Жанр: Электронное издание
kataev1
...ладбище и
свешивались из-за его очень длинного серого забора.
Малиновая фуражка коменданта высоко и медленно плыла в туманном,
синеватом, как бы мыльном воздухе.
Они почти поравнялись с кладбищенскими воротами. Ворота были открыты.
Петр Иванович увидел, как во сне, широкую аллею, косо ведущую к церкви. По
аллее, спотыкаясь, бежал старик Синайский в черном пальто. Одной рукой он
придерживал пенсне, в другой болталась кошелка. Реденькая борода была
задрана кверху. Он вовремя добежал до ворот и остановился. Еще не видя сына,
он поднялся на цыпочки и с тревогой вглядывался вперед. Лицо его было
бумажным.
"Папа", - хотел крикнуть Синайский, - "папа", но вдруг почувствовал
бессильный ужасный стыд перед отцом, и равнодушие и отвращение к нему, и
жалость к себе, и страх, что он его заметит, и страх, что не заметит и
пойдет к тюрьме, и ужас, что не увидит его в окне тюрьмы. Голос изменил ему.
Клапан закрыл горло. Он продолжал шагать, глядя прямо перед собой, уже
ничего не видя, кроме белизны своих окоченевших щек, и ничего не чувствуя,
кроме постыдно распластанной студенческой фуражки на голове. Вдруг Петр
Иванович почувствовал, что отец увидел его фуражку. Он посмотрел вбок.
Старик Синайский торопливой рысью бежал по обочине шоссе, вдоль конвоя,
просительно улыбаясь, глядя сыну в глаза и раскланиваясь.
- Петруша... Петруша... - приговаривал он, почти крича, и улыбался, не
понимая, что происходит, и задыхался, понимая. - Петруша, - лепетал он, тут
вот табачок, табачок вот...
Спотыкаясь на бегу, он совал конвойному кошелку и с отчаянной лаской
шепеляво приговаривал:
- Табачок нельзя ли сыну?.. Ведь сыну... Ведь табачок...
- Не подступай, - закричал конвойный, - не подступай, старик!
Отец растерянно остановился. На его мелких плохих глазах стояли слезы
недоумения, и не с кем было посоветоваться.
"Не надо", - с отвращением прошептал Петр Иванович про себя, стараясь
не смотреть на отца. Тогда отец с отчаянием бросился за лошадью конвойного,
забежал спереди и припал к стремени. Лошадь шарахнулась. Отец отлетел в
сторону. Соломенная шляпа покатилась в лужу. Кошелка упала. Старик
поскользнулся в луже и шлепнулся на четвереньки, а потом на бок, широко
расставив руки и роняя пенсне. Люди набежали на него.
Над головой по железнодорожному мосту свистнул паровик, обдавая паром и
грохотом.
V
И ничего не стало вокруг Петра Ивановича: ни отца, ни соседей, ни
конвоя, ни ледяного небывалого ветра, хлынувшего по рукам с северо-востока,
ни обморочной черноты горизонта, севшего на обращенные вверх приклады, ни
Чумки, проплывшей наоборот, в отрубях водопоя, ни тарахтения неожиданной
мостовой у сенных весов - только белизна окоченевших щек, только гипсовый
слепок лица, только невесомая легкость тела, с невероятным трудом
преодолевающая громадный вес башмаков. Потерявши время и пространство, он
шел впереди себя, вне себя, подле себя, залетая вперед и возвращаясь сначала
мимо опрокинутых ларьков рынка, среди катящихся помидоров и гирь, а
потом по улице, пустой, как на рассвете.
Улица надвигалась улиткой, надвигалась всем своим каменным гулом, всей
новизной своих красных вывесок и запертых ворот.
Но одни ворота открылись. Часовые отошли. Красный флаг трепало над
стеклянной дверью комендатуры.
- Заводи во двор!
Вместе с другими, но как бы впереди себя, Синайский вошел во двор.
