Жанр: Электронное издание
kataev1
...ю
самого лирического героя и как бы делая этим обе судьбы
стереоскопично-объемными, типическими, при всей их индивидуальной
неповторимости.
Пристально вглядываясь в судьбу своей современницы, художник постепенно
начинает понимать ее истинный глубинный смысл: это судьба, воплотившая
великое время, его драматизм, его пафос.
Уроки мастерства давала художнику сама эпоха. Бунин учил некогда
лирического героя мастерству слова, художественному видению мира: "Опишите
воробья. Опишите девочку". "Но что же получилось? - спрашивает себя герой
повести. - Я описал девочку, а она оказалась "девушкой из совпартшколы",
героиней Революции. А Революции меня учил Маяковский. "Опишите Магнитогорск.
Время, вперед!" И девушка из совпартшколы, вернувшись из Монголии,
превратилась в бригадира бетонщиков и прошла по лесам Коксохима в кожаной
старой куртке и выгоревшей на степном солнце красной косынке".
Нет, недостаточно для настоящего художника только описать, зарисовать
то, что видишь: рассвет, девочку, прибрежную гальку, - думает лирический
герой повести. Опасно, чтобы художественное творчество "перестало быть
борьбой и превратилось в простую привычку изображать, в гимнастику
воображения". Писатель обязан от поверхности явлений идти вглубь,
исследовать противоречивые процессы действительности, чтобы понять движение
истории.
Выразить свое время стремились два художника, стоявшие на рубеже новой
эпохи, - Иван Бунин и Владимир Маяковский, и "оба взаимно исключали друг
друга". Но именно в их духовном противоборстве, в их внутреннем непримиримом
антагонизме и раскрывается для героя повести весь драматизм революционной
эпохи, вся новизна великих перемен.
Писатель "по-Маяковски" воссоздает картины бурного бега истории,
рассказывая о ломке всего старого уклада жизни и о радости строительства
нового общества. И образ Маяковского как бы полностью сливается для него с
той движущейся обновленной действительностью, с делом созидания, в котором
участвовало все их поколение. "Магнитогорск стал для меня городом
Маяковского, - говорит писатель, - и я нетерпеливо ждал свидания с первой,
уже почти готовой, самой большой в мире домной, стремительно шагающей по
строительной площадке в своем железном расстегнутом пальто, на голову выше
всех остальных объектов, плывущих в облаках раскаленной степной пыли..."
Лирико-романтический образ поэта, так полно выразившего свое время, как
бы оживает в реалиях эпохи, воплощается в них "весомо, грубо, зримо" и с
новой силой входит в бытие страны. Так самой жизнью решается спор о "главной
тайне поэзии". Она в неразрывной связи с судьбой революционного народа, с
родиной.
Мастерство Катаева-художника проявляется как в сложности и остроте
идейных конфликтов, определяющих внутреннее движение новых повестей, так и в
богатстве, многоцветности того жизненного фона, на котором столь рельефно
выступают образы его главных героев. В катаевских книгах предстает нам
многоликая, многоголосая народная среда во всем пестром переплетении и
взаимосвязях человеческих судеб. Вот писатель дает, казалось бы, беглую
зарисовку добрых хозяек тех хат, куда на постой определяют югростовца
Пчелкина, разъезжающего по деревням вербовать селькоров. Едва он переступал
порог, как, "прижимая к груди поливенную миску с горкой голубого мака", уже
спускалась с печи любопытная дивчина, золотистая от загара, как
тыква-таракуцка, делая вид, что ничуть не интересуется "молоденьким
цикавеньким уполномоченным", и пряча улыбку "телесно-розового ротика", у
которого "прилипло к тугой пунцовой щеке белое огуречное семечко". Тут же
возникают и образы старых крестьянок, умудренных жизнью, много претерпевших
в бурные годы гражданской войны, но не растративших доброты, и материнской
жалости, и душевного тепла. Хоть и считают они "журналиста" Пчелкина
человеком "канцелярским", но по голубоватому его лицу и "наголо остриженной
голове" легко догадываются, что переболел он сыпняком, а потому не жалеют
для него "сытной деревенской еды": "серого пшеничного калача", и
"нарезанного кубиками" свиного сала, и кулеша, - еды, давно не виданной в
губернском центре, "где люди жили по карточкам, имевшим, скорее,
символическое значение, так как по ним почти ничего не выдавалось".
