - не стесняйся. Дери,
отдирай.
- Я и так деру изо всех сил.
- А ну-ка еще намыль.
- Я и так мылю.
- Мыль, не жалей. По крайней мере, будем наконец с чистыми волосами.
- Ух, какая мягкая водичка!
- Красота!
Они мыли друг другу головы земляничным мылом, и вокруг них стоял
благоухающий запах теплой и свежей земляники, который смешивался с горьким,
медовым запахом гречихи.
- Катя, ты уже себе платье в военторге по ордеру взяла?
- Взяла.
- А я еще не успела. Хорошее платье?
- Ничего себе. Голубенькое, вискозное. Очень приличное.
- Надо сбегать, а то расхватают.
- А ты не зевай.
Мыльная пена падала в ручей, и ее уносило течением в трубу туннеля.
В это время с насыпи, сгорбившись, сбежал генерал, скользя и
разъезжаясь сапогами по мокрой траве. Он перепрыгнул через ручей и протянул
мне какой-то ярко-красный, глянцевитый предмет, похожий на печень.
- Возьмите, - быстро сказал он.
- Что это?
- Пистолет, который я приказал для вас достать лейтенанту.
И он сунул мне в руку маленький пистолет в кобуре, сплошь залитой
кровью.
- С убитого немца? - спросил я.
- Нет. Это пистолет лейтенанта.
- Что случилось? - закричала Клава, подбегая к нам.
- Ничего не случилось, - сказал генерал сумрачно.
Он некоторое время молчал. Дождь стекал по его черному от копоти лицу.
Он снял фуражку и вытер серую голову платком. Потом он надел фуражку.
- Лейтенант убит, - сказал он.
Клава всплеснула руками.
- Возьмите, - сказал генерал решительно. - Выполощите кобуру в ручье, а
свой "бреветтато" выкиньте.
Я некоторое время стоял, не зная, что делать, и держал перед собой
окровавленную кобуру с пистолетом лейтенанта. Все это было, как во сне.
Потом я вынул из кобуры маленький, ладный, чистенький, хорошо смазанный
маузер и выполоскал кобуру в ручье.
Дождь прекратился так же внезапно, как начался. Выглянуло очень горячее
и очень резкое солнце. Сразу стало жарко. От вымокших солдат валил пар. Из
туннеля, согнувшись, вышел маленький офицер в плащ-палатке. Это был командир
батальона моторизованной пехоты. Ему было жарко. С плащ-палатки текла вода,
и плащ-палатка дымилась на солнце. Жаркие, зеркальные отражения уже низкого
солнца били в глаза из ручья и луж. Маленький офицер в грязных сапогах с
автоматом на шее подошел к генералу и остановился, ожидая приказаний. Из-под
его шлема по вискам струился мутный пот.
- Ну? - сказал генерал, хмурясь. - Выбили?
- Никак нет. Невозможно подойти. Они сидят во ржи. Их не видно. А они
стреляют на выбор.
Генерал еще больше нахмурился. Он послюнил указательный палец и поднял
его вверх, желая определить направление ветра. Генерал был весь мокрый. Его
комбинезон почернел. От спины шел пар.
- Подожгите рожь! - резко сказал он.
- Пробовал. Не горит. Сырая.
- Сырая! - сказал генерал раздраженно.
Он некоторое время всматривался в лицо командира батальона, который
стоял перед ним навытяжку с автоматом на шее, в темной от дождя
плащ-палатке, дымящейся на жарком, сухом солнце. Потом генерал вынул из
большого нагрудного кармана свернутую, как салфетка, карту и показал
карандашом рубеж, который должен был занять батальон, выбив немцев из ржи
перед виадуком. У командира батальона был насморк. Он несколько раз
судорожно потянул носом. У него были утомленные глаза, окруженные сетью
суховатых морщин, и маленькие подстриженные усики.
- Пошлите за телом лейтенанта грузовик, - сказал генерал.
- Слушаюсь, - сказал командир батальона.
Генерал стоял, сильно жмурясь от солнца.
