Жанр: Электронное издание
kataev1
... свиданья, Николай Николаевич. Захаживайте.
- Да вот скоро, наверное, новый роман принесу. Рубля на два. В Москву
будем его посылать.
- Пошлем и в Москву, самым аккуратным образом.
- Ну, я пошел. До свиданья.
- Подождите, Николай Николаевич, - сказал вдруг чиновник. - Знакомы мы
с вами уже бог знает сколько лет, уже, должно быть, десятка полтора ваших
романов и повестей прошли через мои руки, знаю, что вы, так сказать,
известный писатель и все такое, а, представьте, до сих пор ничего вашего не
читал. Нельзя ли у вас попросить почитать что-нибудь вашего сочинения?
- А в самом деле, - рассмеялся писатель. - Ведь, в сущности говоря, мы
уже старые знакомые. - Он задумался. - А знаете что? Приходите-ка вы ко мне
как-нибудь в воскресенье. Пообедаете. Я вам дам что-нибудь из своих книг. У
меня по воскресеньям собираются.
Воронову понравилась эта мысль, и он ее немного развил:
- В самом деле, приходите-ка. Не стесняйтесь. Я буду очень рад. Так
давно знакомы, а встречаемся лишь при исполнении служебных обязанностей. Все
будут очень рады. Так мы вас ждем. Часика в два, в три.
- Спасибо, зайду. Мне очень приятно. Зайду.
- Заходите. Ну, еще раз до свиданья.
Воронов вышел из конторы и, не торопясь, пошел домой по шоссе, вдоль
цветущих и благоухающих садов, из-за которых временами появлялась
белоснежная железная конструкция нового маяка с нижними опорами,
выкрашенными суриком. Он лето и зиму жил на собственной даче над морем. По
дороге он сдвинул велюровую шляпу на затылок, заложил за плечи трость,
забросил на нее раскинутые руки и таким образом, отчасти напоминая распятие,
стал обдумывать следующую главу нового романа, которая должна была
происходить в ателье модного художника среди веселой богемы, и через десять
минут забыл о почтовом чиновнике, который до самого воскресенья от восьми до
двенадцати и от двух до шести аккуратно сидел у себя за деревянной решеткой,
приклеивая марки, взвешивая на весах пакеты, писал квитанции, много курил,
скучал и думал о Воронове. Ему очень хотелось посмотреть, как живет такой
необыкновенный, даже несколько таинственный человек, как писатель,
сочиняющий повести и романы, которые потом набираются в типографиях,
печатаются и дорого продаются в книжных магазинах совсем чужим, посторонним
людям.
В воскресенье Игнатий Иванович особенно старательно умылся, причесался,
ярко расчистил сапоги и в два часа отправился к Воронову. Его встретила жена
писателя, женщина, похожая на императрицу Екатерину Вторую, но в пенсне и с
очень любезным лицом.
- Вы к Николаю Николаевичу? - спросила она, всматриваясь в Игнатия
Ивановича. - Из почтового отделения, по делу?
- Никак нет, не по делу, а по любезному приглашению господина Воронова
отобедать.
На один миг в глазах жены писателя мелькнуло изумление, но тут же она
улыбнулась еще любезней.
- Ах, вот как! Очень рада. Я жена Николая Николаевича. Он сейчас у себя
в кабинете. Пожалуйста, пройдите прямо через столовую в салон, а потом дверь
направо.
Она протянула чиновнику красиво изогнутую руку, которую он осторожно
пожал, боясь повредить, и хотел поцеловать, но не рискнул. Он прошел через
довольно длинный коридор мимо вешалки, на которой висело множество пальто,
макинтошей и шляп. В столовой было празднично - полно солнца, цветов в
горшках и вазах, а стены салона были увешаны от пола до потолка
разноцветными картинами в самых разнообразных, по большей части золоченых
рамах и багетах. Из кабинета доносились громкие мужские голоса и смех.