Входя, он не обернулся. Ему не надо было оборачиваться. Он знал, что отец не
мог не стоять на другой стороне улицы, против ворот. Он знал, что колени и
руки отца были испачканы и на щеках присохли кляксы грязи. Он знал, что отец
не нашел пенсне и шляпы и с непокрытой головой, как нищий, бежал, спотыкаясь
и кланяясь, до самых этих ворот. Он чувствовал за спиной его заплаканные,
малиновые, удивительные без пенсне, собачьи глаза. Он чувствовал его дрожь и
отчаяние, но это уже было не важно и не нужно.
Ветер раздувал на клумбе пионы и бушевал в лимонной листве акаций.
Его ввели в комнату с безумно исписанными обоями. Стекла содрогались от
грохота выезжавшего со двора грузовика. По стеклам летали вялые ветви. Жажда
выжгла горло, как глину, и в сумрачной кухне Синайский пил воду губами из
крана, обливая грудь и захлебываясь. В медном кране, отражаясь, горела
лампочка слабого накала, неутолимая, как жажда. Мимо окон, весь в румянце от
невидимой зари, прошел часовой.
Комиссар вошел в комнату и велел идти. Синайский прошел коридором и
стал подыматься по мраморной лестнице с клеткой лифта, окоченевшей между
двумя этажами, не смея оборачиваться и чувствуя за спиной у себя
повелевающий пистолет. Они проходили сквозь коридоры пустых квартир,
поворачивая вправо и влево, опускались по громыхающим железным лестничкам
черных ходов, снова подымались, и бой шагов башмачным гулом стоял в
раковинах кухонь и писсуарах.
Кружа в лабиринте коридоров и лестниц, они подымались все выше и выше.
Встречные окна мелькали, как барограф, показывая высоту. Ветреное небо
страстно вырастало над слуховыми люками и голубятнями. Крыши города
опускались вниз и, опускаясь, рябили в глазах черепичной сплошью, пунцовым
стыдом зари.
В пятом этаже комиссар пропустил Синайского в кабинет следователя и
остановился за дверью. Посредине огромной комнаты стоял письменный стол. На
столе горела зеленая лампа. Следователь сидел в кресле. Половина его сонного
лица была освещена лампой, половина зарей. Он посмотрел на Петра Ивановича
привычно и придвинул початую четвертку табаку.
Петр Иванович зашатался от шума, хлынувшего в голову, и от крови,
переполнившей сердце. В глазах посинело, затем все ослепительно зажглось, и
страшно захотелось курить. Он сел на стул и дрожащими пальцами стал
сворачивать папиросу, просыпая табак и рвя бумагу. Следователь щелкнул
зажигалкой и подал ему багровое пламя. Синайской жадно затянулся.
- Если есть, - сказал он, задыхаясь, - если есть...
Следователь вяло вышел из комнаты. Его глаза были сонными. Он долго не
возвращался. Недосказанные слова спирали Петру Ивановичу горло. Он выкурил
папиросу и скрутил другую. В полной тишине где-то внизу, в подвалах, трудно,
туго и высоко, как совесть, гудело динамо, единственный работающий в городе
электромотор, и весь дом прислушивался, содрогаясь, к его непрерывной
работе.
Синайский встал и во весь рост увидел окно. Темный ветер катил за
стеклами по крышам крымские яблоки облаков. Розовая чернота смерти
надвигалась на глаза.
"Так вот оно как", - подумал Петр Иванович, стоя посередине комнаты,
среди оцепеневших вдруг окон, запертый коварно остановившимися облаками.
