Жанр: Электронное издание
kataev1
...о,
точно, логично и благодаря этому видеть мир таким, каким он был на самом
деле, а не таким, каким его себе представляло большинство людей, не
изучавших высшей математики, читавших романы и стихи, влюблявшихся в женщин
и посещавших театры. Средством к достижению этой цели были те необходимые
условия, в которых можно было бы спокойно думать: теплая комната, удобная
одежда, обед, чай и папиросы. Кранц жил скромно и денег тратил мало:
столько, сколько ему нужно было на комнату, еду, книги, письменные
принадлежности, трамвай, прачку и папиросы. Одет он был всегда хорошо,
однако не щеголевато, в синие диагоналевые брюки, аккуратно облегавшие его
короткие, икрастые ноги, и в толстую черную форменную тужурку, слегка
вытертую по швам, но хорошо сидевшую на его плотном туловище и широких
плечах. Толстые отвороты этой тужурки были всегда тверды, хорошо разглажены
и торчали, не сгибаясь, толстыми дубовыми углами. Кранц писал сочинение на
медаль: вычисление орбиты кометы 1873 года. Работа была очень трудная, чисто
теоретическая и интересная.
И ничто не нарушало извне покоя этой работы. За толстыми стенами
загородного дома умирал осажденный город, этот последний буйный, огнистый и
крикливый Вавилон. Солдаты четырех европейских держав маршировали по его
нарядным улицам. Продавщицы цветов торговали на углах хризантемами, пышными
и вычурными, как напудренные головы маркиз, и тонкий запах разложения
неумолимо стоял над праздной толпой. Кафе еще были переполнены красивыми
женщинами и офицерскими пальто, синий сигарный чад, смешанный с чадом
дорогих духов и горячего кофе, волновал отуманенных, потерявшихся людей
обещаньем необыкновенного какого-то счастья, но уже на конспиративных
квартирах собирались суровые, твердые люди, в подпольных типографиях ручные
станки тискали листки серой бумаги, полные какого-то странного, неодолимого
значения, и откуда-то из таинственного центра приезжали руководители
восстания. Красные войска все ближе и ближе подходили с трех сторон к
городу, и уже половина безумцев, пьющих в кафе красное вино и нюхающих
кокаин, играющих в карты и наслаждающихся любовью, заключающих сделки и
подписывающих торговые договоры, была обречена. Но ничего не знал студент в
своей квадратной светлой комнате. В ней стояла железная кровать, книжный
шкаф и возле большого, ясного окна - письменный стол, покрытый алой
промокательной бумагой, точно и плотно придавленной к доске кнопками. На
столе были в порядке разложены письменные принадлежности, книги и листы,
исписанные некрупным, экономным почерком. На подоконнике на четвертушке
белой чистой бумаги была насыпана горка пахучего, золотистого табаку, и от
него в комнате всегда стоял медовый запах. Возле стола на стене висела
черная классная доска, вечно исчерченная белыми косыми колонками цифр, букв,
знаков и мелкими пересекающимися эллипсами, окружностями, дугами и прямыми,
высчитанными и вычисленными с огромной точностью. Была осень, и работа
подходила к концу. С каждым днем Кранц все больше и больше постигал законы,
по которым совершались движения звезд, планет, комет и целых миров. Думая об
этом, он привык думать цифрами, формулами и дугами и жил в их точном,
законном и гармоничном мире. Кранц думал над смыслом жизни. Дойдя способом
логического мышления до того, что главная цель жизни человеческой есть
необходимость правильно думать, а остальные все необходимости являются при
этом неизменными и случайными, он решил, что это необходимо подтвердить
опытом. И он придумал опыт, который состоял в том, что он, студент Кранц,
должен был три вечера подряд ходить в карточный клуб, выиграть в азартную
игру пятьдесят тысяч и, выиграв их, против соблазна совершенно не изменять
своей жизни и продолжать тратить на себя столько же денег, сколько он тратил
до сих пор, то есть на самое необходимое. Этот опыт должен был доказать ему
две вещи: во-первых, что сила мысли и способность логически управлять ею
должны победить силу случайного, но неизбежного мира воображенья тех людей,
с которыми он будет играть, и, во-вторых, что тот неосязаемый мир, который
неизбежно окружает мир физический и осязаемый, не имеет для него никакого
значения и является в нем чисто случайным. Впрочем, точно Кранц не знал, в
чем, собственно, является сила и необходимость этого опыта. Он чувствовал,
что опыт имеет эту необходимость и силу. И в первый раз в жизни, сам не
сознавая того, студент Кранц подчинился тому, к чему он пришел не путем
строгого законного мышления, а путем чувства. Придумавши себе этот опыт,
однажды вечером Кранц взял дома двести рублей, пошел в карточный клуб,
походил четверть часа между игральными столами в зале, где играли в
шмен-де-фер, подумал, подсел к одному из них и через час выиграл десять
тысяч.
