Жанр: Электронное издание
kataev1
... рассвете, балерине Клементьевой
приснилось что-то чудесное и волнующее, чего она потом никак не могла ни
вспомнить, ни забыть.
Студент Кранц заснул задолго до рассвета, сейчас же, как пришел домой.
Ему ничего не снилось, а проснулся он от выстрела. Он открыл глаза, но все
было ясно и тихо. В соседней комнате, в столовой, у хозяйки пили чай и
стучали посудой, было поздно - десять часов. Он вспомнил про выигрыш и
огляделся кругом. После дождливой ночи наступил безоблачный, яркий день.
Солнце било, и окна и комната горели янтарным светом. В комнате все
блестело, лучилось, и Кранцу казалось, что все полакировано желтым лаком.
VI
Вечером Кранц опять отправился в клуб играть. Зосин с револьвером
пришел после него. Все было по-старому, только вместо проигравшегося
куплетиста Звездалова справа сидел артиллерийский штабс-капитан с длинным
измученным лицом, который все время легко перебирал карты длинными красивыми
пальцами с большим аметистом, игравшим в золоте на мизинце. За вчерашний
день Кранц вполне постиг технику игры и успел заметить слабые места
партнеров, и он боялся того, что уже втянулся в общую атмосферу игры. По его
расчетам, чтобы счастливо играть, надо было быть вне этой атмосферы, и он
старался, играя, не считаться с тем, что ему говорили лица, жесты и глаза.
Он только старался, когда везло, идти крупно, а когда не везло, идти мелко.
Для этого нужна была очень большая выдержка. Она у него была. Кранц
рассчитывал выиграть в этот вечер еще тысяч пять, но штабс-капитан принес с
собой много денег, артельщик, желая отыграться, волновался, ел телятину и
проигрывал тысячу за тысячей. И к часу ночи выигрыш студента Кранца
перевалил за сорок тысяч. Это было для него самого неожиданностью, он еще
тверже уперся рукой в край стола и так же спокойно, но немного отрывисто
говорил: "Пять тысяч. Довольно. Моя". С каждой тысячей Зосину становилось
все страшнее и страшнее. Захватывало дух, и в глазах рябило от денег, дыма,
огней, лиц и карт, в ушах звенело от голосов, музыки, шарканья ног. Зосину
становилось страшно не потому, что он должен был убить и ограбить студента,
а потому, что он боялся, чтобы студент не проиграл всех своих тысяч. Когда
Кранц начинал проигрывать, актер, как и в первый вечер, в волнении уходил
бродить по комнатам, подсаживался к знакомым, курил чужие папиросы, пил
коньяк, но не пьянел и возвращался назад, дрожа и потирая потной ладонью
горящие щеки и волосы. Опять перед ним мелькали кинематографические фильмы,
автомобили, всадники, синие лунные ночи. Он останавливался перед толстой
спиной студента, смотрел на его белокурую шевелюру и розовый затылок и,
напрягая всю свою волю, думал: "Ну, довольно же, встань. Забирай деньги и
уходи. Слышишь, уходи, уходи".
К двум часам ночи к столу сошлись игроки из других комнат, и было тихо.
Торговец бледнел, краснел и жевал телятину, не попадая вилкой в тарелку и
сминая в потных руках карты. Ему опять не везло. Штабс-капитан был бледен,
как салфетка. Сыщик блестел острыми глазами по сторонам и боялся встретиться
с чьими-нибудь чужими глазами.
- В банке пятьдесят четыре тысячи, - сказал студент. - Дайте карту.
Четыре тысячи. Даю. Довольно.
Он открыл карты.
- Ваша!..
Он задумался. Он знал, что если сейчас не встанет, не уйдет, то
проиграет все. В сердце у него стало холодно. Он собрал все свои мысли в
складку над переносицей и сказал:
- Довольно, снимаюсь.
И дрожащими пальцами собрал деньги в бумажник и встал.
- Разрешите отыграться, - прошептал артельщик.
