Жанр: Электронное издание
kataev1
... его понятию, являлось верным признаком
процветающего коммерсанта и дачевладельца румынской провинции Транснистрии.
Из темно-синего, почти черного моря показалось солнце - брызнуло
резкими, холодными лучами. Подул утренний порывистый ветер. Начался день,
который должен был принести "домнуле агенту" хороший барыш.
VIII
Тем временем на товарной станции Одесса-порт произошло следующее.
При формировании литерного состава с боеприпасами для Восточного фронта
оказалось четыре неисправных вагона. Слесаря, производившие осмотр состава,
тотчас наклеили на вагоны бланки с надписью "больной" и доложили об этом
составителю поезда. Составитель побежал к немецкому военному коменданту.
Офицер строга выслушал составителя, глядя на его брови белыми глазами, затем
серьезно сказал: "Зо!" - и поправил на голове большую твердую фуражку.
Офицер встал из-за стола и, опираясь на алюминиевую трость - одна нога у
него была искусственная, и он, видимо, еще к ней не вполне привык, - пошел к
составу. Здесь он увидел двух вагонных слесарей в темных, замасленных
куртках, с паклей в руках. "Эти?" - спросил офицер у составителя поезда и,
не дожидаясь ответа, вдруг задергался всем своим худым, развинченным телом.
Он странно вскрикнул высоким горловым голосом и дрожащей рукой вырвал из
черной кобуры пистолет "вальтер". Но офицер не выстрелил, хотя его худые
пальцы судорожно бегали, отыскивая спусковой крючок.
Комендант не выстрелил потому, что увидел на стенке вагона белый листок
бумаги с надписью "больной". Таким образом, он как бы оказался перед лицом
факта, официально оформленного, засвидетельствованного специальным
документом. И это поставило его в тупик и спасло людей. Люди поступили
правильно, точно по инструкции: обнаружив неисправность вагонов, они
немедленно доложили об этом по начальству и наклеили на "больные" вагоны
соответствующие бланки.
Комендант не доверял ни одному русскому. Он готов был всех их
перестрелять одного за другим. Ему еще слишком памятна была зима под
Москвой, где он оставил свою отмороженную ногу. Но в конце концов эти двое
действительно не сделали ничего дурного. Они поступили как полагается.
Наконец, если всех русских перестреляешь, то кто же будет работать на
железной дороге? С этим приходится считаться. Хорошо еще, что они вовремя
обнаружили неисправность. Веселенькая история, если бы вагоны с динамитом
сломались где-нибудь на перегоне и произошло крушение. Жуткое дело! Пускай,
мерзавцы, пока живут...
Продолжая держать пистолет в руке, комендант, постукивая протезом,
обошел состав, останавливаясь перед каждым "больным" вагоном и читая
наклейку. Все было правильно, точно по форме. Комендант стал успокаиваться.
Тело его постепенно перестало дергаться. О том же, что, может быть, вагоны
вовсе и не "больные", ему даже и в голову не приходило: слишком хорошо,
аккуратно и своевременно они были оформлены. Злого умысла не было. Если бы
был злой умысел, их бы никак не оформили, скрыли их дефекты, отправили в
путь и они где-нибудь на перегоне взорвались бы вместе со всем эшелоном. Еще
слава богу, что так не случилось!
На двух вагонах причиной неисправности были показаны засорившиеся
буксы, на двух других - треснувшие бандажи. Все это было весьма обычно.
Посмотрев на часы, комендант установил, что до отправки эшелона точно
по графику остается еще час десять минут. Офицер велел отцепить "больные"
вагоны, переформировать состав и предупредил составителя поезда, что в
случае опоздания хотя бы на две минуты он будет повешен на водокачке. Затем
комендант повертел в руках свой "вальтер" и выстрелил в землю. Пуля
ударилась в рельс, дала рикошет и, звонко крутясь, улетела в сторону. Он
выстрелил потому, что имел принцип не обнажать оружие зря, а уж если
обнажил, то непременно пускать его в дело.