Чиновник переступил порог. Перед ним в синем табачном дыму стоял Воронов,
держа руки в карманах свободного, артистического вестона, и горячо спорил с
двумя господами, сидящими в чрезвычайно глубоких, пухлых креслах. Увидев
Игнатия Ивановича, Воронов вынул руки из карманов, и у него в глазах тоже
скользнуло нечто похожее на изумление, но он вспомнил, что сам пригласил
почтового чиновника, и на его лице выразилось удовольствие.
- Ну, вот и прекрасно, что пришли! - воскликнул он, протягивая руку. Пообедаете
с нами. Позвольте вам представить, господа, это господин...
Господин... Одним словом, Игнатий Иванович, из нашей местной почтовой
конторы.
Игнатий Иванович стал здороваться с другими гостями. Один из них был
низенький, толстенький, с монгольскими глазками и, здороваясь, пробормотал
нечто неразборчивое, а другой - сухой, с орлиным носом, как бы заплаканными
зоркими глазами и маленькой бородкой, одетый в английский полуспортивный
пиджак с большими накладными карманами, - протягивая ему руку в белоснежном
крахмальном манжете, отчетливо произнес свою фамилию:
- Карпов.
"Пресвятая богородица, - с восхищением подумал чиновник, - тот самый
почетный академик по разряду изящной словесности Карпов! Вот это здорово!"
Он сел в уголке на мягкий пружинный пуфик и сказал Воронову:
- А у вас тут, знаете, как на картинной выставке.
Воронов снисходительно, но не без удовольствия улыбнулся:
- Все это картины моих друзей, художников. Вот, например, Карла
Францевича. - И писатель показал на толстого человечка.
Почтовый чиновник приподнялся с пуфика и сказал, делая приятное лицо:
- Очень-с!
Между тем хозяин продолжал прерванный спор.
- Нет, Ося, - говорил он, обращаясь главным образом к почетному
академику по разряду изящной словесности, - вся прелесть Тютчева не в том,
что он писал просто и легко...
- Ну, положим, не просто и не легко...
- Подожди, я еще не закончил свою мысль. А в том, что в нем есть,
понимаешь ли ты, этакий вес, груз, сила.
Ты скажешь, ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила.
А, брат! Это не нам с тобой чета! Силища.
Карпов кисло улыбнулся, но кивнул красивой головой с сильно выдающимся
затылком.
Они еще говорили долго и много о вещах, не совсем понятных Игнатию
Ивановичу, но он слушал их, стараясь не пропустить ни одного слова, и
наслаждался, что он сидит в этом просторном, красиво обставленном кабинете с
огромными книжными шкафами и присутствует при беседе двух писателей и
художника, из которых один был известен на всю Россию.
Приходили все новые и новые люди. В комнатах стало накурено сигарами,
тесно, шумно. Разговоры шли о музыке, о журналах, о писателях, о
социал-демократии, о художниках, артистах. Пришел лектор с популярной
фамилией, вместе с ним баритон из городского театра. Все здоровались с
почтовым чиновником, и у всех в глазах мелькало удивление. Но Игнатий
Иванович этого не замечал. Стараясь занимать как можно меньше места и не
быть назойливым, он с однообразной улыбкой переходил из комнаты в комнату,
приближался к картинам, осторожно трогал пальцами рамки и холсты, покрытые
слоями затвердевших красок, восхищался и смутно чувствовал себя тоже
причастным к этому блестящему художественному миру, совершенно для него
новому.
Потом очень долго обедали за длинным столом, на котором было
расставлено много хрусталя и цветов. Все было на редкость вкусно и
аппетитно, в особенности крошечные слоеные пирожки - сочные, жареные,
золотистые, подававшиеся к бульону, на поверхности которого муарово плавал
восхитительный навар, временами превращаясь в круглые золотые медали жира.
Таких пирожков можно было съесть сто штук и хотеть еще. Но Игнатий Иванович
стеснялся и ел мало, хотя и был голоден. Рядом с ним сидела прелестная
молодая девушка в простой черной юбке и еще более простой синей кофточке. Он
первый раз в жизни сидел рядом с такой красивой, свежей, изящной женщиной.