- Завтра, - сказал студент, вышел в буфет и выпил стакан содовой воды,
пахнущей гигроскопической ватой. Зосин пошел следом за ним. Кранц спустился
вниз, в ресторан, и заказал ужин. "Великолепно, - подумал Зосин, - я как раз
успею". Он вышел из клуба и пошел к дому, где жил студент. На окраинах,
среди пустырей и дач, на шоссе было пустынно и страшно. Ночью ударил мороз,
мокрая земля обледенела и была твердой, скользкой и блестящей, как черное
стекло. Под каблуками на лужах трещал звездами лед. Дул северный ветер, и от
него голые, блестящие ветки деревьев тяжело шатались, трещали и упруго
свистели. Небо было чистое, черное, и яркие крупные созвездия дрожали и
переливались от холода. Зосин отыскал дачу, где над калиткой горела мутным
фосфором цифра 7. Он стал в тени у ограды и, ожидая, смотрел на розовое
зарево, которое стояло в черном небе над городом. Зарево погасло, во всем
городе погас свет, и звезды стали ярче. Зосин боялся, чтобы студент не
приехал на извозчике. Стало холодно, ноги закоченели и стали деревянными, но
актер не шевелился. "Я сейчас убью... я сейчас убью... А если нет, то
навсегда останусь жалким, ничтожным и бедным актером театра миниатюр с
грошовым жалованьем. Пятьдесят тысяч... Я должен убить, иначе я ни на что не
годен. Иначе я трус". Далеко послышались звонкие и твердые частые шаги. Они
отдавались где-то в стороне гулким четким эхом, и казалось, что идут двое.
Зосин еще больше подобрался в тень и закусил губу. Кранц подошел к калитке,
вынул ключ и, внимательно согнувшись, стал открывать калитку. Зосин не
шевелился. Сейчас нужно выстрелить. И вдруг он почувствовал, что не может и
не выстрелит. Он окаменел, и все в нем опустилось. Калитка заскрипела,
студент вошел в нее, захлопнул изнутри, и его шаги растаяли на ветру. Зосин
чувствовал, что бледнеет, и в темноте видел свое бледное лицо. Дрожа мелкой
унизительной дрожью, он быстро пошел обратно. Ночной сторож в тулупе
повернул к нему голову и, топая об землю валенками, спросил:
- Не знаете, который час?
- Черт его знает. Теперь всюду стреляют, - сказал Зосин и, дрожа, пошел
дальше.
VII
Он провел ужасную, бессонную ночь. О презирал себя за трусость и с
силой тер ладонью горячие виски. Он ненавидел студента и думал: "Он еще
придет играть завтра, он выиграет, и я его непременно убью. Даю честное
слово, что убью". Он стал на колени, поднял, как для присяги, два пальца над
головой и прошептал, стиснув зубы клещами: "Клянусь всемогущим богом, что
завтра я убью этого студента, а если не убью, то застрелюсь сам". Он знал,
что эту клятву он исполнит, но все-таки не успокоился; ему в голову
приходили какие-то странные мысли и представления, но не в форме образов или
слов, а в форме каких-то мучительных сочетаний, как бы тяжелых, острых
каменьев, которые сыпались, поднимались стенами, опять рассыпались и никак
не могли войти и уместиться в какую-то необходимую тесную меру. Они были
похожи на картины кубистов. У него начинался жар.
Студент Кранц тоже не мог уснуть: его сознание не вмещало того, что у
него было пятьдесят тысяч. Ему представлялись цифры, формулы, эллипсы,
сыпались карты, играла музыка, и он никак не мог остановить эти трудные,
острые образы и начать думать холодно и точно, так, как и надо было думать
человеку. Ему представлялась собственная квартира, жена, дети, удобный
кабинет, книги, научная библиотека, поездка за границу, лучший табак. Он
знал, что это все противоречит его представлению о жизни и человеке, но
ничего не мог сделать и отдавался им. Завтра он пойдет в клуб, выиграет еще
тридцать тысяч и сожжет их. Это будет непременно, обязательно, иначе быть не
может. На одну минуту ему удалось только ясно и определенно сказать самому
себе, что если он выиграл пятьдесят тысяч, значит, этого достаточно и ходить
рисковать больше не следует, но сейчас же ему в голову пришло оправдание,
что он был в клубе два вечера, а нужно было быть три.
Томление балерины Клементьевой не проходило, а становилось все острее,
горше и непонятнее. Зосин опять перед клубом смотрел на ее танцы.
Клементьевой стал противен любовник: когда она лежала вместе с ним в
постели, ее трясло от отвращения. Он потянул ее к себе. Она выпрыгнула из
кровати, подбежала к окну, села на подоконник за занавеску и, стуча зубами,
изо всех сил прошептала: "Оставьте меня! Не прикасайтесь ко мне. Я вас
ненавижу. Животное!"