- А бензином вы не пробовали? - вдруг спросил он и снова стал
всматриваться в серое лицо командира батальона.
- Бензином не пробовал.
- Напрасно. Идите. Подожгите. Я вам обещаю орден Отечественной войны
первой степени. Я вам его надену на грудь лично на поле боя. Вы знаете, что
я держу свое слово. До свидания, желаю успеха. Действуйте. Не забудьте
грузовик.
Генерал протянул командиру батальона руку. Командир козырнул и скрылся
в туннеле. Через несколько минут к виадуку, подпрыгивая, примчался грузовик,
из которого на землю сбросили четыре железные бочки. Их тотчас вкатили в
туннель. Я выбросил "бреветтато" в ручей и надел на пояс пистолет
лейтенанта, такой же ладный, маленький и надежный, каким был и его хозяин.
По ту сторону железнодорожной насыпи дружно застучали пулеметы и послышалось
несколько взрывов ручных гранат. Мы заглянули в туннель и, как в подзорную
трубу, увидели стену помятой, поломанной ржи, по кромке которой бушевали
красно-черные языки пламени. Ветер гнал огонь на немцев. Огонь с чудовищной
быстротой пожирал рожь. В клубах черного, серого, белого дыма метались с
поднятыми руками серо-зеленые фигурки немцев. Мы услышали звук сотен
голосов, нестройно закричавших "ура", и все смешалось в дыму и пламени.
- Поехали, - сказал генерал, пряча в нагрудный карман карту и сверток с
орденами лейтенанта.
Мы сели в "виллис" и помчались. Теперь машину вел сам генерал. Рядом с
ним, кутаясь в пальто, пристроилась Клава. Шофер сел рядом со мной, а рядом
с шофером сел незнакомый мне лейтенант, которому генерал велел ехать с нами,
так что опять сидеть было неудобно. Генерал вел машину с отчаянной
скоростью. Опять приходилось изо всех сил держаться за борта машины. Нас
опять валило и стукало друг о друга. Мы сидели со стиснутыми зубами. Когда
мы приехали к тому месту, откуда выехали, как это ни странно, был уже вечер
и в небе стояла бледная, мутноватая луна. Но она еще не отбрасывала теней.
Генерал резко остановил машину возле своей палатки. Миска с гусятиной стояла
на своем месте, но вокруг нее земля была разворочена авиабомбами. Оказалось,
что, пока мы были в отлучке, на штаб корпуса дважды налетала немецкая
авиация. К счастью, потерь не было. Миска гусятины была вся засыпана черной,
рыхлой землей.
- Клава, - сказал генерал, когда мы выскочили из машины. - У нас
что-нибудь есть?
- Нету, - сказала Клава.
- А сосиски?
- Сосиски есть.
- Так дай же нам, ей-богу, хоть сосисок.
Она ушла в палатку и вернулась с банкой американских сосисок, которые
уже давно всем осточертели. Она стала открывать жестянку немецким тесаком.
Пока она открывала жестянку, генерал стряхивал с дивизионной газеты землю.
Несколько штабных девушек подбежали ко мне.
- Вы там были? Это правда? Неужели?
Я показал им пистолет лейтенанта с кобурой, пробитой пулей. Они
обернулись. Я увидел девушку-радистку, которая стояла в отдалении,
худенькая, стройная, в острой пилотке, из-под которой на очень белую щеку
падала волнистая прядь каштановых волос. Она некоторое время стояла молча,
потом так же молча повернулась и, сгорбившись, ушла.
Генерал вынул зубами пробку и налил немного водки в кружку. Он
задумался, а потом одним духом, не закусывая, выпил.
- Ты, Клавдия, не расстраивайся, - сказал он мягко, поймав девушку за
руку и стиснув ее пальцы своей темной крепкой рукой.
Она вытерла рукавом лицо.
Мимо нас один за другим ползли, переваливаясь, танки, торопясь до
наступления темноты перейти речку через мост, который беспрепятственно
заканчивали саперы.
