Жанр: Электронное издание
kataev1
...зоватая
заря. Она была такая холодная, что от ее розового цвета сводило челюсти, как
от оскомины. На улице показалось несколько прохожих. Они шли в одном
направлении. Почти все несли с собой вещи. Некоторые везли вещи, толкая
перед собой тележки, или тащили за собой нагруженные салазки, которые
царапали полозьями голую мостовую.
В это утро со всех концов города медленно тащились в одном направлении,
как муравьи, люди с ношей. Это были евреи, которые направлялись в гетто.
Гетто было устроено на Пересыпи, в той скучной, низменной части города, где
на уровне моря стояли обгоревшие нефтяные цистерны, похожие на палатки
бродячих цирков. Несколько грязных кварталов окружили двумя рядами ржавой
колючей проволоки и оставили один вход, как в мышеловку. Евреи шли по
улицам, спускавшимся на Пересыпь. Они шли под железнодорожными мостами. Они
скользили по обледеневшим тротуарам. Среди них попадались старики, которые
не могли идти, и больные сыпным тифом. Их несли на носилках. Некоторые
падали и оставались лежать на месте, прислонившись спиной к фонарю или обняв
руками уличную чугунную тумбу. Их никто не сопровождал. Они шли сами, без
всякого конвоя. Они знали, что тот, кто останется дома, будет расстрелян.
Поэтому они шли сами. За укрывательство еврея также полагался расстрел. За
одного спрятанного еврея подлежали расстрелу на месте все жильцы квартиры
без исключения. Евреи двигались в гетто со всего города по крутым спускам,
под железнодорожными мостами, толкая перед собой тачки и ведя за руку
закутанных детей. Среди домов и деревьев, покрытых инеем, они шли один за
другим, как муравьи. Они шли мимо запертых дверей и ворот, мимо дымных
костров, у которых грелись немецкие и румынские солдаты. Солдаты не обращали
на евреев внимания и грелись, притоптывая сапогами и растирая себе
рукавицами уши.
Мороз был ужасный. Мороз был велик даже для северного города. Но для
Одессы он был просто чудовищный. Такие морозы случаются в Одессе раз в
тридцать лет. В клубах густого синего, голубого и зеленого пара слабо
просвечивал маленький кружок солнца. На мостовой лежали твердые воробьи,
убитые на лету морозом. Море замерзло до самого горизонта. Оно было белое.
Оттуда дул ветер.
Женщина была похожа на русскую. Мальчик тоже был похож на русского. У
мальчика отец был русский. Но это ничего не значило. Мать была еврейка. Они
должны были идти в гетто. Отец у мальчика был офицер Красной Армии. Женщина
порвала свой паспорт и выбросила его утром в обледенелую уборную. Она вышла
из дома с сыном, рассчитывая до тех пор ходить по городу, пока это все не
уляжется. Она думала как-нибудь перебиться. Идти в гетто было безумием. Это
означало верную смерть. И вот она стала ходить с мальчиком по городу,
стараясь избегать наиболее людных улиц. Сначала мальчик, думая, что они
гуляют, молчал. Но скоро он стал капризничать.
- Мама, зачем мы все время ходим?
- Мы гуляем.
- Так быстро никогда не гуляют. Я устал.
- Потерпи, маленький. Я тоже устала. Но ведь я не капризничаю.
Она заметила, что идет действительно слишком быстро, почти бежит, как
будто бы за ней гонятся. Она заставила себя идти медленней. Мальчик
посмотрел на нее и не узнал. Он с ужасом увидел распухший искусанный рот,
прядь волос, поседевших от мороза, которая некрасиво выбивалась из-под
платка, и неподвижные, стеклянные глаза с резкими зрачками. Такие глаза он
видел у игрушечных животных. Она смотрела на сына и не видела его. Сжимая
маленькую ручку, она тащила мальчика за собой. Мальчику стало страшно. Он
заплакал.