II
В тот же вечер молодой артист маленького веселого театра, по сцене
Зосин, сидел в пустой общей уборной и разгримировывался. Окончив свой номер,
он больше не был занят в тот вечер на сцене и мог уйти, а потому не
торопился.
Зосин перед зеркалом снимал со своего лица грим Пьерро. Он густо
смазывал вазелином краску, которая уже успела высохнуть на щеках, на лбу,
вокруг рта и глаз и неприятно стягивала кожу. Из зеркала на него смотрели
густые черные трагические брови, рот красный, как рана, синяки под глазами и
мертвые щеки. Только уши, теплые, розовые и живые, не тронутые гримом,
отделялись от белой краски щек.
Зосина лихорадило. На сцене было холодно, и от поднимаемых и
переставляемых декораций, от занавеса и из зрительного зала дуло ветром. А
за кулисами, в уборных, было крепко натоплено. Калориферы потрескивали от
жару, пахло масляной краской, и к ним нельзя было притронуться. От этого
кружилась голова. Зосин, смазав лицо вазелином, стал его протирать
полотенцем, выставляя вперед разные части лица - то лоб, то глаз, то
подбородок и шею. И, по мере того как сходил грим, обнаруживалось его
настоящее лицо. Из-под черных нарисованных бровей выступали другие, тоже
черные, но тонкие и коротенькие брови, на щеке стала видна большая
коричневая родинка, и тонкий нос с горбинкой принял свою точную, настоящую,
законную форму.
Протертое, очищенное лицо все сияло и блестело сухим блеском под огнем
двух лампочек по сторонам зеркала. Зосин видел свое сияющее, блестящее лицо
не только в зеркале, он видел и чувствовал его как бы вне зеркала и ощущал
его форму и объем, обозначенные змейками лучистого блеска. Лучи исходили от
глаз, от щек, от носа и бровей, они тянулись тонкими иглами к зеркалу,
касались скользкой поверхности и уходили в глубь его, к лицу, отраженному в
нем.
Кроме своего лица, Зосин видел в зеркале афишу, висевшую боком на стене
за его спиною. Нижние края у нее осторожно шевелились, подворачивались и
вздрагивали.
"Ага, - подумал Зосин про афишу, - ты думаешь, я тебя не вижу, и
шевелишься у меня за спиной. А я тебя прекрасно вижу в зеркале. А ну-ка,
ну-ка, еще малость, посмотрим".
И сейчас же испугался своих мыслей.
"Боже, ее - сквозняк, а я схожу с ума..." - подумал он опять.
Во рту у него было сухо и горячо, во всем теле - слабость, и волосам болезненно
щекотно. В соседней уборной слышались женские голоса и шорох
платья. Эти голоса и шорох особенно резко звучали в мозгу Зосина и причиняли
ему почти физическую боль. Глазам и ресницам было душно. Он оделся и вышел.
Когда он проходил в зрительный зал по коридору, где блестела каска
пожарного, у входа на сцену Зосина обдало теплым благоухающим ветром, и мимо
лица поплыл голубой газовый шарф. Танцовщица Клементьева, твердо ступая
плоскими подошвами по доскам коридора, прошла на сцену. Она была почти
обнажена. Ее ноги, обтянутые розовым трико, напрягались легко и свободно, и
хорошо развитые икры, плечи и шея казались налитыми грубой и чувственной
силой. За нею, опустив по-бычьи шею, шел ее партнер и любовник, тоже
затянутый в розовое, безразличный, с нарисованными угольными ресницами.
Клементьева была знаменитой балериной и развратной, продажной женщиной. Это
знали все. Зосина волновали ее фигура, ее плавные, округленные руки, крепкие
икры и то, что все знали и говорили о ее развратности и доступности. Увидав
ее в коридоре, Зосин опять почувствовал то сильное и нервное состояние дрожи
не только тела, но и души, которое может вызвать в человеке только
чувственность.