1946
НОВОГОДНИЙ РАССКАЗ
...Тогда я выскочил из ниши и быстро повернул за угол. Они меня не
заметили, хотя прошли в двух шагах. Я даже почувствовал их запах, очень
типичный запах румынской казармы и какого-то жира, вероятно, ворвани,
которым они обычно смазывают свои сапоги зимой. Кажется, они считали, что
ворвань предохраняет от холода или что-то в этом роде. Я ненавидел этот
запах, который меня преследовал всюду. Меня от него тошнило. Было градусов
пятнадцать ниже нуля при сильном норд-осте. Но я не чувствовал холода. Меня
прошиб горячий пот. Сердце колотилось.
По роду своей службы и по своей человеческой природе я не трус. Но меня
ужасала мысль опять попасть к ним в руки, после того как я так здорово от
них ушел. Это было бы просто глупо. У меня была надежная явка. Она
находилась в противоположном конце города. Там я мог отсидеться. Мне нужно
было пересечь город. Я решил идти напролом через центр. Инстинкт и опыт
подсказывали мне, что это самое безопасное. Риск, правда, был громадный. Но
вы сами понимаете, что в нашем деле без риска не обойдешься. Нужно только
иметь крепкие нервы. Нервы у меня были крепкие. Расчет состоял в том, что
человек, который совершенно открыто идет ночью по городу, объявленному на
осадном положении, меньше всего может возбудить подозрение. Раз человек идет
так открыто и так спокойно, значит, он "имеет право". Я знал по опыту, что
патрули редко останавливают такого человека.
Я шел четким, военным шагом. Эхо шагов громко отражалось, как бы
отскакивало от черных фасадов, почти сливавшихся со звездным небом, по
которому со свистом проносился ледяной норд-ост. Внешне я очень подходил для
роли человека, который "имеет право". На мне был короткий романовский
полушубок, крепко подпоясанный широким ремнем, кубанка и почти новые
румынские офицерские сапоги. Всего этого, конечно, нельзя было рассмотреть в
темноте, но при слабо льющемся свете звезд мой силуэт должен был внушать
полное доверие любому патрулю. Мне не хватало шпор, и я возмещал их
отсутствие громкими четкими звуками строевого шага. Каждый шаг причинял мне
адскую боль, так как чужие сапоги были не совсем ладно скроены и грубый шов
между голенищами и головкой до такой степени натер подъем правой ноги, что я
готов был кричать. Мне казалось, что мясо на ноге протерто до кости. Иногда
мне хотелось плюнуть на все, сесть на тротуар и снять сапог. О, какое бы это
было блаженство! Мне приходилось собирать всю свою волю, чтобы заставить
себя идти дальше. И я шел, шел. Я даже не мог позволить себе роскошь идти
медленно, ступая не на всю подошву больной ноги, а лишь на носок. Тогда бы у
меня была жалкая, хромающая походка, и я бы уже не был человеком, "имеющим
право".
Кроме того, когда я выпрыгнул из грузовика, перескочил через
кладбищенскую ограду и потом бежал, виляя, между крестов и памятников, по
мне открыли пальбу, и одна пуля зацепила левую руку немного пониже плеча.
Тогда я не обратил на это внимания и почти не почувствовал боли. Я тогда
почувствовал лишь небольшой удар и ожог. Но теперь плечо начинало сильно
болеть. Оно опухло, горело, сочилось. Весь рукав сорочки был мокрым. И мне
уже трудно было размахивать рукой на ходу. Я заложил ее за пояс. Кроме того,
я несколько дней не ел, не умывался, не брился, не раздевался. Это все
создавало во мне тягостное ощущение физической нечистоплотности и
подавленности, с которыми я боролся, собирая все свои душевные силы.