За столом, как всегда в таких случаях, было тесновато, и Игнатий Иванович
боялся сделать лишнее движение, чтобы не толкнуть свою соседку локтем или не
опрокинуть чего-нибудь на крахмальную скатерть. Но девушка не обращала на
него внимания и лишь один раз сказала:
- Будьте добры, передайте мне салату.
Он передал и с умилением смотрел, как ее руки накладывали себе на
тарелку деревянными ложкой и вилкой свежие листья, окропленные прованским
маслом и лимонным соком.
Передавая соседке салат, Игнатий Иванович капнул на скатерть маслом и,
боясь, чтобы его не уличили, стал с самым невинным видом наливать себе в
стакан нарзан, хотя ему хотелось попробовать красного вина.
А потом перешли в салон, где было еще больше цветов и картин, чем в
других комнатах, и там расселись по креслам, диванам, кушеткам и канапе.
Хозяин дома долго просил ту самую девушку, которой Игнатий Иванович
передавал салат, что-нибудь сыграть. Она сначала отказывалась, но когда ее
стали просить хозяйка, а затем и все гости, согласилась и пошла к роялю,
который стоял посреди комнаты, разнообразно отражая окна и море. Она
раскрыла ноты, бегло осмотрела первую страницу и стала играть. Комната
наполнилась звуками, заставлявшими звенеть разные мелкие вещи, расставленные
по этажеркам. Чиновник смотрел в окно, и пока белые пальцы девушки бегали
взад и вперед по клавишам, вызывая целую бурю звуков, ему казалось, что
бледно-голубое море с парусом на горизонте, и зелень сада, и лиловые
вечерние тени деревьев и кустов - все это так красиво не само по себе, а от
музыки и что, когда музыка перестанет - все исчезнет: и море, и парус, и
деревья.
Заметно вечерело, многие из гостей прощались и уходили. Игнатий
Иванович чувствовал, что ему тоже пора домой, но никак не мог заставить себя
встать. Он сидел, как очарованный. Мысли его разбегались, не привыкшие к
музыке нервы звенели, как струны, сердце сладко, непонятно, вкрадчиво ныло;
наконец он заставил себя встать и пошел отыскивать хозяина. Воронов снова
стоял в кабинете, сунув руки в карманы вестона, и беседовал с высоким
господином в новом длинном сюртуке с шелковыми лацканами и пуговицами,
обшитыми шелком в мелкую шашечку. Судя по его строгому профессорскому лицу,
разговор шел о вещах важных, серьезных.
- Я попрощаться, - сказал чиновник.
- Уже? Останьтесь. Выпейте с нами чаю.
- Никак нет-с. Пора.
- А то?
- Не могу-с. Мне надо.
- Ну, раз надо, то надо. На нет и суда нет. До свиданья. Спасибо, что
заглянули.
Игнатий Иванович хотел уже было выйти из кабинета, но вспомнил, что
Воронов обещал ему книжечку, и жалобно сказал:
- А книжечку? Вы давеча обещали. Нельзя ли?
- Ах да, книгу. Хорошо. Хотя вот что: сейчас не стоит искать, право, не
помню, куда я засунул авторские. И - видите, у меня гости. Сделаем лучше
так. Заходите как-нибудь на днях. Или через недельку, гм... хотя бы в
воскресенье. Пообедаете у нас. А я к тому времени... Хорошо?
- Слушаюсь.
- Ну, всего вам доброго.
Проходя через столовую, почтовый чиновник столкнулся с почетным
академиком и сказал ему:
- Я уже отбываю. Честь имею кланяться. Очень приятно, что довелось
познакомиться с таким выдающимся человеком. Весьма.
- Тронут, - сказал почетный академик четко, как отпечатал. - Всего
наилучшего.
Он протянул Игнатию Ивановичу свою длинную, породистую руку. Хозяйку
дома чиновник не разыскал и, не попрощавшись с нею, вышел.