- Я хочу домой. Я хочу пипи.
Она поспешно отвела его за афишную тумбу, заклеенную немецкими
приказами. Пока она его расстегивала и застегивала, прикрывая от ветра,
мальчик продолжал плакать, дрожа от холода. Потом, когда они пошли дальше,
он сказал, что хочет есть. Она повела его в молочную, но так как там
завтракали два румынских полицейских в широких шубах с собачьими
воротниками, а у нее не было документов и она боялась, что их арестуют и
отправят в гетто, она сделала вид, что по ошибке попала не в тот магазин.
Она извинилась и поспешно захлопнула дверь с колокольчиком. Мальчик бежал за
ней, ничего не понимая, и плакал. В другой молочной никого не было. Они с
облегчением переступили порог с прибитой подковой. Там она купила мальчику
бутылочку кефира и бублик. Пока закутанный мальчик, сидя на высоком стуле,
пил кефир, который он очень любил, и жевал бублик, она продолжала
лихорадочно думать: что же делать дальше? Она ничего не могла придумать. Но
в молочной топилась железная печка, и можно было согреться. Женщине
показалось, что хозяйка молочной смотрит на нее слишком внимательно. Она
стала торопливо расплачиваться. Хозяйка тревожно посмотрела в окно и
предложила женщине еще немного посидеть возле печки. Печка была раскалена.
Она была почти вишневого цвета, немного темнее. По ней бегали искорки. Жара
разморила мальчика. Его глаза слипались. Но женщина заторопилась. Она
поблагодарила хозяйку и сказала, что торопится. Все-таки они просидели здесь
почти час. Сонный и сытый мальчик с трудом держался на ногах. Она потрясла
его за плечи, поправила ему воротник и легонько подтолкнула к двери. Он
споткнулся о подкову, прибитую к порогу. Мальчик подал ей ручку, и она опять
повела его по улице. Здесь росли старые платаны. Они пошли мимо пятнистых
платанов с нежной, заиндевевшей корой.
- Я хочу спать, - сказал мальчик, жмурясь от ледяного ветра.
Она сделала вид, что не слышит. Она поняла, что их положение отчаянное.
У них почти не было знакомых в городе. Она приехала сюда за два месяца до
войны и застряла. Она была совершенно одинока.
- У меня замерзли коленки, - сказал мальчик, хныкая.
Она отвела его в сторону и растерла ему колени. Он успокоился. Вдруг
она вспомнила, что в городе у нее все-таки есть одна знакомая семья. Они
познакомились на теплоходе "Грузия" по дороге из Новороссийска в Одессу.
Потом они несколько раз встречались. Это были молодожены Павловские, он доцент
университета, она - только что окончила строительный техникум. Ее
звали Вера. Обе женщины очень понравились друг другу и успели подружиться,
пока теплоход шел из Новороссийска в Одессу. Раза два они побывали друг у
друга в гостях. Мужчины тоже подружились. Однажды они даже вместе напились.
Однажды все вместе - они с мужьями - ходили на футбольный матч Харьков Одесса.
Павловские болели за Одессу. Она с мужем болела за Харьков. Одесса
выиграла. Боже мой, что делалось на зтом громадном, новом стадионе над
морем! Крики, вопли, драка, пыль столбом. Они тогда даже чуть не
поссорились. Но теперь об этом приятно было вспомнить. Павловского в городе
не было. Павловский был в Красной Армии. Но Вера застряла, не успела
эвакуироваться. Недавно она видела Веру на Александровском рынке, и они даже
немного поговорили. Но на рынке долго задерживаться было небезопасно. Немцы
почти каждый день устраивали облавы. Женщины не поговорили и пяти минут. С
тех пор спи не встречались. Но, вероятно, Вера была в городе. Куда же ей
было деться? Павловские были русские. Можно было попытаться переждать у
Веры. В крайнем случае можно было оставить мальчика. Павловские жили
довольно далеко, на Пироговской, угол Французского бульвара. Женщина
повернула.