"Так вот оно как", - думал он, не в силах сдвинуться с места и уже ничего не
видя, кроме гипсовой маски своего лица, и ничего не слыша, кроме шагов и
движения за дверью. Шаги и шум приближались, вырастали до неизмеримых
пределов, и снова удалялись, и снова приближались, а он продолжал стоять в
третьей позиции, не смея сдвинуть носков и зная, что, пока он их не сдвинул,
ручка двери не повернется. Но на голом, ярко освещенном полу валялись клочки
бумаги и окурки. Он знал, что, пока они валяются, ручка может повернуться, и
надо их поскорее убрать. Но убрать их, не сдвинув носков, было невозможно. И
оставить их на полу было невозможно. И Петр Иванович, выжидая, когда шум
удалялся, быстро хватал бумажку, кидал в плевательницу и с бьющимся сердцем,
как ни в чем не бывало, ставил ноги в безопасную позицию. Но шум накатывал
снова. Неубранные бумажки белели на голом полу, как улики. Ручка готова была
повернуться. Но грохот удалялся, и Петр Иванович, как вор, торопясь и
задыхаясь, убирал с полу бумажки. Вот осталась всего одна. Маленький
треугольный клочочек. Он лежал в самом дальнем углу, на самом видном месте.
Надо было успеть, надо было перебежать комнату. От этого зависело все. Петр
Иванович бросился за бумажкой. Но грохот настиг его с поличным. Ручка
дрогнула. Он зажал бумажку в кулаке и, обливаясь потом, как ни в чем не
бывало, замер на бегу в безопасной позиции, но не удержался, и носки
разъехались. Ручка поворачивалась. Отчаянная жажда жизни охватила его в это
мгновение между поворотом ручки и движением двери. "Ах, если бы можно было
сжаться до точки, исчезнуть, испариться! Закрыть глаза и растаять! Сгинуть!
Превратиться в бумажку! Превратиться в отца, - подумал Петр Иванович в это
мгновение, - в самом деле, отчего бы не превратиться в отца! Та же фамилия!
Та же кровь. Та же самая жизнь. Только моя - начало, а его - конец. А небось
не согласился бы поменяться участью с сыном! Проклятая стариковская
жадность - цепляться за жизнь. Оплакивать сына, и жить, и дышать, и ходить
по урокам. Слышишь, отец! Так где же твоя хваленая отцовская любовь! Где же
твое хваленое отцовское горе?!"
Открылась дверь.
Следователь вошел с жестяным чайником и налил себе кружку чаю.
- Если есть... - хрипло сказал Петр Иванович, но следователь
внимательно смотрел на него снизу вверх рогатыми глазами и, не торопясь,
выдвинул ящик стола. Он опустил в него руку с голубым якорем и взял какой-то
предмет. С вялой тщательностью он долго переводил взгляд с этого предмета на
Синайского, задумчиво сличая и удивляясь, опять сличая, и вдруг лицо его
стало железным, скулы натужились желваками, и он стукнул по столу кулаком
так, что подпрыгнул чайник.
- В камэу! - крикнул он косноязычно, обнаружив прилипшую к языку
стеклянную конфетку, и потянулся к кружке.
"Если есть..." - хотел вымолвить Петр Иванович, но горло стало
глиняным. Он, шатаясь, вышел из комнаты.
И все.
Так просто и так понятно. "Да и быть этого иначе не могло. Разве могла
произойти такая ужасная, непоправимая ошибка? - подумал Синайский. - Нет, не
бывает в таких делах ошибок".
VI
Успокоившийся, освобожденный и ослабевший, он вернулся в камеру и лег в
свой угол на тужурку. И, засыпая, сквозь счастливый приступ неодолимого сна
он слышал некоторое время за ставнями холостую работу мотора и слабые, еле
уловимые выстрелы, через десять секунд каждый. Он насчитал их что-то восемь
и заснул.
Поздним вечером следующего дня Синайского освободили. За спиной горел
насквозь высверленный электричеством бессонный, как совесть, дом.
Только теперь он увидел, какова была погода. Неожиданный резкий ветер
жег уши. Обледенелая улица, начисто выметенная и отполированная норд-остом,
была черна и безлюдна. Углы переулков свистали за спиной в два пальца.
Железное небо, просверленное звездами, ехало по крышам, как броневик.
Никогда еще Петр Иванович не видел таким свой родной город. Он был нов и
страшен. Как жили и что делали люди в этих замерзших слепых домах без воды и
хлеба? В этих домах с плотно закрытыми ставнями квартир и опущенными шторами
магазинов?