Солнце уже давно закатилось, и розовая заря погасла где-то далеко в
степи, апрельское небо на западе все еще зеленовато светилось, на нем
отчетливо рисовались кудрявые силуэты молодых акаций и ограды дач, а над
морем блестел ясный, словно вымытый месяц, и от него в море до самого
горизонта было тихо и сиренево. Почтовый чиновник был взволнован. Засыпая,
он думал о Воронове, о его доме, о его гостях, картинах, цветах, рояле,
маленьких слоеных пирожках, о знаменитом почетном академике по разряду
изящной словесности. Ему стало жаль себя, своей бедности, робости. И
сознание того, что этого изменить уже никак невозможно, что жизнь почти
прошла, долгой ноющей болью отзывалось в сердце и не давало уснуть. Хотелось
сочинять стихотворения про горькую долю.
На следующий день Игнатий Иванович опять, сидя у себя за решеткой,
наклеивал марки, со стуком гасил их, взвешивал на весах заказную
корреспонденцию и выдавал в окошечко квитанции.
1917
A+B В КВАДРАТЕ
Который раз я уже останавливаюсь возле этой двери с приколотым к ней
билетиком: "Звонок не звонит, просят стучать". Буквы крупные и неровные,
слова лезут вверх. Должно быть, писала сама Верочка. Я снимаю с правой руки
перчатку и звонко стучу. За дверью слышны голоса, но никто не отворяет.
Подождав минуты две, я стучу еще раз. Американский замок щелкает, и дверь
отворяется. Передо мною Верочка. Одной рукой она держится за дверную
цепочку, в другой у нее стакан с перламутрово-мутной водой, откуда сильно
пахнет валерьяновыми каплями. Она улыбается. Хорошенькие, немного
оттопыренные, еще детские ушки розовеют из-под завитков черно-каштановых
шелковистых волос. Видя ее изумленно-радостную, простодушную улыбку,
невозможно самому не улыбнуться. Я сдержанно и снисходительно, как и
подобает молодому офицеру-фронтовику, улыбаюсь и спрашиваю:
- К вам можно? Вы, кажется, чем-то заняты?
- Я? Нет. Да входите же, раздевайтесь.
Она снимает дверную цепочку и впускает ценя.
- Вы отвратительный, - говорит она, продолжая улыбаться сияющими
глазами. - Вас повесить мало!
- Почему это?
- Сам сказал, что сегодня уезжает на фронт, а сам, оказывается, и не
думал уезжать! Я вас ненавижу!
- Подождите, подождите, не все сразу, давайте разберемся
хладнокровно, - говорю я, устраивая шинель на вешалку, прибитую так высоко,
что с трудом можно дотянуться. Внутренне удивляюсь: как это Верочка
умудряется вешать сюда свою шубку? Должно быть, подставляет стул.
Пока я стою перед зеркалом, заправляю гимнастерку, разглаживая впереди
складки и затягивая скрипучий офицерский пояс, Верочка говорит, осторожно
держа обеими руками на весу стакан и боясь разлить воду:
- Оставьте ваши шуточки. Они неуместны. Сегодня вы так легко не
отделаетесь. Вы понимаете, что вы сделали со мной?
- А что?
- Сказали, что уезжаете, а я как последняя дура написала вам эту
несчастную трогательную записку. Сожгите ее.
- Лучше умру!
- Перестаньте обманывать. Все равно я вам уже не верю. Вы не
заслуживаете доверия.
Я делаю обиженное лицо.
- Значит, вы хотели, чтобы я уехал на фронт?
В ее глазах мелькает ужас.
- Нет! Что вы? Зачем это? Не надо!
- Что ж. Конечно. Я вас прекрасно понимаю. Пишете там всякие нежные
слова: "дорогой, милый" и все прочее, а сами только и мечтаете, чтобы меня
поскорее ухлопали.
Верочка страшно краснеет.
- Побойтесь бога!
Она всматривается в мое лицо и видит, что я улыбаюсь.
- Смеетесь?
- А что ж мне: плакать?
- Мерси. Сам говорит, что уезжает, а сам смеется. Кончено! Больше я ни
одному вашему слову не поверю. Вот ни на столечко не поверю.