- Мама, куда мы идем? Домой?
- Нет, маленький, мы идем в гости.
- А к кому?
- Ты тетю Веру Павловскую помнишь? Мы идем в гости к тете Вере
Павловской.
- Хорошо, - сказал мальчик, успокоившись. Он любил ходить в гости. Он
повеселел.
Они перешли через Строгановский мост над улицей, которая вела в порт.
Улица называлась Карантинный Спуск. Внизу стояли скучные прямоугольные дома
из песочного камня. Некоторые из них были превращены в груды щебня.
Некоторые обгорели. В конце спуска вырисовывались круглые арки другого
моста. За арками виднелись угловатые развалины порта. Еще дальше, поверх
обгорелых, провалившихся крыш лежало белое море, замерзшее до горизонта. На
самом горизонте густо синела полоса незамерзшей воды. Во льду, вокруг белых
развалин знаменитого одесского маяка, стояло несколько румынских
транспортов, выкрашенных свинцово-серой краской. Вдалеке, налево, на горе,
сквозь клубы розоватого и нежно-голубого пара, над городом синел купол
городского театра, похожий на раковину. Решетка Строгановского моста
состояла из длинного ряда высоких железных пик. Пики были резко черные.
Внизу, по Карантинному Спуску, поднимались люди с ведрами. Вода
выплескивалась из ведер и замерзала на мостовой, блестя, как стекло, при
мутноватом свете розового солнца. Все вместе это было очень красиво. В конце
концов можно было отсидеться у Павловской, а там будет видно.
Они шли очень долго. Мальчик устал, но не капризничал. Он торопливо
топал маленькими бежевыми валенками, едва поспевая за матерью. Ему хотелось
поскорее прийти в гости. Он любил ходить в гости. По дороге мать несколько
раз растирала ему побелевшие щечки. Возле дома, где жили Павловские, на
тротуаре горел костер и грелись солдаты. Дом был большой, в несколько
корпусов. Ворота были заперты на цепь. Здесь шла облава. У всех входивших и
выходивших проверяли документы. Делая вид, что она торопится, женщина прошла
мимо ворот. На нее никто не обратил внимания. Мальчик опять стал
капризничать. Тогда она взяла его на руки и побежала, топая ногами по синим
плиткам лавы, из которых был сложен тротуар. Мальчик успокоился. Она опять
стала колесить по городу. Ей казалось, что она слишком часто появляется в
одних и тех же местах и что на нее начали уже обращать внимание. Тогда ей
пришла мысль, что можно несколько часов провести в кинематографе. Сеансы
начинались рано, так как позже восьми часов появляться на улице запрещалось
под страхом смерти.
Она чувствовала тошноту и головокружение в душном, вонючем зале,
набитом солдатней и проститутками, которых, так же как и ее, мороз загнал
сюда с улицы. Но, по крайней мере, здесь было тепло и здесь можно было
сидеть. Она распустила у мальчика на шее шарф, и мальчик сейчас же заснул,
обхватив обеими руками ее руку выше локтя. Она просидела, не выходя из зала,
подряд два сеанса, с трудом понимая, что происходит на экране. Вероятно, это
была военная хроника, а потом комедия или что-нибудь в этом роде: она не
могла уловить нить. Все путалось. То весь экран занимала голова хорошенькой
девушки с белокурыми рожками, которая прижималась щекой к плоской груди
высокого мужчины без головы, и они в два голоса пели под музыку песенку, то
эта же девушка садилась в низенький спортивный автомобиль, то взлетали
черные фонтаны взрывов - один, два, три, четыре подряд - с жестяным
грохотом, как будто бы одним махом раздирали кровельное железо на длинные
полосы - одна, две, три, четыре полосы, - и градом падали черные куски
земли, стуча по жестяному барабану, и по вспаханной снарядами земле ползли
танки с траурными крестами, скрежеща и ныряя и выбрасывая из длинных пушек
еще более длинные языки огня и крутящиеся струи белого дыма.