Скользя по льду, преодолевая ветер, Петр Иванович миновал улицу, где
жил в детстве. Тут некогда была на углу аптека. В ее непомерных окнах
некогда стояли стеклянные шары, полные малинового и синего пламени, полные
яда, полные ламп и рефлекторов, ломивших детские глаза. Некогда в этой
аптеке покупали для мамы лекарство, и отсюда сестра из общины приносила
кислородные подушки, которые храпели, как умирающие, у маминых почерневших
губ. И сейчас эта аптека стояла на старом месте. Но темно было в ее окнах, и
только где-то в глубине за кассой чадил невидимый ночник, крутя вокруг
головы Сократа большую ненужную тень. Да старик еврей, похожий на Шейлока,
продавец рассыпных папирос, мерз на ступеньках со своим лотком, слабо
озаренным решетчатым средневековым фонариком.
Таков был город. Но это была свобода, это была жизнь.
Чем ближе он подходил к своему родному дому, тем учащеннее и труднее
колотилось сердце, тем нетерпеливее горели щеки. Руки сами собой разлетались
по сторонам, как крылья, и Петр Иванович не взбежал, а взлетел, задыхаясь,
по родной темной лестнице на четвертый этаж.
Перед дверью он нащупал коврик и пошарил под ним в пыли. Ключика не
было. Он толкнул дверь. Она открылась. Он вошел в темную переднюю. Вешалка
направо, зеркало налево. Он протянул руку налево. Пальцы уперлись в стекло,
и легкий водянистый свет закачался под пальцами. Правильно - зеркало. Но где
отец, в которой комнате? Он затаил дыхание. Справа под дверью светилось. Тут
Петр Иванович осторожно и нежно открыл дверь. На подоконнике чадила плошка.
Ветер дул из оконных щелей в слабое пламя. Тени вещей толпились до потолка в
тяжелой стариковской вони и тесноте неузнаваемой комнаты. Отец в одном
белье, с открытыми глазами лежал ничком на постели, поверх одеяла, трудно
подвернув под себя руки и вытянув красную шею. Он весь дрожал мелкой,
ровной, непрерывной дрожью, судорожно сопя и со свистом выдыхая воздух из
полуоткрытого, разинутого, забитого набухшим языком рта.
- Папа, - тихо позвал сын.
Отец вскочил, как от удара, и, дико озираясь, заметался на постели.
- Что такое? Что? - в ужасе крикнул он быстрым шепотом и взмахнул
широкими рукавами рубахи. - Что, что такое?
Он опустил босые ноги на пол и увидел сына.
- Что? Бог с тобой... Что такое? - пролепетал он, не понимая, и вдруг
понял. Счастье, страх за это невероятное счастье, благодарность и слезы
хлынули по его родному лицу.
Весь дрожа и поддерживая дрожащей рукой подштанники, он пошел к сыну,
шлепая по полу и волоча тесемки.
- Господь с тобою... Господь с тобою... - бормотал он, поспешно
крестясь и крестя сына и снова крестясь в забытьи и счастье. Он схватил его
обеими руками за голову, поднял ее и поцеловал мокрыми стариковскими губами
в губы. Потом прижал свою голову к его груди и, обхватив сыновние плечи,
замер, бормоча и всхлипывая: - Петруша, ну вот, сынок... Христос с тобой...
Ну, вот видишь... Христос с тобой... Петруша, ведь...
А сын держал в объятиях вялое, почти невесомое старческое тело отца и
видел сверху дорогую всклокоченную голову - дорогое, седое, поредевшее,
разоренное гнездо.
Как могло это случиться, что он, большой и сильный отец, который
некогда нянчил сына и водил его за руку гулять, который крестил его на ночь
и на цыпочках выходил из комнаты, который купал его и ласково ерошил мокрую
шевелюру, теперь маленький и тщедушный, едва доставая ему до плеча, плачет
на груди у сына, как бессильный ребенок, как сын на груди у отца? Так думал
Петр Иванович, гладя отцовскую узкую спину, целуя отца в поредевшую макушку,
полную перхоти, и невыносимая жалость сжимала его сердце, полное раскаяния,
благодарности и любви.