Даже беглая зарисовка у Катаева всегда освещает очень точно схваченное
мгновение исторического развития, своеобразием которого художник увлечен.
Так, он откровенно любуется, например, причудливой сценой столкновения
грозного "красного попа", приехавшего в деревню из центра агитировать "за
увеличение посевных площадей", - бывало и такое, - с "местным батюшкой",
тихим старичком в "разношенных мужицких сапогах со следами засохшего
навоза". С непередаваемым юмором рассказывает Катаев о том, как приезжий
поп, возомнивший себя апостолом "с огненным мечом в руке", обличает в лице
деревенского попика - "князей церкви". Но комизм сцены этой неразрывно
сплетен с драматизмом последующих событий, с кулацким восстанием,
предвестием чего служит тяжкое, угрожающее молчание прихожан в церкви: "В
воздухе вдруг пролетело дуновение не дуновение, тень не тень", а "нечто до
того страшное", что герой повести явственно ощутил надвинувшуюся смертельную
опасность. Жизнерадостная тональность повествования у Катаева, его добрый
юмор не препятствуют, но помогают художнику раскрывать реальную сложность, а
подчас и драматизм человеческого существования. Однако "дуновение трагедии",
которое временами ощущают его герои, не мешает им испытывать всю полноту и
радость бытия. Мастерство Валентина Катаева как раз в том и заключается, что
он всегда заставляет нас почувствовать - да, "жизнь прекрасна и
удивительна".
Все три повести Валентина Катаева - и "Маленькая железная дверь в
стене", и "Святой колодец", и "Трава забвения" - написаны в особой манере,
позволяющей автору, оторвавшись от строго хронологического изложения
событий, свободно передвигаться во времени, то заглядывая вперед, в будущее,
то возвращаясь далеко в прошлое, чтобы остро столкнуть людей, факты,
события, передать напряженнейшую динамику исторического процесса. Но эти
внешне, казалось бы, столь свободные, "бессюжетные" повести, в
действительности, как всегда у Катаева, обладают строгой, почти классической
конструкцией. Все части повествования скрепляет развитие единой поэтической
мысли. Лирический лейтмотив в первой повести - жизнерадостное предощущение
уже грядущей победоносной революции; во второй - силы и мужества душевного
противостояния лирического героя новым угрозам реакции, а в третьей утверждение
поэзии революционного искусства, которое никогда не порастет
"травой забвения", вечно живое, яркое, новаторское.
Глубочайший лиризм, добрый и веселый юмор и наряду с этим беспощадный
реализм видения действительности - характернейшие черты всего творчества
В.Катаева. Определяются они присущим художнику историческим оптимизмом,
умением видеть мир в движении, вскрывать новые пласты жизненных событий.
Именно благодаря этому Катаев так щедро, так поэтично рисует яркость и
многообразие реального мира и душевное богатство своих самых простых героев.
Не потому ли книги Валентина Катаева переведены на языки всех
европейских и многих неевропейских народов и выдержали громадное количество
изданий?
Произведения его всегда полны духовной энергии. А романтический их
пафос обусловлен тем, что писатель-гуманист яркий талант свой целиком отдал
поэтическому изображению нового мира, молодости, овеянной Октябрьскими
бурями.