Спрятав пистолет в кобуру, комендант отправился обратно в свой кабинет
и на специальном желтом бланке составил акт о переформировании литерного
состава с боеприпасами ввиду обнаруженных неисправных четырех товарных
вагонов за такими-то номерами. Затем солдат в каске принес ему в алюминиевых
судках обед и постелил на письменный стол салфетку; комендант пообедал и
выпил чашку черного кофе из термоса, налив в него немного австрийского
"фольксрома", затем выкурил сигару.
Все это он делал не торопясь и стараясь не смотреть в окно, мимо
которого туда и назад катался маневровый паровоз, передвигая вагоны. Но
ровно через час десять минут комендант снова вышел на линию и увидел, что
состав уже переформирован. Тогда он дал сигнал к отправлению, солдаты в
касках вскочили на подножки открытых платформ с авиабомбами в длинных
решетчатых ящиках, и литерный состав, тяжело погромыхивая на стыках, ушел на
восток.
Когда полотно освободилось, комендант увидел вдалеке пирс Нефтяной
гавани, синюю полосу открытого моря, румынский танкер с низкой трубой сзади
и четыре "больных" вагона с белыми наклейками, поставленных в тупике в конце
пирса. Вся эта картина показалась коменданту такой красивой, а главное исполненной
такого строгого порядка, что он, искоса взглянув сверху на свою
серую грудь с Железным крестом и ленточкой медали "За зимнюю кампанию",
сказал про себя со строгим чувством заслуженного удовлетворения: "Зо!"
И вдруг в этот самый миг в стройной, приятной картине произошел
какой-то беспорядок. Сначала он его скорее почувствовал, чем увидел. Все
было по-прежнему: ярко-синее море, строгая прямая линия серого пирса,
веселенькие красные вагоны с белыми наклейками, будочка стрелочника, два
сияющих перламутровых облака над ее железной крышей, бензиновые цистерны,
похожие на ярмарочные карусели в брезентовых чехлах, маленький маневровый
паровозик, толкающий перед собой две открытые площадки с какими-то бревнами.
Все это было ярко освещено солнцем, красиво, но ко всему этому примешивалось
чувство какого-то странного, очень тревожного беспорядка. Вместо того чтобы
прокатиться мимо будочки стрелочника, площадки с бревнами вдруг стали плавно
заворачивать в тупик. Комендант увидел, как из домика выбежала маленькая
фигурка человека и бросилась в сторону. Раздался крик часового и сейчас же
за ним выстрел, потом другой. Теперь маневровый паровоз, выбрасывая из трубы
сильные клубы дыма, полным ходом толкал площадки с бревнами прямо на стоящие
в тупике веселенькие красные вагончики. На полном ходу с паровоза соскочил
высокий человек и побежал, но откуда-то раздался выстрел, человек
споткнулся, потом вскочил, побежал, упал, и в то же мгновение комендант с
ужасом понял, что происходит нечто чудовищное и непоправимое, как во сне...
Над пирсом Нефтяной гавани, в сияющем небе, низко висело плотное черное
облако взрыва, освещенное снизу бушующим пламенем. Это горел бензин, и в
огне продолжали взрываться одна за другой цистерны, постепенно окутывая все
вокруг тяжелым, непроницаемо-душным дымом.
1957
ДОРОГОЙ, МИЛЫЙ ДЕДУШКА
- А что сейчас будет?
- А ты прочти.
- Я не могу.
- Скандал! Такая большая девочка и до сих пор не научилась читать. Ты
же знаешь буквы?
- Знаю.
- Ну, так что там написано на экране? Какая первая буква?
- Три.
- "Три" не буква, а цифра. А это буквы. Понятно тебе?
- Понятно.
- Теперь говори, какая это буква?
- Забыла.
- Вот тебе и раз! Это же буква не простая, а буква твоей мамы.
- Ж?
- Это когда твоя мама была такая же маленькая, как ты. А теперь у нее
другая буква. Ну?
- Е? Евгения?
- Верно. А потом какая буква?
- В.
- Молодец. Дальше?
- Г.
- Умница. Потом?
- Опять три. Нет, нет! Опять Е.
- Верно. Дальше.
- Дальше Н, потом И, потом еще раз И, но только со скобочкой наверху.
Да, деда?