Вдруг отец очнулся. Он всплеснул руками и затоптался, засуетился возле
сына.
- Что же это я, - сказал он, - ведь чайку бы надо... Сбегать бы вниз...
У нас, видишь ли, куб во дворе... Сейчас, сейчас... Да что я, право?.. Ведь
еще не остыл... Хлебца бы...
Он забегал по комнате, шаря по стульям, засеменил, захлопотал. Он
быстро надел штаны и стал близоруко соваться по углам, приподнимая газеты и
натыкаясь на вещи.
- Где это он, чайник? - бормотал он. - Сейчас сбегаю вниз за
кипяточком. Без пенсне, знаешь ли, как без рук. Буквально ничего не вижу.
Сейчас, сейчас... Ты погоди! Ды ты приляг... Ай-яй-яй!.. Сахарку ни кусочка,
скандал! Какой скандал! Погоди, может быть, у соседей?.. У нас ведь,
Петруша, соседи. По ордерам, знаешь ли. Такие милые все люди,
предупредительные. Все советские служащие, видишь ли... И хлеба, может быть,
у них добуду...
Торопясь, чтобы поскорее вернуться к сыну, чтобы не потерять его
как-нибудь, он побежал к соседям. Очевидно, соседи знали все. В соседней
комнате засуетились. "Самовар", - сказал кто-то басом. Потом захлопали
двери, и через две минуты отец уже вносил в комнату тяжелый чайник, обжигая
пальцы и приседая на ходу.
Они напились чаю с сахаром и хлебом.
В комнате стояла всего одна кровать. Другая была на чердаке. Отец ни за
что не хотел спать на кровати и постлал себе на полу.
Он уложил сына в постель, подоткнул одеяло, укутал, как некогда, ноги,
поцеловал в лоб, неумело скрутил папиросу, подал огня и перекрестился. А
сам, сгорбившись, сел в изголовье и, нежно перебирая жесткие, шесть месяцев
не стриженные волосы сына, шептал:
- Спи, сынок. Христос с тобой. Спи спокойно. У тебя жарок. Поспи.
И долго не мог отец отвести от сына своих покрасневших, плохих без
пенсне глаз.
А у сына точно начинался легкий жарок. Он наполнял глазные впадины,
волок по ресницам сусально смуглую паутину ночника, сладко ломил кости.
Яркий червячок фитилька, потрескивая над блюдцем, блаженно плавал в домашней
тишине. И, засыпая под отцовской ладонью, Петр Иванович вспомнил, как в
детстве в этой же квартире, но в другой комнате, он болел скарлатиной и
выздоравливал.
VII
Вечером у его постели на стуле горел стакан крепкой малины. Лампада
наполняла угол сусальным жаром образов. Громадная тень пальмовой ветки легко
и сладко лежала на полутемном потолке. Позади (он не видел, но знал) за
письменным столом сидел, исправляя тетрадки, отец. Там была низкая сумрачная
зелень абажура. Этот вечер был замечательным вечером в Петиной жизни. Ему
принесли письмо. Большой белый легкий конверт, заклеенный синей облаткой. И
были в этом письме написаны необыкновенные слова. Из письма выпала гвоздика.
Все вокруг мальчика пропахло ее сильным перечным запахом. Он положил ее,
вялую и почти черную, под подушку, но письма спрятать не мог. Он должен был
каждую минуту смотреть на него и трогать. Во всей квартире, кроме отца и
сына, не было ни души. Внизу под ними, в гулких недрах этого нового,
одинокого в снегах, бетонного кооперативного дома, наигрывали на рояле. Петя
попросил отца сыграть "Месяцы" Чайковского.
- Погоди, - сказал отец, - вот исправлю тетрадку.