Л.Скорино
РАССКАЗЫ
ВЕСЕННИЙ ЗВОН
I
- Господи, как он вырос, совсем молодым человеком стал. Я тебя помню
еще во-от таким малюсеньким. - При этом жест рукой, показывающий пол-аршина
от полу. - В каком же ты теперь классе?
- Во втором.
- Такой малюсенький, а уже во втором классе!
Это все, что я о себе слышу от окружающих, и всегда возмущаюсь
подобными разговорами. Меня сердит непоследовательность всех этих дядюшек,
тетушек, Нин Николаевн и Ольг Эдуардовн, "друзей и знакомых", как пишется в
похоронных объявлениях.
Если я "совсем молодой человек", то чего ж удивляться, что я во втором
классе? А если я "такой малюсенький", то для чего же говорить, что я
"молодой человек"?
Все это в высшей степени противно.
Сам о себе я имею определенное понятие, которое никак не совпадает с
мнениями знакомых и родственников. Все они говорят, что я очень милый,
симпатичный и развитой ребенок. Мне это льстит, и я готов этому верить, но в
глубине души сидит что-то такое, что заставляет меня призадуматься: так ли
это?
Подумав хорошенько, я прихожу к убеждению, что я самый что ни на есть
обыкновенный второклассник. Учусь отвратительно, но твердо надеюсь на лучшее
будущее и считаю свои двойки печальным недоразумением.
У меня есть товарищи: братья Шура и Ваня Горичи, реалист Женя Макаренко
и сын дворника Пантелея - Гриша.
Мы все живем на одной из четырех улиц дачной местности "Отрада",
связаны между собой узами тесной дружбы и называемся "отрадниками".
Главнейшее наше занятие это азартные игры - бумажки, спички, "ушки"
и... разбой, потому что по временам нам кажется, что мы разбойники: бьем из
рогаток стекла, дразним местного постового городового Индюком и крадем
яблоки в мелочной лавке Каратинского. Разбоем в основном мы занимаемся
поздней осенью, почти каждый день, и заключается это занятие в том, что
после обеда мы всей ватагой - или, как у нас называется, "голотой" - идем к
морю, лазим по пустым дачам, до тошноты курим дрянные горькие папиросы
"Муза" - три копейки двадцать штук - и усиленно ищем подходящую жертву. От
подходящей жертвы требуется, чтобы она была слабее нас и молчала, когда ее
будут брать в плен и пытать.
Одним словом, время я провожу ярко, красочно и в третьей четверти имею
четыре официальные двойки, не считая двух неофициальных, переделанных
опытным второгодником Галкиным на тройки.
На страстной неделе все это отходит на задний план и растворяется в
море новых наблюдений и впечатлений.
Каждый день утром и вечером я хожу в церковь, и каждый день я нахожу в
ней что-то светлое, тихое и грустное. Особенно мне нравится церковь вечером.
Длинная великопостная всенощная утомляет. Внимание слабеет, мысли
расплываются. Хор поет однообразно, однотонно, и лица певчих сквозь голубые
волокна ладана кажутся розовыми пятнами. К концу службы я сильно устаю, но
усталость эта какая-то славная, приятная. В церковные окна кротко смотрит
синий мартовский вечер. Когда же после всенощной я выхожу на воздух, меня
охватывает крепкая свежесть весеннего воздуха. Пахнет мокрой землей,
нераспустившейся сиренью и еще чем-то неуловимым, тонким, - вероятно,
прошлогодними листьями. Я гляжу на чуткие, бледные звезды и на тонкий сери
совсем молодого серебряного месяца, и мне становится стыдно, что я продавал
старьевщику калоши и газеты, бил стекла и дразнил городового Индюком: хоть и
городовой, а все-таки человек.
Я даю себе честное слово навсегда исправиться. И твердо верю, что
исправлюсь, непременно исправлюсь.
Мои уличные друзья тоже как-то стушевались, исчезли из поля моего
зрения; теперь я с ними почти не вижусь. А если с кем и придется
встретиться, то разговариваем больше о предстоящем празднике и мирно мечтаем
устроить на первый день крупную азартную игру "в тёпки на орехи".