- Абсолютно верно. А все вместе? Только не сразу, а сначала подумай
хорошенько. И не ерзай, а сиди смирно. Ну, складывай буквы.
- Не могу!
- Пой.
- Петь?
- Ну да. Пой красиво и музыкально.
- Ев-ге-ний.
- Молодец! Дальше.
- Дальше буква О. Москва. Да, деда?
- Москва здесь ни при чем. Ты не гадай и не хитри, а читай по буквам.
- О. Н. Е. Г. И. Н.
- А вместе?
- Евгений Онегин.
- Гениальный ребенок!
- Деда, а что наверху написано маленькими буквами, я не могу разобрать.
- Написано "Чайковский".
- Корней Иванович?
- Слава богу, нет.
- А какой?
- Петр Ильич.
- А он что?
- Он, вообрази себе, композитор.
- Это сейчас его показывают на экране?
- Его.
- Какой красивый, с бородой! А это кто сейчас появился? Его дочка?
- Не думаю.
- А кто?
- Истолковательница.
- А почему у нее такие сердитые мездри?
- Не мездри, а ноздри. Сколько раз я тебе говорил. Пора знать. И сиди
спокойно, не вертись. Не мешай слушать.
- Что слушать? Как она истолковывает? А когда начнется самый этот
Евгений Онегин?
- Уже начинается.
- А это что показывают?
- Оркестр.
- А почему там так много пустых стульев? У музыкантов грипп? Как
скучно! Может быть, перекинемся на вторую программу? Вдруг там "Спокойной
ночи, малыши"? А то здесь все равно ничего не видно, а только немножко
слышно.
- Молчи. Сейчас все увидим. Вот уже видно.
- Это на даче? А чего они делают?
- Варят варенье.
- Какое?
- Вишневое.
- С косточками?
- Без.
- А косточки?
- Вынули шпильками.
- И выбросили?
- Да.
- В оркестр?
- Молчи. Не мешай.
- А еще что они делают?
- Поют.
- Про львов?
- При чем здесь львы! Поют совсем про другое.
- Нет, про львов. "Слыхали львы, слыхали львы". Деда!
- Что?
- А львы слыхали?
- Не имею понятия.
- А если слыхали, что тогда? Они сюда не придут?
- Кто?
- Львы.
- Не придут. Здесь не цирк.
- А что?
- Опера.
- Львы в оперу не приходят?
- Редко. В самом крайнем случае.
- А что это за две другие женщины пришли?
- Две сестры.
- Как их зовут?
- Толстенькую Оля, а черненькую Таня.
- А третья сестра где?
- Нету. Только две.
- А мама ходила на троих.
- То совсем другое.
- Цирк?
- Нет, драма.
- Кто эти, которые варенье варили?
- Мама и няня.
- Такие молоденькие?
- Каких бог послал. И молчи. Хоть на минутку закрой рот.
- А Ольга богатая?
- Почему ты решила?
- Красиво одета. С оборочками. А Татьяна, наверное, бедная, да, деда?
- Не скажи! Тоже довольно зажиточная.
- Как интересно. Одна беленькая, другая черненькая, одна резвушка, а
другая грустненькая. Деда, я видела, как резвушка пробовала пальцем варенье,
а та, другая, Татьяна, все время понарошку книжку учила, наверно,
арифметику. Смотри, деда, уже пришли народные песни и пляски, давай лучше
перекинемся на вторую.
- Подожди, сейчас будет интересно.
- Придет какой-нибудь мужчина?
- Не исключено.
- Пришел! Пришел! Смотри, деда: идет в пелерине. Деда, это кто? Хайкин?
- Здравствуйте! Откуда взяла?
- Объявляли, что будет Хайкин.
- Так дирижировать же, а не по гостям ходить.
- А этого, который пришел, как звать?
- Ленский.
- А я думала, Пушкин. Точно так же одет, как Пушкин.
- Нет, не Пушкин.
- А почему же у него тогда пелеринка?
- Потому что потому, оканчивается на у. И не мешай мне слушать.
- А он хороший?
- Отличный.
- А он кто?
- Поэт.
- Он муж этой резвушки Ольги?
- Пока еще жених.
- А это лучше или хуже?
- Смотря кому.