В пустой кухне из крана в раковину капала вода, да так, будто кто
прохаживался в кухне редкими шажками. Отец отодвинул стул. Он положил свою
большую холодную руку на Петин теплый лоб и рассеянно и нежно перебрал
пальцами взмокшие его волосы.
- Ну сынок, так что же бы тебе сыграть?
Он снял пенсне и потянулся весь в своем стареньком сереньком милом
люстриновом пиджачке, где по теплым карманам - Петя знал - уютно слежалось
множество бумажек, карандашиков, графиков, крошек и носовых платков.
Петя закрыл глаза и слышал, как отец прошел в столовую. Там завизжало
вывинчиваемое сиденье табуретки. Он открыл крышку и медленно заиграл. С
добросовестной внимательностью близорукого человека, примеряясь к нотам и
клавишам, он медленно и аккуратно брал знакомые ноты. Вероятно, он играл
плохо. Но тайная удивительная прелесть была в его игре. Он играл "Белые
ночи". Петя видел эту смутную зелень Фонтанки, никогда не виданной им, он
ощущал, как предчувствие любви, свежесть этого откуда-то из льдов
вылетающего мая. Вероятно, играя, отец думал о покойной маме. Потом он
измерил Пете температуру, и мальчик немного заснул.
Когда он проснулся, лампа уже была потушена, только тень от пальмовой
ветки широко и сладко лежала над ним на освещенном лампадой потолке.
Отец в нижнем белье стоял на коленях на коврике перед грановитым углом
и молился. С добросовестной внимательностью очень близорукого человека он
прикладывал пальцы ко лбу, плечам и груди. Он аккуратно укладывал темную,
волохатую голову на коврик. Петя был уверен, что он молится за покойную маму
и за него. Боясь его смутить, он закрыл глаза и притворился спящим, но долго
еще не мог уснуть.
Темный запах гвоздики стоял вокруг него и в нем непреодолимым обещанием
любви и счастья.
И, засыпая, Петя думал, противясь этому вялому и сильному запаху: "Нет,
никого на свете я все-таки не люблю так сильно, как папу. Я буду его любить
всегда. Никогда я не сделаю ему никакой неприятности, никогда не подумаю о
нем дурно. Вот я выздоровлю, и мы вместе пойдем гулять. А в старости я буду
ему верной опорой".
Но, засыпая тогда, в детстве, Петр Иванович лгал и ему и себе. И,
засыпая теперь, он вспомнил, что в марте, едва встав с постели, он тайком от
отца надел в передней пальто, показавшееся ему слишком тяжелым. Толстая
фуражка была тоже тяжела и велика. Она глубоко села на коротко остриженную
голову, надвинувшись на похудевшие уши. Глаза отразились в обморочном
зеркале наклонной чернотой. Петя на цыпочках вышел и захлопнул за собой
торжествующую дверь. Гром американского замка зарядил мраморный пролет
четырехэтажным эхом. Ослабевшие мускулы ног с трудом держали слишком тяжелое
и вялое тело, и, опускаясь по лестнице, Пете трудно было в легком
головокружении сохранить равновесие.
Барышня, гимназистка, ожидала его на даче над морем. Она стояла,
наклонив против ветра форменную фетровую шляпу с салатным бантом. Барышне
было пятнадцать лет, и она еще носила шляпу на резинке, черневшей по нежной
щеке возле уха. Деревья дико и точно стояли вокруг на облачном перламутровом
небе, проявлявшем местами непростительную голубизну.
Они долго смотрели прямо перед собой на море. Море было большое,
пустое, туманное.
В голых прутьях, среди крупных почек и прошлогодних листьев, ссорились
воробьи. Свежо и горьковато пахло сиреневой корочкой. На скамье были
вырезаны почерневшие от дождей буквы.
Гимназистка сняла шляпу и повесила ее на столбик. Она вынула из муфты
зеркальце и, ловко набрав полон рот шпилек, отколола обкрученную вокруг
головы косу; волосы медленно раскрутились, их было очень много. Они были
каштанового цвета с рыжими пушистыми кончиками. Барышня тряхнула
освобожденной головой и неожиданно похорошела. Петя взял ее похолодевшую
нежную руку.