II
Весна во всем. В палисаднике вскопали и засеяли травой газоны; дворник
Пантелей починил подгнившую за зиму скворешню и привязал ее на высоком шесте
к тополю. Генеральша из первого этажа развесила у себя на террасе салопы, от
которых на всю "Отраду" пахнет нафталином и зеленым табаком. Тетя извлекла
из-под диванов узкие вазончики с луковицами гиацинтов, посаженных после
рождества. Луковицы пустили сильные зеленые стрелки, и теперь они тянулись к
свету, наливались солнцем, и уже на них стали отчетливо заметны пестренькие,
голубые, розовые и белые соцветия. Вазоны с гиацинтами выставили на
подоконники, и они внесли в дом что-то весеннее, пасхальное.
Вечера светлы и тихи. По утрам заморозки. Днем длинные волокнистые
облака тянутся над городом и уходят куда-то за море. В просветах между ними
ласково смотрит неяркое весеннее небо. Ненадолго выглянет солнце, скользнет
по крышам, блеснет в лужах, отбросив от домов легкие пепельные тени, и
скроется; потом опять выглянет.
В городе шумно и возбужденно-весело. Стучат экипажи. Хрипят и кашляют
автомобили, зеркальной зыбью начисто блестят вымытые и протертые витрины
магазинов. Кричат газетчики. А кое-где на углах уже продают по гривеннику
маленькие букетики нежных парниковых фиалок. Пахнет духами и морским
туманом. Весь день гуляет тяжелый, опьяняющий ветерок и ласково закрывает
людям ресницы.
Впервые ранняя весна имеет для меня столько нежной прелести: я первый
раз в жизни влюблен.
О любви я имею вполне определенные понятия, неизвестно откуда
залетевшие в мою буйную голову. Любить можно исключительно весной. Это
основное. Затем "она" должна быть изящна и загадочна. Объясняться в любви
можно, если хватит храбрости, на словах, желательно в старом запущенном
саду. А если не хватит храбрости на словах, то письменно на розовой,
надушенной бумаге. Если любовь отвергнута, "она" сразу из загадочной и
единственной в мире превращается в самую обыкновенную дуру. "И как, как это
меня угораздило влюбиться!" Свидания назначаются обязательно вечером и
обязательно где-нибудь "на углу". Соперников мысленно вызывать на дуэль и
убивать беспощадно, как собак. Вот и все.
III
Светлый облачный весенний день. Большие блестящие лужи подсохли. И на
полянах, под каждым кустиком, под каждым деревцом весело зеленеет новая,
молодая, необыкновенно яркая травка.
Нынче я причащался, и на душе у меня светло. За завтраком я пью черный
кофе с халвой и ем просвирку, потом иду гулять и встречаюсь с Борей
Стасиным. Боря Стасин - личность, на мой взгляд, оригинальная. Он учится в
одном классе со мной и считается хорошим учеником. Он блондин с высоким
лбом, наклоненным верхней своей частью вперед. Нос у него маленький,
вздернутый. Глазки голубые, умные. Рот, как у окуня, углами вниз. Он вечно
сутулится, вертит длинными худыми пальцами. И сосредоточенно морщится. А
когда улыбается, показывает передний зуб, который вырос у него боком.
Фуражку надвигает на лоб, так что сзади поля так же приподняты, как и
спереди. К "отрадникам" не принадлежит по причине трезвого взгляда на жизнь.
Реалист и скептик до мозга костей. Мечтает сделаться корабельным инженером и
часто шляется в порт. Я его люблю и считаю лучшим другом.
- Ты куда?
- В порт. Там, говорят, новые миноносцы пришли, трехтрубные. А ты?
- Я на море.
- Зачем?
- Мечтать.
- Гм! Скажите, чего же ты это вздумал мечтать?