Немецкий солдат в подшитых валенках и русской меховой шапке-ушанке
тяжело навалился на плечо женщины и большим нечистым пальцем щекотал
мальчику шею, стараясь его разбудить. От него пахло чесноком и
спиртом-сырцом. Он все время дружелюбно хохотал, бессмысленно повторяя:
- Не спи, бубе. Не спи, бубе.
Бубе по-немецки значило мальчик. Мальчик не просыпался, а только вертел
головой и хныкал во сне. Тогда немец положил тяжелую голову на плечо женщине
и, обняв ее одной рукой, стал другой рукой мять лицо мальчика. Женщина
молчала, боясь рассердить солдата. Она боялась, что он потребует у нее
документы. От немца пахло, кроме того, еще и копченой рыбой. Ее тошнило. Она
делала страшные усилия, чтобы не вспылить и не сделать скандала. Она
уговаривала себя быть спокойной. В конце концов немец не делал ничего
особенно плохого. Просто хам. Вполне приличный немец. Можно потерпеть.
Впрочем, скоро немец заснул у нее на плече. Она сидела не двигаясь. Немец
был очень тяжелый. Хорошо, что он спал.
Девушка с белокурыми рожками опять передвигалась по экрану, и вместе с
ней через весь зал передвигался длинный пучок белых и черных лучей. И с
железным грохотом взлетали черные фонтаны, и ползли танки, и немецкие
батальоны маршировали по пескам пустыни, и на Эйфелеву башню поднимался
громадный фашистский флаг, и Гитлер с острым носиком и дамским подбородком
лаял с экрана, отставив дамский зад, выкатив глаза и очень быстро закрывая и
открывая рот. Он так быстро закрывал и открывал рот, что звук немного
опаздывал: ав, ав, ав, ав...
Солдаты в темноте щупали девок, и девки визжали. Было чересчур жарко,
душно, пахло чесноком, копченой скумбрией, спиртом-сырцом, потом, румынскими
духами "шануар". Но все же здесь было лучше, чем на морозе. Женщина немного
отдохнула. Мальчик выспался. Однако последний сеанс кончился, и пришлось
опять выйти на улицу. Она взяла мальчика за руку, и они пошли. В городе было
совершенно темно. Только плотный морозный пар клубился среди затемненных
домов. От него слипались ресницы. На улицах горели дымные костры, почти
задушенные морозом. Иногда где-то раздавались одиночные выстрелы. По улицам
ходили патрули. Был девятый час. Она взяла на руки отяжелевшего от сна
ребенка и побежала, почти теряя сознание от одной только мысли, что их может
остановить патруль. Она выбирала самые глухие переулки. Платаны и акации,
покрытые инеем, стояли вдоль улицы, как привидения. Город был пуст и темен.
Иногда во тьме открывалась дверь, и вместе с яркой полосой света, вдруг
освещавшей замерзшие у подъезда автомобили, из бадеги на миг вырывался
страстный, пронзительный визг скрипки. Женщина благополучно добежала до
парка культуры и отдыха имени Шевченко. Громадный парк тянулся вдоль моря.
Здесь было глухо и тихо. Особенно тихо было внизу, под обрывом, над
замерзшим до горизонта морем. Над морем стояла тишина, плотная, как стена.
Несколько крупных звезд играло над белыми ветвями деревьев. По звездам
скользил голубой луч прожектора.
Она пошла по широкой асфальтовой дороге. Слева был тот самый стадион,
где они вместе смотрели матч Одесса - Харьков. За обломками стадиона было
море. В темноте его не было видно, но его сразу можно было угадать по
тишине. Справа тянулся парк. Широкая асфальтовая дорога мерцала при свете
звезд, как наждачная бумага. Женщина шла и узнавала породы деревьев. Здесь
были катальпы с длинными стрючками, висящими почти до земли, как веревки.