Ощущая на щеках жар, Зосин смотрел из темноты зрительного зала на
сцену. Музыка звучала страстно и откровенно, и невидимо-разноцветные звуки
то беспрерывно лучисто струились снизу из освещенного оркестра, то
рассыпались прозрачно стеклянными, длинными, томными волнами. Эти звуки всей
своей страшной силой обнажали скрытые чувства и мучили, обещая то
прекрасное, чего все равно не в состоянии были дать.
По сцене, в синем свете рампы и трепещущих и шипящих фиолетовых пятнах
рефлектора, носилась Клементьева со своим любовником. Все их движения были
точно и мягко овальны, разноцветны и казались составной и неотделимой частью
музыки. Два прекрасных и порочных тела мужчины и женщины, беспрерывно, легко
и быстро двигаясь, выражали в своих движениях и формах какую-то упорную и
главную мысль. Эта мысль звучала в музыке, в высоком шипении фиолетовых
пятен и в той натянутой тишине, которая стояла над сотнями людей, невидимых
в темноте зрительного зала. Этой главной и смутной мыслью был полон и актер
Зосин.
У него болела голова и после вчерашнего кокаина чувства были
притуплены. На красивой, классической голове танцовщика сверкал синими
блестками чешуйчатый шлем, синие звездочки беспрерывно вспыхивали в сумраке
сцены, меняя места, сливаясь одна с другой и потухая. От этого Зосину
казалось, что перед его глазами сыплются и переливаются синие стеклышки
калейдоскопа. В сердце у него ныло...
Неправда, когда говорят, что смысл жизни и счастье - в книгах мудрых и
великих людей; неправда, когда говорят, что высшее проявление человека на
земле - искусство; неправда, что любовь - это самое святое и лучшее, что
есть в душе у человека. Неправда, неправда. На земле есть только одно
настоящее, неоспоримое и истинное счастье - счастье вкусно и много есть,
одеваться в лучший и дорогой костюм, обуваться в лучшую и самую дорогую
обувь, иметь золотой портсигар, шелковые носки и платки, бумажник красной
кожи и столько денег, чтобы можно было исполнить все свои желания и иметь
любовницей развратную, доступную и прекрасную женщину Клементьеву. Так
чувствовал Зосин, смотря на танец и слушая музыку, и вместе с этим чувством
в нем поднимались острые и что-то обещающие томление и горечь. Ему
представлялось, что скоро, именно сейчас, нынче вечером должно случиться
что-то очень важное и значительное, отчего все должно перемениться и
сделаться таким, каким было нужно. Вместе с тем он знал, что этого не
случится, потому что этого важного и значительного совсем не существует и
потому что такое представление всегда и было и обманывало его на другой день
после кокаина. И все-таки, повинуясь чувству, которое было сильнее, чем все
его другие чувства, он пошел искать это важное и значительное. Это чувство
было похоже на то, с каким он, шестнадцатилетним гимназистом, в туманные
весенние вечера быстро и торопливо обходил темные и таинственные переулки,
где по тротуарам ходили женщины.
Тогда ему было душно, глаза и волосы горели, во рту было сухо и жарко,
и от странного и острого напряжения он шатался, как пьяный, издали принимая
за женщин ночных сторожей и городовых.
Тогда ему хотелось полового сношения с женщиной, но он еще думал о
какой-то другой, нежной, настоящей любви; желание женщины казалось ему
страшным грехом, и он придумывал для себя оправдания, придумывал, что ищет
какой-то необычайной встречи. Тогда он верил и не верил себе. С точно таким
же чувством вышел он теперь из театра.
Шел дождь. Розовые фонари жидким золотом плескались в лужах, блестели
на черном асфальте тротуаров и мутными, опустившимися планетами светились в
улицах и между домов. Сквозь дождь проходили темные люди и блестели мокрыми
плащами и зонтиками. Колеса извозчиков трещали по мостовой, и подковы
высекали на мокром граните искры. Пели и со звоном сверкали трамваи. За ними
с проводов сыпались голубые капли и с легким треском зажигались
ослепительными звездами, и небо со всех сторон вспыхивало зарницами. Зосин
шел по тем же таинственным и темным переулкам, по каким он ходил в юности,
но ни одна женщина не подходила к нему, вероятно чувствуя своим особым
верным чутьем, что у него нет денег. Зосину это было оскорбительно, и мысли
о деньгах опять поднимались в нем и мучили его, и он бессознательно шел
туда, где их было много, где они почти не имели цены, но где их страшная
сила чувствовалась и говорила о себе во всем.