Она хочет показать четверть своего мизинчика с наполированным ноготком,
но так как руки у нее заняты, то она беспомощно осматривается по сторонам.
- Ну уж ладно, хватит. Терпеть не могу этих объяснений в любви в
передней, - говорю, делая серьезное лицо. - Что подумают друзья и знакомые?
- Слушайте, однако, у вас страшное самомнение. Вы не воображайте.
- Я не воображаю.
Верочка недоверчиво смотрит на меня и хочет погрозить пальцем, но
мешает стакан, а взять его в одну руку как-то не догадывается.
- Нет, нет. Ни одному слову не верю, сам говорит "не воображаю", а у
самого глаза так и блестят. Ну, скажите, отчего у вас так неприлично блестят
глаза?
Чтобы скрыть предательский блеск глаз, я опускаю ресницы.
- От холода, - говорю я. - Почему это у вас пахнет, как в аптеке?
- С Лилькой истерика. Меня гоняли за валерьянкой. В общем - страшная
драма.
Из-за двери слышится сердитый голос Верочкиной мамы:
- Вера, да скоро же ты наконец!
- Господи! - восклицает Верочка. - Они меня все хотят замучить.
Она хочет сделать руками энергичный жест, но вспоминает о стакане.
- Тьфу, пропасть, стакан этот. Не дает разговаривать. Я его, кажется,
сейчас разобью, всем назло!
- Вера, да иди же ты скорей, Христа ради, - слышится из-за двери.
- Сейчас, - отвечает Верочка плаксиво, - не дают с человеком
поговорить. Не умрет ваша Лилька без валерьянки. Пойдем, Павлик.
- Чего я там не видел? Лучше я посижу здесь на сундуке. Тихо, уютно. А
там истерика, семейная драма. Удобно ли соваться?
Верочка делает страдальческие глаза:
- Госссподи! Идите, вам говорят. Просто к Лильке с фронта жених
приехал, и она в своей комнате дает спектакль безумной страсти.
Я боком вхожу в столовую, где Верочкина мама накалывает на коленкоровый
манекен с дамской грудью, но без зада, куски синей материи. Манекен шатается
на своей единственной ноге. На столе разложены модные журналы, выкройки,
кружева, насыпаны булавки. По всей комнате валяются походные офицерские
вещи, - но всей вероятности, имущество Лилькиного жениха.
- В отпуск приехал? - шепотом спрашиваю я Верочку.
Она отрицательно мотает головой.
- Ранен? В командировке?
- Землячки выперли из батареи. Насилу ноги унес, - тихо сообщает
Верочка. - На какой-то станции отобрали оружие. Ужас!
- Вот видите, а вы говорите - фронт.
- Это вы говорите. А я ничего не говорю.
- Кто пришел? Monsieur Петров? - спрашивает Верочкина мама, не
оборачиваясь.
- Так точно.
Я ловлю ее маленькую сухую ручку, от которой тоже пахнет валерьянкой.
В соседней комнате слышится неопределенная возня, и томный, умирающий
голос Лильки произносит сквозь нос, заросший полипами:
- Волотя, тайте же мне воты.
Появляется Верочка уже без стакана, так сказать, с развязанными руками,
и, делая мне красноречивые жесты за спиной матери, говорит:
- Ну что ж, пошли?
- Куда это? - спрашивает строго maman.
- Гулять.
- В такое время?
- А что? Время самое подходящее.
- Не дерзи.
- Я не дерзю. То есть не держу.
- Попридержи свой язычок. Ты уроки сделала?
- Госссподи!
- Что госссподи? Госссподи сделала или госссподи не сделала?
- Ну сделала и сделала.
- А по моим наблюдениям, ты ничего не делала.
Верочка вспыхивает и вихрем летит куда-то в глубину квартиры и
возвращается через две секунды, размахивая голубым дневником, откуда
вылетает розовая промокашка с наклеенной картинкой: корзинка фиалок и два
голубка - и долго зигзагами планирует по комнате. Верочка швыряет тетрадь на
выкройки и быстро переворачивает страницы.