А отец, обманутый сыном, в это время прошелся, вероятно скучая, по
пустой квартире, потянулася весь в своем сереньком пиджачке и, вздохнув, сел
к столу исправлять тетрадки.
Так, засыпая в домашней тишине при нищем пламени плошки, дыша
безопасным воздухом родного дома, Петр Иванович вспомнил свое счастливое
отрочество, свою милую юность. И, засыпая, он видел теперь наяву отца. Отец
в одном белье стоял на коленях возле его кровати и молился.
И, засыпая, Петр Иванович думал так: "Некогда в детстве в этой же
квартире, но в другой комнате, выздоравливая и засыпая, я думал: "Нет,
никого на свете я не люблю так сильно, как папу. Я буду любить его всегда,
никогда я не сделаю ему зла, никогда я не подумаю о нем дурно, а в старости
я буду ему верной опорой", - так думал я, засыпая в детстве, и, засыпая,
забывал это, и любил других сильнее его, и обманывал его, и делал ему зло, и
думал о нем дурно. Я обещался в старости быть ему верной опорой, но,
засыпая, забывал это и мучил его страхом за мою жизнь, мучил письмами с
фронта, мучил ранами и лазаретами. И, мучая, я прозевал его старость, не
утешил его, не помог, не успокоил, не приласкал. И вот он, седой и покорный
старик, мой отец, молится за меня, благодарит за меня на коленях, и машет
широким рукавом среди нищенской тьмы, и приклоняет поредевшую свою волохатую
голову на пол. Нет, не должно этого быть, не будет этого! Теперь все пойдет
по-другому, заживем мы вместе душа в душу, - думал Петр Иванович теперь, как
и в детстве, засыпая в слезах, - и я буду любить его больше всех, и жалеть
его, и кормить, и буду ему верной опорой".
VIII
Но случилось все по-иному, случилось так, как должно было случиться.
На другой день, переодетый во все чистое и заплатанное отцом, Петр
Иванович в последний раз увидел в смуглом зеркале коммунальной
парикмахерской свое обросшее шерстью, шесть месяцев не бритое лицо
декабриста. Черные клочья курчавых волос валились из-под визжащей машинки в
грязную простыню, и от них стежками секундной стрелки расползались
насекомые. Проворно вывихнутая бритва снимала со щек кошачий мех бакенбардов
и рвала рыжую бороду, оголяя из-под белой пены худой подбородок. Молодое,
чистое, черноглазое лицо с голыми ушами чуждо и радостно посмотрело на Петра
Ивановича из зеркала. Он отряхнулся и вышел на улицу. Все было чуждо и
радостно в его родном неузнаваемом городе. Белоснежные облака, голубые с
одного боку, летели одно за другим над городом в синем студеном небе с
севера на юг. Свежие тени их пятнали обожженные утренником цветники на
дачах, где стояли красноармейские батареи, пятнали вокзальную площадь и
братскую могилу с плугом вместо памятника, пятнали платки и палатки рынка,
пятнали красные вывески учреждений, пятнали плакаты, пятнали лотки
папиросников, пятнали портфели и порталы особняков, из-за которых ветер
вдруг выносил в глаза фиолетовое море, заплатанное облаками и солнцем.
Город двигался, работал и жил непонятной жизнью, чуждой и радостной.
Петр Иванович еще был одиночкой вне этого общего движения и работы, но уже
чувствовал, что вне этого оставаться невозможно. Что-то нужно сделать,
как-то немедленно поступить, зацепиться за что-то и быть втянутым в эту
чуждую и радостную жизнь, кипевшую в городе вокруг вывески "Биржа труда" над
порталом приморского особняка.
Некогда, решив ехать добровольцем на фронт, Петр Синайский с бьющимся
сердцем, полный счастья и мальчишеской гордости, взбегал по лестнице в
канцелярию воинского начальника. "Вот я войду сейчас в кабинет воинского
начальника, -
...Закладка в соц.сетях