- Деда, смотри! Еще какой-то с Ленским пришел. Хайкин?
- При чем тут Хайкин? Хайкин - дирижер.
- А этот?
- Помещик.
- Я не понимаю, про чего ты говоришь?
- И не надо тебе понимать.
- А он кто - Пушкин?
- Почему Пушкин?
- В пелеринке. И голова кудрявенькая.
- Нет, не Пушкин.
- А как его зовут?
- Евгений Онегин.
- А вот и нет! Это Арбенин.
- Что за чушь!
- Арбенин, Арбенин! Я его знаю. Он вчера тут по телевизору уже сходил с
ума, когда отравил мороженым свою Нинку.
- Да нет. То было совсем другое. То была драма.
- А это?
- Опера.
- Какая?
- "Евгений Онегин".
- А он хороший?
- Так себе. Типичный представитель разочарованного дворянства.
- А Татьяне он хороший?
- Отличный. Лучше не надо. Видишь, она даже с ним пошла гулять подальше
от дома.
- А он кто? Поэт, как Ленский?
- Нет.
- Значит, про зайчиков?
- Не понимаю.
- Ну как же, деда! Ленский ведь поэт, значит, пишет стихи, а этот
Евгений Онегин - про зайчиков.
- Ничего не понимаю. Про каких зайчиков?
- Ну, про заек.
- Ах, прозаик! Так бы ты сразу и сказала. Нет, он не прозаик.
- А про чего?
- Про ничего. Ты мне уже, моя милая, надоела хуже горькой редьки.
Смотри лучше на экран.
- Татьяна уже в него влюбилась?
- Похоже на то.
- Деда, а потом она бросится в воду?
- Ерунду говоришь.
- Нет, не ерунду. Я сама видела. Только тогда она была дочка мельника.
- Ладно тебе болтать. Слава богу, уже антракт.
- А что будет потом?
- Сцена письма.
- Диктовка?
- Еще хуже. Сочинение. Молчи. Начинается.
- Так быстро?
- А чего тянуть кота за хвост. Раз-раз - и готово!
- Что она делает? Легла спать?
- С нянькой разговаривает.
- По-русски?
- Конечно.
- Я чего-то ничего не разбираю. Про чего они разговаривают?
- Преимущественно про любовь. Нянька говорит, что любовь - это одни
глупости и что пусть лучше ложится спать.
- А она что?
- Ты же видишь, выпроводила няньку и пишет письмо Евгению Онегину.
- А что поет?
- Разное. Поет, например, "я вам пишу, чего же боле".
- Признается ему?
- Признается. Ну, в чем дело? Чего ты вдруг завертелась, как на
сковородке?
- У меня живот заболел!
- Это, наверно, от переживаний.
- Знаешь что, деда?
- Что?
- Мне надо поскорее в туалет.
- Так чего ж ты? Чеши!
- А ты мне потом расскажешь, что было?
- Обязательно.
- Уже, деда.
- Ручки вымыла?
- Вымыла. Ну, что без меня было?
- Ничего, пишет.
- Уже адрес надписывает? А потом побежит бросать в ящик?
- Нет, нянькин внук понесет.
- Прямо к этому Онегину?
- В собственные руки.
- А он прочитает?
- Тут же.
- И что? Не захочет с ней жениться?
- Это мы потом узнаем.
- Как интересно!
- Кончилось. Перерыв.
- Смотри, деда, опять показалась эта с цепочкой, истолковательница. Что
она говорит?
- Говорит, что Чайковский терпеть не мог, когда маленькие дети все
время ерзают по креслам и портят импортную мебель.
- Это он про меня?
- А про кого же еще?
- А потом что будет?
- Объяснение Онегина с Татьяной.
- Он не захочет с ней жениться?
- Вот уже начинается, и мы сейчас все узнаем. Что ж ты закрыла глаза?
- Я боюсь!
- Чего?
- Что он сейчас придет и не захочет жениться.
- Уже пришел.
- Что он ей поет?
- Поет, чтоб не отпиралась.
- А она отпирается?
- Нет, не отпирается.
- Вот дура! Надо, чтоб отпиралась! А теперь что он ей говорит?
- Говорит, что, в общем, ее не любит.