Мне трудно ему объяснить, почему именно я вздумал мечтать, а потому я
неопределенно роняю:
- Так.
Боря хитро щурится и показывает передний зуб.
- Может, пойдешь со мной в порт?
- Не.
- Идем, интересно: трехтрубные.
Сердце мое полно любви и счастья. Хочется с кем-нибудь поделиться.
Боря - самая подходящая жертва: будет молчать, слушать и соглашаться.
- Ну ладно. Идем.
Мы проходим по весенним улицам и разговариваем о пустяках. Язык у меня
чешется нестерпимо, и страстно хочется рассказать ему все: что ее зовут
Таней, что я влюблен, что мне грустно, но я не знаю, с чего начать.
Приходим в порт.
Пахнет машинным маслом, морской солью, устрицами, теплым железом,
пенькой. По гранитной набережной рассыпаны янтарные, граненые кукурузные
зерна. Стаи сизых голубей, мягко треща гибкими крыльями, садятся на
мостовую, клюют зерна и пьют воду из синих луж.
- Скажи мне, Борис: что такое любовь? - начинаю я издалека.
- Любовь... гм... наверно, это такое чувство, - мямлит Борис
неопределенно.
- А ты был когда-нибудь влюблен?
- Конечно, нет, - искренне негодует он. - С какой это радости! А что?
- Да так...
Минуту мы молчим и смотрим, как, плавно огибая маяк, выходит в открытое
море пузатый угольщик "Ливерпуль".
- А знаешь, Боря, я влюблен.
- Да-а-а? - тянет Боря с видимым интересом. Он уже привык к подобным
разговорам. - Ну и что же? Кто "она"?
- Таня К. Знаешь дачу Майораки? С этой дачи. Такая черненькая...
загадочная.
- Так надо, брат, поскорее признаваться.
- Как-то не выходит... Страдаю, знаешь...
- Чего ж ты, чудак, страдаешь?
- Да так. Вообще. Грустно.
- И ты ее любишь?
- Люблю.
Боря насмешливо улыбается и ставит вопрос ребром:
- За что?
- Вот странный! Разве любят за что-нибудь? Хотя... у нее папа художник.
- А сколько ей лет?
- Одиннадцать и два месяца. Но она очень умная. Хочешь на нее
посмотреть? Полезем вечером к ним на дачу и посмотрим в окна. Ладно?
- Чего еще? Лезь лучше сам.
- Дурак.
- От такового слышу. Чтобы брюки порвать и чтобы еще садовник шею
налупил.
- Не боюсь я садовника. Вчера вечером лазил и брюки не порвал.
- Ну и что?
- Ничего. Стоял у нее под окном и мечтал.
- А она?
- Учила уроки.
- Ты ей нравишься?
- Кажется. Вообще-то я, конечно, успех имею... - Мне еще хочется
прибавить "у женщин", но не решаюсь.
Борис смотрит искоса на меня. Я неуклюж, вихраст и черен.
- Да... пожалуй... - говорит он с видом оценщика. - Малость постричься,
и тогда ничего. Можно. Ну что ж, желаю тебе успеха.
- Спасибо, тебе тоже.
IV
На праздники из института приезжает домой некто Магда Войницкая. Это
добрый гений всех местных романов и сердечных увлечений. Нечто вроде свахи.
Она очень хитра, дипломатична, как все институтки. Характером и лицом похожа
на мальчика, лазит по деревьям и обожает кадетов. Устройством романов
занимается исключительно из любви к искусству. Сразу же пронюхав, что я
влюблен в Танечку, начинает деятельно и бескорыстно помогать. Я ее уважаю,
но все-таки с ней надо держать себя осторожно.
- Здравствуйте, как поживаете?
Передо мной Магда. Физиономия у нее в высшей степени хитрая, в руках
мешок.
- Здрасте. Ничего себе. Куда это вы с мешком?