С осунувшимся белым лицом и синими кругами под глазами, в нечищеных
сапогах и грязной манишке Зосин ходил по комнатам клуба и грыз ногти. Воздух
был тяжел и мутен, как в тягостном, неполном сне. Шея у Кранца была
багровой, сыщика не было. Вместо него сидел бледный, черный человек с синими
ресницами, удивленными глазами и красным ртом. Короткие пальцы студента
дрожали, когда он сдавал и принимал карты. Он уже не спускал руку лопаткой
за твердые отвороты своей тужурки. Возле него на столе валялись кучи денег,
и эти кучи он карта за картой отдавал бледному господину.
- Виноват. Одиннадцать тысяч. Извольте. Ваше. Извольте.
- Виноват...
Представления о десятках и сотнях тысяч в формулах, жене, удобном
кабинете и загранице сыпались у него в мозгу. Он курил папиросу за
папиросой, он упрекал себя за то, что пришел играть в третий раз. Опыт его
состоял в том, чтобы прийти в клуб три раза и выиграть пятьдесят тысяч. За
два раза он выиграл их. Он не знал, нужно ли было приходить в третий раз. Он
знал одно, что сейчас, сию минуту нужно было встать и уйти, но не мог
сделать этого. Бледный человек с удивленными глазами был весел и спокоен, в
углу его тонких красных губ была ироническая ямка. Он спокойно придвигал
выигранные деньги к себе. Вокруг него стояли его друзья. То и дело он против
всех обычаев и примет игроков давал им прямо из игры кучи бумажек и говорил:
"Закажите внизу кабинет и ужин. На десять человек. Позвоните Тамаре
Валентиновне. На шампанское. На автомобиль. Это отдайте в буфет, долг... Эти
пять тысяч отдайте Иванову: я ему, кажется, должен..."
В два часа все было кончено. Кранц встал. В голове шумело. Пальцам было
холодно. Он, как автомат, закрыл пустой бумажник и опустил его между хорошо
разглаженными, твердыми углами тужурки. Лоб был красен, и на него налипли
белокурые, потемневшие от пота пряди... Толпа расступилась. Кранц взял в рот
папиросу, но спичек найти не мог. Перед его глазами в тяжелых потемках
ничего не было, только в самой середине их горела красная точка. Стиснув в
зубах папиросу, Зосин стоял перед Кранцем и злобно смотрел в его незрячие
синие глаза без зрачков и белков.
- Позвольте прикурить! - сказал студент, делая шаг к Зосину.
Потом, в проходе через буфет и дальше - по лестнице, Кранца мотало. В
ушах стоял оглушительный колокольный звон, и красными буквами гремела фраза,
сказанная чьим-то знакомым и незнакомым голосом:
- Вы держите папиросу не тем концом.
VIII
А в это время на темных и глухих окраинах рабочие уже смазывали салом
пулеметы, набивали ленты, выкапывали ящики с винтовками, назначали
начальников участков, и новый день, обозначавшийся светлой полосой за
черными фабричными трубами, был последним днем Вавилона.
1919
В ОСАЖДЕННОМ ГОРОДЕ
Ни серые утюги французских броненосцев, кадивших угольной чернотой над
заливом, ни веселые патрули английской морской пехоты, кидавшие футбольный
мяч голенастыми лошадиными ногами на цветочных углах и вылощенных площадях,
ни вялые тела рабочих, черными чучелами развешанные контрразведкой на
железнодорожных мостах и фонарях предместий, - ничто не могло помочь. Город
был обречен.
В великолепном стрекотании кино, упрямо повторявшем каждый вечер
сияющее отражение некогда живших, в шелковом хрусте карточных вееров над
ломберной зеленью клубов, в костяном шелке ночных выстрелов, похожих на щелк
бильярдных шаров, и в щелке бильярдных шаров, похожих на выстрелы,
осаждаемый с трех сторон красными город шел к гибели.
Напрасно детские голоса газетчиков с перекрестков пели победу, напрасно
снопами синих молний слетали звуки радио с рей броненосца и козьи кофты
французских лейтенантов уверенно торчали за столиками кафе и в зеркалах
театральных вестибюлей. Все было кончено. Каждый день брюхатые пароходы
огибали маяк, увозя на юг желтые чемоданы миллионеров и походные гинтеры
генералов. Толпы обезумевших спекулянтов и ничего не понимавших проституток,
неумело терявших в бегстве горностаевые палантины, наполняли порт и висли
виноградом на трапах уходящих пароходов.