- А она?
- Сидит как убитая.
- Из ружья?
- Нет, морально.
- Бедненькая. Уже кончилось? Можно открыть глаза?
- Открывай. Занавес.
- А потом что будет?
- Потом, милая моя, будет крепкий, здоровый сон маленькой девочки в
своей уютной кроватке.
- Милый, дорогой дедушка! Самый любимый! Не отправляй меня спать! Еще
совсем немножко. Я хочу только узнать, что будет потом.
- Будет бал у Лариных.
- У этих двух - у Тани и Оли? И он тоже приедет, этот противный
Евгений?
- Обязательно. Тише. Начинается.
- Это бал?
- Самый настоящий. Видишь, танцуют.
- Хайкин дирижирует?
- Да.
- Это что, Первое мая?
- Нет, именины Татьяны.
- А почему этот Евгений Онегин танцует не с ней, а с ее сестрой,
резвушкой?
- Чтобы отомстить Ленскому.
- А что Ленский?
- Известно что, нервничает.
- А Татьяна?
- Тоже нервничает.
- Я б лучше назло этому Онегину пригласила танцевать этого Ленского.
Верно, дедушка?
- Верно. Вообще ты у нас молодец. Но, конечно...
- Знаю, знаю. Против овец. Да, деда?
- И перестань наконец ерзать. А главное, не ломай обстановку. Чего ты
буйствуешь?
- Я боюсь.
- Чего же ты боишься?
- Сейчас они подерутся!
- Не подерутся.
- А что будет?
- Будет небольшой семейный скандальчик.
- Какой?
- Дуэль.
- Чего это - дуэль?
- Очень просто. Бах, и готово!
Из пулемета?
- Из миномета.
- А это хуже или лучше?
- Закрой рот, бога ради!
- А про чего он теперь поет?
- Поет про то, что набезобразничал в чужом доме, и просит прощения.
- А ему что говорят?
- Говорят, что, дескать, ничего, бывает.
- А Евгений Онегин что?
- Уехал домой.
- На электричке?
- На лошади.
- Как в цирке?
- Вот именно.
- А Ольга что?
- Ломает руки.
- Кому?
- Себе.
- А что их матерь?
- Упала в обморок.
- А обморок это что - такое кресло, да?
- Молчи. Не крутись. Смотри, ты от волнения вся извертелась. Успокойся.
Вот уже, кстати, и кончилось.
- А что потом?
- Ты же знаешь, что бывает потом.
- Суп с котом?
- Вот именно. А теперь безо всяких разговоров марш спать.
- Так ведь еще же не кончилось.
- Для тебя кончилось. Иди спать. Сейчас же!
- Не хочу!
- Ого! Как ты смеешь так дерзко разговаривать со своим любимым
дедушкой?
- Дорогой, милый дедушка, разреши мне еще немножечко. Я непременно хочу
увидеть, как они стрельнут друг в дружку.
- Откуда ты знаешь, что будут стреляться?
- Ты же сам сказал, что будет эта... как ее звать... Когда стреляют
друг в дружку!
- Дуэль.
- Вот-вот.
- Категорически!
- Ну, дорогой! Ну, милый! Самый, самый любимый! Дедулечка!
- Ишь ты, какая хитрая. Знаешь подход к своему деду. Ну, ладно. Еще
десять минут. Самые последние. Только сиди абсолютно спокойно. Начинается.
- О, мельница! А где же мельник? Деда, он уже превратился в ворона?
- Мельник из другой оперы.
- Мы уже ее смотрели?
- Тысячу раз.
- Это когда князь женился с другой, а дочка мельника бросилась в воду,
превратилась в русалку и выродила себе маленькую русалочку, верно, деда?
- Приблизительно. И закрой рот хоть на одну минутку, а то нет никаких
сил!
- А про чего он поет? Про змей?
- Про каких там еще змей?
- Про удавов. То слыхали какие-то львы, а теперь какие-то удавы
удалились. Деда, куда они удалились?
- Ты меня сведешь с ума! Вовсе не удавы, а "куда, куда вы удалились,
весны моей златые дни". Значит, не удавы, а златые дни удалились. Ясно тебе?