- Госсподи, вот люди! Не верят! На, смотри: вторник, двадцать второе
ноября. Русский язык - повторить. История - повторить. Алгебра - не было
преподавателя. Ну, и рукоделие. Убедилась? - И Верочка шумно захлопывает
дневник.
- Ну иди, - говорит maman со вздохом. - Но когда же вы вернетесь?
- Через полчаса, - говорю я с легким полупоклоном.
- Не расписывайтесь за неграмотных, - говорит Верочка, обдавая меня
презрительным взглядом. - То есть за грамотных. Лично я буду гулять, сколько
захочу. А вы как знаете.
Я опять щелкаю шпорами и делаю полупоклон в сторону.
- Не извольте беспокоиться: через полчаса ровно будем дома.
- Посмотрим! - коротко бросает Верочка.
- Идите, - говорит maman, - только надень, Верочка, теплое пальто.
- Не хочу, мне не холодно.
- Тогда не пойдешь.
- Пойду.
- Или наденешь теплое пальто, или будешь сидеть дома.
- Но пойми же, мамочка, что это насилие над личностью.
- Как знаешь. Но я тебя не пущу.
Пожалуй, в виде протеста, Верочка осталась бы дома, но в окно виден
противоположный корпус, весь белый от лунного света с синими, почти что
черными, косыми тенями многочисленных балконов.
Ах, как сейчас волшебно на дворе!
Верочка покорно вздыхает и с видом жертвы, обреченной на заклание,
всовывает руки в рукава легкой, душистой шубки, которую я ей подаю, нарочно
становясь на носки, чтобы она помучилась.
- Скажите, разве это жизнь, а не прозябание? - говорит Верочка, глядя
мне в лицо снизу вверх, когда мы спускаемся по лестнице, таинственно
озаренной лунным светом. Я иронически смотрю на ее волосы, поднятые на
затылке "а-ля директуар", и на легкие колечки волос на шее.
- Наоборот. В шубке вы будете прозябать гораздо меньше.
- Плохо.
- Что плохо?
- Острите плохо. За такие остроты вешают.
- Повесьте.
- Не могу.
- Почему?
- Жалко.
- Ага!
- А вы этим пользуетесь. Нечестно. Почему вы со мной не хотите говорить
серьезно? Не удостаиваете? А то никак не разберешь, когда вы шутите, а когда
нет.
- Хорошо.
- Что хорошо?
- Хорошо: будем говорить серьезно. Вы можете ответить мне на один
вопрос? Только вполне откровенно.
- Могу, - еле дыша, говорит она и останавливается, повернув ко мне свою
прелестную головку, прикрытую невесомым легким оренбургским платком. Спрашивайте.
- Скажите мне...
- Что?
- Сколько будет А плюс В в квадрате?
Она ошеломлена.
- Вы что...
- Не знаете?
- Конечно, знаю. Но не скажу принципиально.
- Ладно. Поверим на слово. А в котором году был Первый Вселенский
собор?
- В триста двадцать пятом, - бойко отвечает Верочка.
- Ага!
- Что ага?
- Говорю ага, - ехидно замечаю я. - Значит, вы только по алгебре
принципиально не отвечаете?
- Больше с вами не разговариваю.
Молча мы выходим на улицу. Наши резкие черные тени быстро скользят по
белому асфальту тротуара, как будто хотят убежать из-под наших ног. Я слушаю
бренчанье своих шпор, и мне кажется, что и у Верочки тоже маленькие звонкие
шпоры, и у очень редких прохожих шпоры, и даже у лошадей шпоры. Хотя мы
вышли погулять, но почему-то спешим, как на пожар.
- Мы, собственно, куда так неудержимо стремимся? - спрашиваю я,
продолжая быть ироничным.
- Увидите.
Мы выходим на шоссе, которое в чистом лунном свете похоже на полосу
холста, затем сворачиваем в переулок и через незнакомые чужие дачи,
крадучись, приближаемся к обрыву. Луна очень высока, стоит над самой
головой, а потому море внизу по-ночному слепое и темное, но зато ярко
светится лилейно-белая пена прибоя, который мерно вспыхивает под берегом.