III
В клубе "Аркадия" к одиннадцати часам уже шла крупная игра. Клуб был
небольшой, и попасть туда можно было всякому, но бывали в нем средней руки
торговцы, актеры, шулера, и игра бывала крупная. Играли в шмен-де-фер. В нем
было несколько больших квадратных комнат, и в каждой была своя собственная,
отличная от других атмосфера. За каждым столом каждый вечер собирались одни
и те же люди, говорились одни и те же слова, поговорки и было одно и то же
настроение. Зосин вошел в ту комнату, где было свободнее, где можно было
мазать и где он часто бывал.
В этой комнате было всегда народу больше, чем в других, и веселее.
Входя в нее, он привык видеть одни и те же лица и спины. Прямо против двери
был стол, за которым всегда сидел лицом ко входу толстый и красный
артельщик, направо - куплетист Звездалов, налево - сыщик в сером костюме с
острым носом и курчавой головой, а спиной к двери - девица Тамара, в черном
платье и с поддельным жемчугом в толстых и больших ушах. На этот раз Тамары
не было, а вместо нее Зосин увидел затылок и белокурую шевелюру. Незнакомый
студент, широко расставивши короткие руки и упершись пальцами в лаковый край
стола, пускал шары дыма и коротко говорил: "Триста. Довольно. Моя". По тому,
как он говорил, и по лицам игроков было видно, что он занимает среди игроков
особое положение.
- Мажешь? - спросил куплетист, увидев Зосина.
- Да, помажешь, - ответил Зосин, махнув рукой, - горим, брат. На
папиросы нет денег.
Он пошел к столу и стал смотреть. Карты быстро и легко перелетали на
зелени, ложились на сукно и собирались в хрустящие веера в руках игроков.
Щеточки, мелки, пепельницы, белые цифры, недопитые стаканы смешивались с
кучками бумажных денег. Из пепельниц к потолку поднимались крутящиеся, тугие
и белые нитки. Сквозь табачный дым огни лампочек горели матово и четко, а
лица и фигуры казались нарисованными густой мутной пастелью. Внизу, в
ресторане, играл струнный оркестр, и от его фальшивых, страстно надорванных
звуков Зосину все казалось, как в кинематографической картине: красивым,
нетелесным и обещающим. Слова и фразы, произносимые разными голосами,
отмечались у него в сознании, как будто бы он их не слышал в
действительности, а читал в книге. "Пятьсот сорок... Забирайте. Дама просит.
Король веселится. Да, держись, ты лопнул! Снимайте. Готово!.. Даю... В банке
тысяча двести. Дайте тысячу. Получите. С вас четыреста шестьдесят". Оркестр
играл разные вещи, и когда они менялись, менялись и впечатления Зосина. Ему
казалось, в синем лунном свете сквозь мелькающий и трепещущий кустарник
пробирается охотник с ружьем. Ветки кивают и бьют его по лицу... Белое
шоссе, по шоссе летит облако пыли - автомобиль. За автомобилем издалека
гонятся всадники... Автомобиль мгновенно вырастает, мелькая, заслоняет
полотно и исчезает... Всадники мчатся... врастают, заслоняют полотно,
скрываются. Женщина в белом, графиня у пруда... Вода разбегается черными
живыми кольцами. Она бледна. Плывут лебеди. К ней безмолвно подходит мужчина
в летнем костюме, панаме, в безукоризненных лаковых туфлях. Он склоняется к
ее руке... Карточный клуб. Дым от папирос. Крупная игра. В мелькании ленты,
мелькают руки, лица и карты. "Домбле. Ваша взяла! В банке четыре тысячи...