- Ясно. А куда они все-таки удалились?
- Понятия не имею. Сиди и не ерзай! Имей в виду, если будешь портить
мебель, я сейчас же перекинусь на вторую программу.
- Дедушка, не надо! Умоляю тебя. Там, наверно, сейчас показывают
этот... дикий бред.
- Что ты городишь? Какой бред?
- Дикий. На диком бреде.
- Так не бреде, а бреге.
- А что это такое - бреге?
- На берегу, значит.
- По-французски?
- По-церковнославянски.
- Все равно, лучше будем смотреть про расстрел.
- Про что?
- Про... ну, этот... расстрел.
- Не расстрел, а дуэль.
- Ну да, дуэль.
- Ладно.
- А где у них пулеметы?
- Не пулеметы, а пистолеты. Сейчас принесут. Вот уже принесли.
- Один заряженный, а другой пустой, да, деда?
- Ничего подобного, все по-честному. У обоих заряжено.
- Минами?
- Пулями.
- И они стрельнут пулями друг в дружку? А если один опоздает
стрельнуть?
- Тогда ему труба.
- На трубе будут играть? Дорогой, милый дедушка, спрячь меня, я
боюсь... Боюсь...
- Перестань визжать и не лезь под стол!
- Боюсь... Боюсь... Они сейчас громко стрельнут. Я лучше закрою глаза и
заткну уши. Дедушка, уже стрельнули?
- Стрельнули. Вылезай!
- Кто кого убил?
- Онегин Ленского.
- Насовсем?
- Абсолютно. Чего ж ты плачешь, дурочка?
- Мне жалко этого, Ольгиного. Лежит на полу. Дураки, дураки, дураки. Не
хочу больше смотреть эту противную постановку.
- И правильно. Иди лучше спать. У тебя и так глаза слипаются.
- А что будет дальше? Татьяна утопится?
- Не утопится.
- А что же?
- Я тебе завтра утром все расскажу. А теперь скажи "спокойной ночи" и
ступай баиньки.
- Спокойной ночи, дорогой, милый дедушка. Спокойной вам ночи, приятного
сна, желаем вам видеть козла и осла...
- Козла и осла не надо. Не тяни кота за хвост. Закругляйся.
- Осла до полночи, козла до утра...
- Иди, иди...
- А завтра утром расскажешь, что потом было?
- Непременно.
- Дедушка, уже завтра. Можно к тебе?
- Во-первых, сначала надо вежливо постучать в дверь, а потом что?..
Знаешь, что надо потом?
- Знаю, знаю. Надо сказать: с добрым утром, дорогой, милый дедушка. А
теперь скажи, что потом было? Она утопилась?
- Нет, не утопилась.
- А что?
- Вышла замуж за генерала.
- А генерал старый?
- Так себе. Не первой свежести.
- Глупышка! Я бы ни за что не женилась со стариком.
- Почему?
- Потому, что у старика уже есть жена. А я хочу жениться с молоденьким,
кудрявеньким, хорошеньким.
- Зачем же тебе непременно понадобился кудрявенький и хорошенький?
- Чтобы не стыдно было с ним идти по улице.
СОРРЕНТО
Сидя боком на почерневшей мраморной балюстраде, - а может быть, и не
мраморной, - он неодобрительно посматривал вдаль, на треуголку Везувия со
жгутом тяжелого сернистого дыма, повисшего над Неаполем, и рассказывал:
- Жил-был в ныне уже ликвидированной Российской империи некий
богатый-пребогатый купец по фамилии Хлудов Василий, и было у него, как в
сказке, три сына. Старший - Артамон - умный был детина, средний - Степан был
и так и сяк, а младший - Никита - нельзя сказать, чтобы вовсе был дурак,
но невероятнейший балбес, пьяница и скандалист, типичный недоросль из
богатых купеческих сынков, так что почтенной фирме Хлудовых был от него один
только срам, наносивший большой ущерб торговому реноме. Что тут делать? Вот
наконец призвал старик Хлудов к себе Никиту и говорит: "Образумься! Эдак
дальше, друг мой, продолжаться не может. Посмотри на своих братьев Артамона
и Степана: они уже давно перебесились, бросили все эти художества, вошли в
дело и по мере своих сил способствуют процветанию фирмы. Пора и тебе
перебеситься. Поезжай за границу, на людей посмотри и себя покажи, поучись
там коммерции, войди в общество, завяжи солидные деловые связи, знакомства.