А те, кому суждено было остаться в городе, ничего не хотели знать, ни о
чем не хотели думать. В переулках горели огни. Из погребов вместе с морским
запахом пива неслась музыка. Ясный месяц высоко стоял над железными
деревьями в самом зените, и звезда казалась слезой, упавшей с него и
застывшей в густой синеве, не долетев до земли.
Молодой человек в штатском остановился возле одного из погребов,
подумал и быстро сбежал по лестнице вниз, толкнув плечом поднимавшегося
вверх пьяного матроса в кожаной куртке. Матрос посмотрел в лицо молодому
человеку, потом остановился и следом за ним вернулся в погреб.
Подобно всем погребам портовых городов, погреб был похож на
романтическую таверну. Крашенный белой масляной краской дощатый потолок
блистал перевернутой корабельной палубой. Кофейный грек за прилавком был
похож на капитана пиратского корабля. Мутные стены, холодные, запотевшие,
пахли спиртом и камнем. Столики в нишах были покрыты зелеными мокрыми
клеенками с черными черкесами на лошадях. Калильная лампа за прилавком пела
высоким шумным голосом, озаряя фруктовую пестроту и салатную зелень.
Студент прошел в самый темный угол, сел за стол, пересчитал деньги и
спросил бессарабского вина. И пока грудастая служанка, тыкая в стороны
голыми локтями и стреляя подмазанными глазами, ходила за прилавок, он достал
из бумажника аптечный пакетик, развернул его, разложил на столе и, аккуратно
зачерпнув ногтем мизинца щепотку белого кристального порошку, с упоением
поднес его к раздувшейся ноздре.
В то же время пьяный матрос с бледным актерским лицом и синей тенью под
глазами внимательно и пытливо разглядывал молодого человека. Под тупой
фаянсовый стук посуды в кабачке играла музыка. В углу, на помосте, за
пианино с ободранной коленкоровой спиной, сидел лохматый юноша в косоворотке
и консерваторской тужурке, и рядом с ним стоял слепой еврей в синих очках,
и, уткнув скрипку в ключицу, а подбородок в скрипку, водил худыми, очень
длинными пальцами мяукающий смычок. Гул голосов покрывал все.
- Маша, водки две стопки! - закричал матрос, не отводя темных глаз от
лица студента.
И когда принесли водку, он твердой, несмотря на то что был пьян, словно
каменной рукой налил из графина стакан. Потом он тяжело встал и подошел к
студенту.
- Виноват, коллега, позвольте вам предложить. Водка. - И поставил перед
студентом полный стакан. Студент вздрогнул, и табак, которым он набивал в
эту минуту трубку, неловко посыпался между пальцами на мокрую зелень и
черноту клеенки. В изумлении, стиснув в руках трубку, он смотрел на матроса.
А матрос, ловко захватив из кармана зажигалку и на лету выстрелив ею, поднес
дымное багровое пламя к лицу студента. Студент машинально закурил и
улыбнулся.
- Вы очень любезны. - И вдруг зрачки у него расширились и темная тень
упала на лоб. - Что вы так на меня смотрите?
- Выпейте, - сказал матрос.
И пока студент пил противную, плохую водку, чувствуя ее вес и качанье в
стакане, матрос разглядывал крошки табаку на клеенке и бормотал: "Английский
кепстен".
Выпив, студент почувствовал, что вокруг что-то начинается: не то
убавилось света, не то прибавилось дыму, и все чудесно и неудержимо потекло
мимо глаз. И уже ничто не было странным: ни то, что черкесы махали шашками,
ни то, что чужой матрос смотрел внимательными глазами и дышал спиртом. Он
достал еще порошку и понюхал. Аптекарская, апельсинная свежесть и холод
захватили горло, и оно стало немым. Передние зубы замерзли и стали
нечувствительными и деревянными, и вместе с тем все стало понятным, простым
и до того несложным, что можно было нарисовать.
- Хотите? - спросил он матроса, протягивая порошок.
- А что это такое? - спросил матрос. - Не хочу.
- Как хотите.
И, чувствуя к матросу удивительную нежность, студент стал долго и
обстоятельно, проверяя и стараясь говорить именно так, как он думал,
рассказывать о своей невесте и о том, что, когда играет музыка, звуки
кажутся то черными, то белыми; и о том, что жизнь очень сложная и страшная
вещь и похожа на сказки Гофмана; и о том, что он больше жить не может и что
его мучит прошлое.