Попрошу... Короли веселятся. Даю. Довольно. Ваша! Тысяча шестьсот, и мы
квиты... Ваша дама просит, виноват... Пожалуйста. В банке шесть тысяч
четыреста". Зосин видел, как лицо артельщика краснело, напрягалось все
больше и больше, глаза становились маленькими, жалкими. Сыщик беспокойно
поворачивался на месте, а куплетист стал хрипло насвистывать и жевать
губами. Спина незнакомого студента не шевелилась, руки все так же твердо и
определенно опирались о край стола. Возле него, справа, была куча бумажных
денег. Он отнял от стола правую руку, как деревянную, согнул ее в локте и
вытащил из бокового кармана потертый, но хороший желтый бумажник, аккуратно
пересчитал деньги, сложил их в толстую пачку, и рука его опять деревянной
лопаточкой опустилась в боковой карман. Артельщик волновался все больше и
больше. Игра продолжалась. Теперь был поединок между студентом и
артельщиком. Он играл на все свои деньги, а денег при нем было много. Вокруг
стола собралась толпа. Артельщик от волнения проголодался, велел себе подать
порцию телятины. Он тупо, не глядя на тарелку, шарил в ней вилкой, клал в
рот большие куски, плохо их пережевывал, и левая щека у него была все время
раздута от пищи, будто он держал за нею и поворачивал языком тугой резиновый
мяч. Зосин стоял боком и смотрел на игру. Он волновался и, как это всегда
бывает, страстно желал, чтобы поскорее выиграл кто-нибудь один. Так как все
время выигрывал студент, то он ждал, чтобы выиграл именно он. Когда студенту
не везло, он отходил от стола, нервно прохаживался по залам, крутился вокруг
других столов и возвращался снова поскорее увидеть, что студент опять
выигрывает. Он брал у куплетиста папиросы и жадно курил. В буфете товарищи
угостили его коньяком, и голова у него, как у всех слабых и нервных людей,
уже начинала сладко кружиться от дыма, людей, звуков и света и, главное, от
кучи денег, которую он видел возле толстого диагоналевого локтя студента.
Студент снял последний банк, пересчитал деньги, спрятал в толстый бумажник и
опять, согнув руку твердым, деревянным углом, опустил лопаткой за толстые
отвороты тужурки.
- Девять тысяч пятьсот всего, - сказал он, поднимаясь. - Довольно!
Торговец деланно улыбнулся и сказал:
- Вам везло. В последний раз вы побили девять рук. Может быть,
разрешите отыграться в кредит?
- Играю только за наличные, - ответил студент. - Если угодно, завтра.
Буду здесь в это же время.
Он повернулся и, не торопясь, часто ставя ноги, пошел в буфет, выпил
стакан содовой воды, закурил толстую желтую папиросу и посмотрел на часы.
Зосин пошел за ним и, когда он закуривал, сказал, сам не зная для чего и
презирая себя.
- Виноват, коллега, вы хорошо сняли банк, теперь не мешало бы выпить.
Согласитесь, крупный выигрыш...
Студент твердо посмотрел на него.
- Не пью.
- Извиняюсь. Очень жаль, в таком случае на что же вам деньги, так
много?
- Решительно ни на что. Опыт. Сегодня я выиграл около десяти тысяч,
завтра выиграю двадцать, послезавтра - пятьдесят, а они мне совершенно не
нужны. Я их потом сожгу. Дело не в деньгах, потому что надо жить для того,
чтобы думать. Да.
Студент говорил то, чего он вовсе не хотел сказать, чего не нужно было
говорить этому совсем чужому человеку, но не мог удержать себя и говорил
именно тем особым тоном, каким всегда говорят в клубах счастливые, много
выигравшие игроки с бедными, не играющими, неизвестными молодыми людьми,
которые их окружают. Глаза у него блестели, и на щеках выступил очень легкий
румянец.
- Вы полагаете, что деньги не нужны, но позвольте... я бы, например...
Эх!.. В таком случае подарите их мне, что вам стоит.
- И вам они тоже не нужны.
IV
Кранц сошел вниз, в ресторан, выпил там еще стакан кофе с пирожными и
послушал музыку. И кофе, и пирожные, и музыка были ему чрезвычайно приятны,
и он сладко думал, что заслужил их. Потом он пошел домой, а Зосин вышел
вместе с ним. Голова у него кружилась, и весь он был полон того
неудовлетворенного желания и томления, которое в нем вызывала Клементьева.