Вероятно, у меня начинался жар, так как в голове мутно шумело, и я
почувствовал повыше ключицы быстрое стрекотание пульса. Наступил момент,
когда мне стало так плохо, что я готов был забраться в развалины первого
попавшегося дома, лечь среди скрученных железных балок и кусков известняка и
уткнуться лицом в битое стекло, так нежно и так соблазнительно мерцавшее при
голубом свете звезд. Но в тот же миг я заставил себя еще тверже ударить
подошвой в тротуар и в такт шагов громко, на всю улицу засвистел мотив из
оперетты "Граф Люксембург", совершенно не отвечавший моим вкусам, но в
высшей степени свойственный тому человеку, в которого я превратился в эту
ледяную, смертельно опасную полночь. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне
кажется совершенно невероятным, каким образом мне удалось пройти почти через
весь город и ни разу не быть остановленным ни одним патрулем. А этих
патрулей на моем пути попадалось, по крайней мере, три, и ни один не
задержал меня. Я прошел мимо них, стуча сапогами и свистя из "Графа
Люксембурга", так легко и просто, как будто бы на мне была шапка-невидимка.
Одна мысль, одно чувство владело мною: сознание ответственности перед
родиной, которая доверила мне жизнь нескольких десятков своих лучших,
храбрейших сынов - членов моей подпольной организации, - связь с Москвой,
адреса, явки, - одним словом, все то, что помогало победе, в особенности
сейчас, в дни решительного перелома на всех фронтах. Минутами я даже
переставал чувствовать тяжесть своего измученного тела, переставал
чувствовать боль, и меня как бы весло на крыльях сквозь развалины этого
страшного мертвого города, иногда встававшие на моем пути, как беспорядочное
скопление черных декораций, осыпанных воспаленными звездами.
Я помню громадный сквер в центре города. Тонкие деревья, согнутые в
дугу, дрожали от норд-оста. Помню широкую асфальтовую дорожку, проложенную
по диагонали через этот сквер, помню высокий черный памятник Воронцову в
плаще, седом от инея. Узкая фигура Воронцова, как бы слабо начертанная мелом
на фоне звездного неба, проплыла мимо меня в воздухе, как прозрачный
призрак. Я прошел по диагонали через весь сквер и снова стал переходить из
улицы в улицу. В тех местах, где были разрушенные дома, становилось немного
светлее. Светлее было и на перекрестках. Там было больше звезд.
Я подходил к какому-то перекрестку, когда увидел перед собой на углу
две человеческие фигуры. Они как раз в ту минуту закуривали. Маленький
огонек зажигалки среди кромешной тьмы показался мне большим, как костер. При
его свете я хорошо рассмотрел этих двух. Я сразу понял, кто это такие. Это,
несомненно, были два агента, совершающие свой тайный ночной обход. Они
всегда ходят попарно. На перекрестке они разделяются: один идет по одной
улице, другой - по другой. Таким образом, они обходят квартал и снова
встречаются на перекрестке. Человек, попавшийся на их пути, никуда не может
уйти от них, если бы даже он и повернул назад. Они обменялись несколькими
словами и разошлись. Один свернул за угол, а другой пошел прямо на меня. Я
уже слышал стук его сапог и запах ворвани. Его силуэт по очереди закрывал
выбеленные стволы акаций. Несомненно, он тоже видел меня. Встреча была
неизбежна. Переходить на другую сторону улицы не стоило: он все равно
остановил бы меня. А у меня не было никакого оружия. Ах, если бы у меня был
хотя бы простой перочинный нож! Сейчас он подойдет ко мне вплотную, осветит
фонариком и потребует ночной пропуск. Тогда я сделал единственное, что мог
сделать. Не меняя шага и продолжая свистеть из "Графа Люксембурга", я круто
повернул и подошел к первым попавшимся воротам.
Я попытался открыть их, но они были заперты. Тогда я взялся за толстую
проволоку звонка и несколько раз дернул за нее. Проволока зашуршала,
завизжала, раскачивая где-то в глубине двора колокольчик, и через несколько
мгновений колокольчик раскачался и зазвенел. Я никогда не забуду резкий,
неровный звук этого медного, валдайского колокольчика. В мертвой тишине
мертвого города он показался мне громким, как набат. Я еще раз нетерпеливо
дернул за проволоку, и в эту минуту меня осветили фонариком.
- Документы, - негромко сказал
...Закладка в соц.сетях