Здесь были пирамидальные акации, платаны, туйи, уксусные деревья. Покрытые
густым инеем, они сливались вместе и висели над самой землей, как облака;
она перевела дух и уже более медленно пошла вдоль нескончаемо длинного ряда
пустых скамеек. Впрочем, на одной скамейке кто-то сидел. Она прошла мимо с
бьющимся сердцем. Черная фигура, склонившаяся головой на спинку скамьи, не
пошевелилась. Женщина заметила, что человек был наполовину покрыт инеем, как
дерево. Над черным куполом обсерватории, который возвышался среди белых
облаков сада, дрожали граненые звезды Большой Медведицы. Здесь было очень
тихо и совсем не страшно. Может быть, не страшно потому, что женщина слишком
устала.
А на следующее утро, когда еще не вполне рассвело, по городу ездили
грузовики, подбиравшие трупы замерзших ночью людей. Один грузовик медленно
проехал по широкой асфальтовой дороге в парке культуры и отдыха имени
Шевченко. Грузовик остановился два раза. Один раз он остановился возле
скамейки, где сидел замерзший старик. Другой раз он остановился возле
скамейки, где сидела женщина с мальчиком. Она держала его за руку. Они
сидели рядом. Они были одеты почти одинаково. На них были довольно хорошие
шубки из искусственной обезьяны, бежевые валенки и пестрые шерстяные
варежки. Они сидели, как живые, только их лица, за ночь обросшие инеем, были
совершенно белы и пушисты, и на ресницах висела ледяная бахрома. Когда
солдаты их подняли, они не разогнулись. Солдаты раскачали и бросили в
грузовик женщину с подогнутыми ногами. Она стукнулась о старика, как
деревянная. Потом солдаты раскачали и легко бросили мальчика с подогнутыми
ногами. Он стукнулся о женщину, как деревянный, и даже немного подскочил.
Когда грузовик отъезжал, в рупоре уличного громкоговорителя пропел
петух, возвещая начало нового дня. Затем нежный детский голос произнес с
ангельскими интонациями:
- С добрым утром! С добрым утром! С добрым утром!
Потом тот же голос, не торопясь, очень проникновенно прочел по-румынски
молитву господню:
- Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя твое, да приидет
царствие твое...
1946
ВИАДУК
Девушка, нагнувшись, вышла из маленькой палатки, которую я сначала не
заметил, так как она была завалена дубовыми ветками с засохшими листьями.
Вокруг не было ни одного дерева. Как видно, эти дубовые ветки нарубили в
другом месте и уже довольно долго возили с собой для маскировки. Девушка
расстелила на траве старую дивизионную газету. На газету она поставила
эмалированную миску вареной гусятины. Она постояла, подумала и затем
принесла два черных ржаных сухаря. Потом она опять ушла в палатку и
заставила за собой вход ветками. Генерал некоторое время задумчиво смотрел
на гусятину. Он был в промасленном танкистском комбинезоне, туго стянутом
поясом. Одна штанина задралась над пыльным солдатским сапогом. Летняя
фуражечка с защитной звездой криво сидела на его круглой крепкой голове с
подбритыми седыми висками. В общем, он был немного похож на шофера.
- Клава, - сказал генерал с упреком.
- Что? - послышалось из палатки.
- А огурцов разве нету?
- Огурцы есть.
- Так дай нам огурцов.
Девушка вышла из палатки и положила на газету три больших желтых
огурца.
- А соль? - сказал генерал.
- Сейчас.
Она сходила в палатку и принесла серой кристаллической соли. У нее было
худое лицо с тонкими губами. Ей не шел полувоенный костюм, неловко сшитый
доморощенным военным портным из бумажного габардина серо-стального цвета.