- На море. Хочу набрать хорошей глины. Буду учить лепить... угадайте
кого?
- Таню, - роняю я слово, которое уж три дня вертится у меня на языке.
- Да. Вы угадали. Таню. Именно ее.
Многозначительное "вы угадали" заставляет меня покраснеть и в
замешательстве поднять с земли кусочек стекла.
- А вы куда?
- В церковь.
- Бросьте, пойдем лучше со мной. Будете помогать глину нести. О Тане
поговорим.
Я опять нагибаюсь за стеклышком.
- Уж поздно, опоздаю.
- Пустяки. Успеете.
В церковь мне нужно, но я - тряпка. Через дачи мы идем к обрывам и
наперегонки сбегаем по крутому спуску на берег. За городом садится солнце, и
его алый, теплый свет мягко заливает косой парус рыбачьей шаланды и
противоположный берег залива - Дофиновку. Штиль. Под берегом вода прозрачна,
как стекло, сквозь нее отчетливо просвечивает дно, цветом своим похожее на
черепаховый гребень. Бегу и думаю: "Недаром Магда сразу же потащила меня на
море, наверное, хочет выведать, "за кем я страдаю". А может быть, сама Таня
просила узнать. Неужели? Господи, как я счастлив!"
Магда выбирает из обрыва чистые крупные куски желтой глины и заводит
разные дипломатические разговоры:
- Вы знаете, мы скоро ставим "Евгения Онегина"?
- Где?
- В жизни. Вы, конечно, будете играть Онегина, Надя - Ольгу, я - сами
понимаете - няню.
- А Таня? - вырывается у меня.
- Ну, Таня и есть Таня, так сказать - Татьяна.
Я ужасно краснею.
- Вы, кажется, очень довольны, что Таня будет играть Таню? - спрашивает
Магда, и лицо у нее сияет от удовольствия, что все так хорошо устраивается.
Танечку я люблю сильно, очень сильно, но мне неприятно, что Магда
влезла в эту историю. "Какое ей дело?" - думаю я. Мне припоминается фраза,
которую я однажды слышал в театре: "По какому праву вы лезете ко мне в душу
своими грязными пальцами?"
Я представляю себе, как теперь Магда раструбит про нас с Таней по всей
"Отраде". Является непреодолимое желание сказать ей что-нибудь такое, чтобы
с ее дипломатической физиономии сползло выражение противного блаженства и
ехидства. И совсем внезапно, по какому-то дикому вдохновению, я говорю:
- Знаете что, Магда... Только дайте честное слово, что никому не
скажете.
- Честное благородное слово, не скажу, - быстро говорит Магда, и на
лице у нее столько институтского любопытства, что любо-дорого.
- Так помните, дали честное слово.
- Могу, если хотите, перекреститься.
- Креститесь.
- Святой истинный.
Она размашисто, по-мужски крестится.
- Ну говорите скорее.
- Я влюблен в Надю.
- Для меня это ново! А Таня?
- Таня так. Для отвода глаз. Чтобы никто не догадался, что в Надю.
Эффект изумительный. Лицо у Магды становится глупым-преглупым, как
будто с него большой губкой смыли все институтское сияние и ехидство. Я
торжествую. Ведь это так романтично, отвергнуть чью-нибудь любовь. Через
минуту Магда приходит в себя и пускает в ход последнее средство.
- Да, кстати. На дачу Майораки перебрался хорошенький реалист Витя
Александров, - говорит она, делая наивные глаза и подчеркивая слово
"хорошенький".
"Куда это она гнет? И почему именно хорошенький?" - с беспокойством
думаю я и говорю небрежно:
- Знаю, он раньше жил в городе. Я с ним немного знаком.
- Так представьте, познакомился этот Витя с Таней.
- Ну и что?
- Ничего, познакомился и стал писать ей письма.
- Ну и что?
- И ничего.