Теперь, под хмелем, он опять и по-новому переживал те ощущения, какие он
испытывал, сначала сидя у себя в уборной, а потом глядя из зрительного зала
на синюю сцену, по которой мелькала она. Теперь ему почему-то казалось, что
в то время, когда она танцевала и он думал о ней и желал ее, между ними
установились какие-то отношения, что она, не видя и не зная его, чувствовала
его влечение и отвечала на него каждым своим движением, блеском глаз,
улыбкой красного рта. Он был уверен, что она теперь уже, не зная его,
чувствовала его страсть, ждет его и будет принадлежать ему. Зосин думал, что
после выигрыша студент поедет домой на извозчике, но Кранц пошел пешком. И
вот, поддаваясь необъяснимому и сильному чувству, не соображая, для чего он
это делает и что из этого может выйти, Зосин, пропустив студента вперед,
пошел за ним. Его притягивали деньги. Дождь почти прошел, но немного
моросило. Ночь была так же черна, только не вспыхивали зарницы трамваев,
только огней было меньше и не так туманно. В улицах было пустынно. Зосин шел
за Кранцем и думал так: "У него есть девять тысяч. Девять тысяч. Они ему не
нужны. Если бы они были у меня, я бы купил себе чудесный костюм, хорошо бы
ел, спокойно спал и взял бы себе хоть на два дня танцовщицу Клементьеву. Они
ему не нужны, а для меня это было бы таким огромным, таким исключительным
счастьем. Как все несправедливо на свете! Почему мне никогда не везет в
карты, а ему везет, а главное, ему самому не важно, что везет, почему он не
хотел их отдать мне? Ему все равно, - для меня это нужно и важно. Нужно так,
чтобы эти деньги были у меня. Если он не хочет их отдать, нужно взять силой.
Деньги всегда нужно брать силой. Я его убью". Эти мысли не поражали его, не
волновали и казались обыкновенными. "Если я не умею взять деньги другим
способом, нужно взять их этим. Именно этим, а не каким-нибудь другим. И я
возьму. Если я не способен ни на что другое, я должен убить. А если я не
способен даже на убийство, значит, я ничтожество и должен всегда жить, как
ничтожество. Неправда, что есть совесть и какие-то законы, не разрешающие
убить. Неправда, что это преступление. Неправда, неправда! У меня нет
хорошего костюма, я не могу жить так, как хочу жить, я не могу иметь
любовницей балерину Клементьеву потому, что у меня нет денег. Это правда.
Это - настоящее. И я его убью. Сейчас я его не могу убить, потому что у меня
нет револьвера, но я убью его завтра, если он опять выиграет. А если он
выиграет, значит, на свете нет справедливости и, значит, я прав, а он
виноват". В это время Зосин знал и чувствовал, что сможет убить студента и
убьет его непременно. Студент жил далеко на окраине города, там, где были
казармы, пустыри и дачи. Не замечая, что за ним кто-то идет, он шел, курил и
тоже думал. Думал он коротко, ясно и скупо о том, что опыт его удается,
должен удаться и непременно удастся. Он думал о вычислении орбиты кометы,
думал цифрами, формулами, пересекающимися легкими я точными эллипсами,
окружностями и бесконечными прямыми, и уважал себя. Когда он открывал
ключом, внимательно согнув спину, калитку, а потом скрипнул ею, Зосин знал,
как завтра все произойдет, так ясно, как будто бы это уже было. Фигура
студента подошла к калитке, наклонилась с ключом, он сделал два шага вперед
из тени ограды и выстрелил студенту в фуражку; студент, царапнув ключом
калитку, мягко и тяжело сел и упал; он повернул его за плечи лицом вверх,
расстегнул пальто, достал из-за твердых разглаженных отворотов тужурки
кожаный бумажник, положил его в карман и пошел прочь, не торопясь и не
волнуясь. На углу под розовым блеском фонаря ночной сторож в тулупе спросил
его: "Где это стреляют?" - "Черт его знает... Теперь всюду стреляют", ответил
он и пошел мимо. Сторож подумал, постучал колотушкой и пошел гулять
вдоль дач, и тень его все растягивалась в темноту. А потом все было так, как
нужно: новый костюм, сытный обед, деньги и Клементьева.
V
Зосин вернулся домой и заснул на рассвете. Спал он тяжелым сном. Во сне
он чувствовал, что не свободен, а связан какими-то непрерывными и
неосязаемыми нитями с Клементьевой и неизвестным студентом. Он чувствовал,
что вне их он уже существовать сам по себе не может, и что чем скорее все
кончится, тем лучше. Кончиться должно было только выстрелом.
Клементьева тоже заснула на рассвете. Она спала на этот раз со своим
любовником. С того самого момента, как она прошла по коридору за кулисами
театра мимо Зосина, ею овладело томление. Она не знала и не могла знать, что
это томление происходит от того, что о ней все время думал и ею любовался
Зосин. Она танцевала поэтому особенно нервно и страстно, не понимая в себе
этой страсти и увлекаясь ею. В эту ночь, на
...Закладка в соц.сетях