Одним словом, соверши вояж, как это сделали в свое время твои братья.
Посети, например, классическую страну торгово-промышленного капитала Англию.
Недаром же поется у нас: "Англичанин-мудрец, чтоб работе помочь, изобрел за
машиной машину, а наш русский мужик, коль работать невмочь, он затянет
родную дубину". Так вот, рекомендую тебе самым серьезным образом, не будь
дубиной! Возьми в конторе денег, сколько потребуется, чтобы перед
англичанами лицом в грязь не ударить, и плыви в Лондон".
Не стал Никита Хлудов спорить с батюшкой, взял в конторе приличную
сумму денег и тем же часом отбыл в столицу Великобритании, а по приезде
туда, еще не вполне отрезвившись после пароходного буфета, пошел пройтись по
Лондону и, конечно, первым делом расспросил прохожих, где у них здесь
местные жители утоляют жажду. А узнавши, что это совершается в так
называемых барах, отправился в один из них и заказал себе выпивку. Ему
подали на донышке виски и бутылочку содовой воды. Содовой водой он
пренебрег, а виски одним махом опрокинул в рот и спросил еще порцию. Хозяин
бара поставил ему еще. Потом еще, и еще, и несколько раз еще, так что вскоре
на цинковой стойке перед Хлудовым-младшим образовалась целая выставка
нетронутых бутылочек содовой. Заметив, что столь воробьиные дозы его не
берут, Хлудов-младший дал понять, что желал бы продолжать более
естественными порциями. Хозяин предложил ему на выбор разнообразную посуду,
и Хлудов-младший указал на фужер самого крупного калибра, из которого обычно
джентльмены пьют минеральные воды. Хозяин удивился, но все-таки налил полный
фужер чистейшего шотландского виски "Белая лошадь". Хлудов-младший выпил до
дна и попросил повторить.
Между тем - изволите ли видеть - слух об иностранце, который пьет
неразбавленное виски из больших фужеров, с быстротой молнии распространился
по всему Лондону, и в бар хлынула толпа любопытных. После десятого фужера
хозяин сообщил собравшейся публике и представителям печати, что за все время
четырехсотлетнего существования заведения это лишь третий случай подобного
рода. Затем он торжественно обратился к Хлудову-младшему с просьбой в память
сего знаменательного события оставить свой автограф. С этими словами он дал
Хлудову-младшему понюхать нашатырного спирта, немного потер ему уши толченым
льдом с солью и вручил вилку.
Хлудов-младший собрался с силами и, не теряя способности держаться
сравнительно вертикально, под приветственные клики лондонских граждан
нацарапал на цинковом прилавке бара хотя и не без труда, но вполне
разборчиво слова "Никита Хлудов".
- Вы третий за всю историю нашего заведения, совершивший подобный
подвиг, - сказал хозяин бара, - поэтому по традиции я не возьму с вас ни
одного пенса. Выпивка за счет заведения.
- А кто же первые двое? - поинтересовался Хлудов-младший.
- Вы можете прочесть их имена здесь, - ответил хозяин бара, сняв с
прилавка дощечку, под которой хранились исторические автографы, и
Хлудов-младший не без труда разобрал две подписи, нацарапанные вилкой на
русском языке: "Хлудов Артамон" и "Хлудов Степан".
Он некоторое время молчал, наслаждаясь эффектом рассказа, а затем своим
окающим назидательным баском, полным скрытого юмора, с чувством, с толком, с
расстановкой начал рассказывать новую историю:
- А вот несколько из другой оперы. Некогда существовал в нашем городе
постовой городовой по фамилии Васильев, человек пожилой, но замечательный
тем, что ловко умел спасать людей. Напрактиковался. Как увидит сверху, с
бульвара, со своего поста, что кто-нибудь тонет, так сейчас же бежит вниз,
бросается в Волгу и спасает. Верите ли - семнадцать человек спас.
...Закладка в соц.сетях