- А она что?
- Конечно, сначала не отвечала, а потом ответила; он ей, в общем,
понравился. Дайте честное слово, что никому не скажете.
- Честное слово.
- Помните же - дали честное слово. Вчера они до десяти часов вечера
гуляли в саду, и Тане нагорело от мамы. Сегодня у них тоже свидание. Только
имейте в виду: полное, абсолютное молчание. Черный гроб...
"Изменница, как ей не стыдно! - думаю я, и мне хочется плакать. Теперь
все пропало, все пропало". От внезапного горя я не думаю даже, что,
может быть, и даже наверно, Магда обманывает или просто глупо шутит.
- Ах, у них свидание? Извините, а я-то здесь при чем? Зачем вы мне это
говорите? - спрашиваю я дрожащим голосом.
V
В груди у меня закипает злоба против этого чистенького маменькиного
сыночка Витьки. И все время, пока Магда роется в глине, я ревную, изобретая
план мести. Но я слишком растерзан и уничтожен, чтобы придумать что-нибудь
толковое. Кроме того, необходимо держать себя как ни в чем не бывало, - а
это ужасно трудно. Собираю остатки душевных сил и пытаюсь завести с Магдой
холодноватый, светский разговор. Но он не клеится. Возвращаемся домой молча,
через дачу Майораки. Я хмуро несу мешок с глиной, из которой Танечка будет
лепить своими розовыми пальчиками какой-нибудь вздор. Когда проходим мимо
домика, где живет она, сердце у меня падает.
- Вы Витю моего не видели?
Оборачиваюсь - Витина мать. Она, в теплом пуховом платке, идет мелкими
шажками по дорожке, улыбается.
- Ваш Витя курит, - хмуро говорю я, совершенно неожиданно для самого
себя.
- Витя курит?
На лице у Витиной мамы появляется выражение ужаса.
- Мой Витя? Курит? Боже мой!
- Ага, - говорю я, - папиросы "Муза", двадцать штук три копейки.
- Придется его наказать, - говорит она, и в этих словах глубокое
огорчение да, пожалуй, еще презрение ко мне.
- Вы что, с ума сошли? - щиплет меня за руку Магда.
Но я уже сломя голову бегу вон с дачи. "Скотина, доносчик, предатель,
брехун, - стучит у меня в висках. - А все-таки ловко отомстил, так ему и
надо, маменькину сыночку. Пусть не пишет письма, кому не надо".
VI
"Теперь все погибло, все кончено. Все меня будут презирать и
ненавидеть. Я "юда", доносчик, скотина. Как теперь показаться на глаза
"отрадникам"!"
О, чудище с зелеными глазами...
Ночью меня давит кошмар. В голову лезут всякие нелепости, ломит виски.
Наутро - жар. Сижу дома. И в церковь на пасхальную заутреню меня решено по
этому поводу не брать. В другое время я бы протестовал, но теперь все равно.
Целый день давит мозг низость собственного поступка и ревность, ревность,
ревность...
Даже кухня и приготовления к пасхальному столу не привлекают моего
внимания.
Яйца красят... ну и пусть себе красят, только скатерти пачкают. Горки
зеленые принесли с базара, ну, а я-то тут при чем? Не понимаю. Ах, Таня,
Таня! Что ты со мной сделала, превратила меня в подлеца!
За обедом ложка валится у меня из рук.
- Что это ты ничего не ешь? Не дай бог, заболеть, может быть,
собираешься, - говорит тетка и соображает, сколько будет хлопот, если я
заболею как раз на пасху.
Вечер приближается медленно-медленно. Тень от противоположного дома
переползает через улицу на нашу сторону, потом поднимается по стене. Косые,
растянутые квадраты, что бросало яркое дневное солнце через окна на пол,
теперь растянулись еще больше, переползли на обои, стали какого-то
желатинового цвета. Почти с
...Закладка в соц.сетях