- Теперь? - спрашиваю я.
- Вниз, - отвечает она.
Я беру ее под руку, и мы согласными шагами сходим по крутому спуску к
морю. Для того чтобы дойти до самой воды, мы пробираемся по каким-то
незнакомым тропинкам, пересеченным тенями голых деревьев и кустов дикой
сирени, и я чувствую себя в ярком лунном свете как на экране кинематографа.
- Верочка, - нежно говорю я, прижимая ее руку к своему сердцу.
- Ну?
- Скажите мне одну вещь, только откровенно.
Мы останавливаемся.
- Ну? - неслышно говорит она, и ее голова в прозрачном оренбургском
платке склоняется ко мне на плечо. - Ну?
- Сколько будет А плюс В в квадрате?
Она смотрит на меня некоторое время с изумлением.
- Отстаньте вы, ради бога, от меня!
- Уже отстал.
- Ну милый, ну хороший, ну какой хотите, не надо говорить об алгебре.
- Скверно, Верочка, - говорю я назидательным тоном. - Ученье свет, а
неученье тьма.
- Перестаньте!
- Вы же сами просили меня быть серьезным.
- Несносный! Серьезным, но не в смысле алгебры. Давайте говорить о
чем-нибудь серьезном другом.
- Давайте.
- Говорите.
- Я вас люблю.
- Вы опять шутите?
- Хорошие шуточки, когда я из-за вас третью ночь не сплю.
- Нет, нет. Закройте ваш фонтан. Я уже ни одному вашему слову не верю.
Сказал, что едет на фронт, и так обманул.
- Сдался вам этот фронт! - тоскливо говорю я.
- Нет, вы скажите, почему не поехали?
- Ну, не поехал и не поехал. Медицинская комиссия не пустила. Еще не
все осколки достали. Один остался. Самый маленький, незаметный, ехидный. А
вам бы, видно, хотелось, чтобы меня поскорее отправили. Я вас вижу!
- Ничего вы не видите. А про осколочек врете.
- Верно. Вру. Но не вполне. Входное отверстие еще не зажило.
Кровоточит.
- Поэтому вы так прихрамываете?
- Да.
- А я думала, для красоты, как Байрон.
- Верочка, - проникновенно говорю я. - Посудите сами: ну мог ли я
уехать, получив вашу записку? Как тут уедешь?
Она с благодарностью смотрит на меня, но все-таки неуверенно
спрашивает:
- Все это так, но почему же у вас в таком случае глаза блестят?
- От луны.
Мы проходим мимо пустой рыбачьей хижины с несколькими камнями на
плоской крыше. Возле нее в ярком, но неверном лунном свете блестят
вытащенные на берег шаланды. Я сажусь боком на борт одной из них и начинаю
закуривать. Ветер задувает огонек. Пока я вожусь со спичками, Верочка, чуть
приподняв шубку, идет на цыпочках к самой воде и наклоняется над ней, должно
быть, хочет потрогать, узнать, теплая или нет. Возвратившись, она
садится рядом со мной. Ноги ее не вполне достают до песка, и она от нечего
делать начинает ими болтать совсем по-детски. Минут пять мы молча смотрим в
море. Прямо перед нами, недалеко от берега, лежит в воде большой темный
камень. Когда через него перекатывается волна, он начинает светиться мокрым
лунным блеском; потом он темнеет, а когда набегает новая волна, опять
загорается, как большой кусок фосфора, который то всплывает на поверхность,
то опускается на дно.
Издали сверху доносятся одинокие винтовочные выстрелы, напоминающие мне
о фронте. Должно быть, это часовые у каких-нибудь складов пугают воров.
Вдруг Верочка делает большие глаза, дотрагивается до моего погона и
говорит:
- А вы знаете, в прошлом году я чуть не утонула.
- У вас богатое прошлое.
- И меня бы теперь не было.
С моря ветер свежеет, но кажется, что холодно не от ветра, а от лунного
света. Верочка
...Закладка в соц.сетях