Синий берет сидел на голове слишком высоко и плоско, как крышечка. Она
высыпала соль на газету, с неудовольствием посмотрела на меня, помолчала,
подумала, пожала плечом и опять ушла в палатку, заставив за собой вход
ветками. Генерал взял огурец, разломил его, обмакнул в соль, но не съел, а
положил на газету.
- Клава! - крикнул он сердито.
- Ну?
- А еще что у нас есть?
- Ничего больше нет.
Генерал шумно вздохнул.
- А шоколад?
Девушка долго молчала.
- Чего ж ты там молчишь? - сказал генерал. - Я спрашиваю: а шоколад?
Что-нибудь осталось?
- Осталось.
- Сколько?
- Полплитки.
- Так, господи боже мой, давай его сюда.
- Хорошо.
- Кошмарная женщина, - сказал генерал. - Впрочем, - прибавил он
добродушно, - тылы отстают, продуктов кот наплакал, сидим главным образом на
сухарях, а кормить меня она все же чем-нибудь обязана. Приходится
рассчитывать.
Она вышла из палатки, поджав губы, и положила рядом с огурцами половину
громадной, очень толстой плитки жирного серого шоколада.
- Замечательный шоколад, - сказал генерал. - Изготовлен
Наркомпищепромом специально для армии. Невероятно вкусный, а главное,
питательный. Только некрасивый. И оформление скучное. До войны мы бы с вами
на такой шоколад и не посмотрели. А сейчас - будьте здоровы. Сливки, масло,
сахар. Калории и витамины. Незаменимая вещь в наступлении. Прошу вас
гусятины. Только извините - ни ножей, ни вилок. Вся сервировка погибла.
Я сел на траву против генерала. Мы вытянули ноги. Это был внутренний
склон балки недалеко от Орла, еще занятого немцами. Бой шел за Орел. Балка
насквозь простреливалась и просматривалась немцами.
- К сожалению, вчера бомбой разбило мою генеральскую кухню, - сказал
генерал огорченно, - так что...
- Пожалуйста, - сказал я.
- Нет, вы не знаете. Это была очень хорошая генеральская походная
кухня. Замечательная, единственная на всю нашу танковую армию. Ни у кого из
генералов не было такой кухни. Я специально приобрел сервиз на двенадцать
человек. У меня часто обедали. Я мог накормить двенадцать гостей. О поваре я
уже не говорю. Ослепительный повар. Он готовил, как в лучшем ресторане. Все
погибло. Эх, чудесный был сервиз.
Генерал взял в руку квадратный кусок гусятины, жесткой, с шерстью,
вероятно спешно сваренной на костре, долго его рассматривал со всех сторон.
Потом положил обратно в миску и тоскливо крикнул:
- Клава!
- Я тут, - ответила девушка.
- Ну? - с упреком сказал генерал и сделал томительную паузу.
- Сейчас, - сказала девушка.
Она долго шуршала соломой в палатке. Наконец, зашуршав сухими дубовыми
листьями, она появилась с кружкой и мутной бутылкой, заткнутой деревяшкой.
Генерал взял бутылку и посмотрел на свет. Водки было на четверть. Он
поболтал бутылкой и вытащил зубами пробку. В это время подошла
девушка-радистка и подала генералу несколько листков, сплошь исписанных
пятизначными цифрами. Генерал быстро прочитал шифровку и сердито покраснел.
Он встал и обратился ко мне:
- У вас оружие есть?
- Есть, - сказал я, также вставая.
- Покажите.
Я показал генералу свой пистолет. Генерал повертел его в руках и
презрительно поморщился.
- "Бреветтато". Итальянский. Откуда вы достали эту дрянь? А патроны
есть?
- Патронов нету.
- Я так и знал. Можете его выбросить. Лейтенант, при первом удобном
случае достаньте писателю приличный пистолет.
- Слушаюсь.
Лейтенант был очень вежливый молодой человек с утомленными глазами и
сдержанным, тихим голосом. Он сидел рядом с нами в "виллисе" и боролся с
дремотой. У него были прямые, красивые брови способного человека. Вероятно,
он был хороший сын и аккуратно писал матери. Пока генерал читал шифровку,
девушка-радистка с тонким, прекрасным лицом и выпуклым блестящим лбом, над
которым косо торчала высокая пилотка, несколько раз взглянула на лейтенанта.
Он тоже несколько раз взглянул на нее. Выражение лица девушки было
вопросительное. Он взглядом успокаивал ее. Но ни он, ни она ни разу не
улыбнулись.
- А теперь поедем, - сказал генерал.
Мы сели в "виллис". Генерал сел рядом с шофером. Я сел сзади рядом с
лейтенантом. "Виллис" был нагружен множеством разных вещей и оружием,
которое мешало сидеть. Генерал холодно посмотрел на миску с гусятиной.
- Клава, убери гусятину.
Девушка быстро вышла из палатки, надевая серый макинтош. Один рукав
надела быстро, а с другим надо было бороться. Наконец она надела пальто и
полезла в "виллис". Генерал нахмурился.
- Ты куда?
- А ты куда? - сказала она почти грубо, и глаза ее сверкнули. Она густо
покраснела.
- Клава, ты же знаешь... - начал генерал мягко. Но она не дала ему
договорить. У нее раздулись ноздри.
- Куда ты, туда и я, - быстро заговорила она. - Тебя убьют, а я буду
здесь сидеть как дура? Если убьют, то пусть убьют вместе. Я без тебя не
собираюсь жить. Все. Поехали.
Она втиснулась между мною и адъютантом и резким рывком запахнула
макинтош на коленях. Сидеть стало совсем неудобно.
- Поехали! - сказал генерал, махнув рукой.
- Куда, товарищ генерал? - сказал водитель.
- На правый фланг. К виадуку.
"Виллис" рванулся, и мы помчались по дну лощины, подпрыгивая по камням
и заезжая иногда на крутой бок лощины, так что казалось машина вот-вот
опрокинется. На повороте лейтенант оглянулся. Девушка-радистка стояла возле
палатки, тоненькая и стройная, с волнистыми каштановыми волосами, падающими
из-под высокой щегольской пилотки на щеку. Нас ужасно тряхнуло на повороте.
Девушка скрылась из глаз. Мы держались за борта машины. Нас валяло и стукало
друг о друга. Мы сидели со стиснутыми зубами.
Дорогой лейтенант успел объяснить обстановку. Как выяснилось, в центре
ничего не вышло: дно речки оказалось чересчур мягкое. Наши танки не могли
пройти. Ожидать, пока саперы построят мост, не было времени, так как по
приказу командования вся танковая армия должна была перейти на тот берег и
взять Золотарево не позже 23.00, а переправа находилась под сильным
воздействием немецкой артиллерии. Тогда генерал решил внезапно ударить на
правом фланге, провести бригаду моторизованной пехоты через туннель под
железнодорожным виадуком, выйти немцам в тыл, разгромить немецкие батареи и
дать возможность саперам беспрепятственно навести мост.
Когда мы, наконец, примчались к виадуку, то прежде всего увидели
корову, которая лежала в ручье. Ручей был мелкий. Корова все время пыталась
встать и все время падала обратно в ручей. Я понял, что она ранена. Вода
ниже ее по течению была розовая от крови. Розовые струи текли по гальке и
скрывались в темной трубе тоннеля. Корова тяжело ревела. Возле нее
беспорядочно суетился деревенский мальчик в рубахе навыпуск. Он бегал по
воде туда и назад и тащил корову за веревку. А корова все время пыталась
встать на передние ноги и все время падала обратно в ручей. Она клала морду
боком и смотрела в небо огромным глазом, полным страдания. Один рог у нее
был сло
...Закладка в соц.сетях