- Вы только представьте, вы только подумайте, - говорил он, - я ничего
не знаю, я ничего не понимаю. Но только то, что было, тот прекрасный,
изумительный мир, который был раньше, навсегда и безвозвратно умер. То, что
в городе голод, - не важно. То, что не во что одеться, - тоже не важно.
Важно, что нет новых книг и нет новых журналов, нет сотни тех мелочей, из
которых складывалась прошлая жизнь. Вы меня понимаете. Поймите. Представьте
себе так: тысяча девятьсот одиннадцатый год. Зима. Пять часов вечера, и вы
возвращаетесь домой. В темной столовой над крахмальной скатертью горит
лампа. Сквозь густой белый колпак пламя кажется красной коронкой. За окном
снег. Все синее, а здесь тепло и хорошо от натопленной печки. А на столе
лежит только что принесенная почта. От туго сложенных, забандероленных газет
пахнет сыростью и морозом, а от писем холодным яблочным клеем. О, какой
длинный путь они совершили: из Москвы, из Вологды, из Вятки, к югу. И
представляешь себе Россию, как шкуру огромного белого медведя, по которой во
все стороны ползут поезда. Сугробы завалили полустанки. Фонари горят в заре,
как елочные звезды. Возле проруби стоят игрушечные кустарные бабы с ведрами,
а вагон мотает, и хочется спать, и фонарь, задернутый красной занавеской,
стрекочет кузнечиком. Ах, всего этого нельзя рассказать. Об этом можно
только написать стихи. Вот, хотите, я вам прочту... - И он суетливо полез в
боковой карман, но вдруг побледнел: прямо против него, глядя в упор,
протекали жестокие сумасшедшие глаза матроса.
- Продолжайте, продолжайте. Письма. Газеты. Медведь. А Колю кто
расстрелял? Говори, контрразведчик. Стой, молчи.
Студент быстро встал и отвернулся, не в силах больше пошевелиться.
- Эй, играйте похоронный марш, даю десятку, - закричал матрос, покрывая
шум. - Прошу всех встать. Вечная память тебе, Коля!
Кое-кто встал, кое-кто не услышал. Музыканты оборвали "Графа
Люксембурга", пошептались и стали играть траурный марш Шопена. Матрос
положил руку в карман. Студент был недвижим.
- Письма, газеты, шкуры, - кричал матрос, - почитай-ка, почитай-ка свои
стихи. Молчи, негодяй! - И не успел студент повернуть голову от стенки, как
матрос закричал во весь голос: - Товарищи, смотрите все, это поручик Гесс,
контрразведчик, бейте его!
Студент закрыл глаза и в ту же секунду почувствовал, что с ним
происходит что-то ужасное, непоправимое и все летит к черту.
Вторая пуля попала в стенку, и белая штукатурка посыпалась на черное
пальто, лежащее на полу.
Сейчас же раздался женский крик, и на пол полетела посуда. А матрос,
расталкивая локтями людей, бросился к лестнице и, быстро выдвигая по очереди
то правое, то левое плечо, как по трапу, выбежал по ней на улицу в темноту,
туда, где над домами стоял спустившийся месяц, краем своим касаясь черной
трубы.
ЗОЛОТОЕ ПЕРО
Золотое перо академика, столь долго пролежавшее в изящном дорожном
чемодане, не потеряло своей остроты. Зеленые глянцевитые строки ложились
вслед его экономному бегу, направленному старой опытной рукой, и две
страницы, скупо исписанные твердым почерком, известным всей России, трижды
выправленные до последней запятой, сохли в левом углу бюро, придавленные
лакированным пресс-папье. Шесть дней назад, после завтрака, академик
заперся, снял серый пиджак, засучил рукава крахмальной рубашки, надел
круглые большие очки, сделавшие его костяную орлиную голову похожей на
голову совы, придвинул стопку отлично нарезанной бумаги и, скрутив длинными
пергаментными пальцами толстую папироску из крепкого крымского табаку,
написал первую строку повести о старом, умирающем князе.
С этой минуты он стал ледяным.
В кабинет не входил никто, кроме горничной, приносившей три раза в день
кофе, и жены, менявшей воду в грубом кувшине, где стояла охапка хризантем.
Обычный прием был отменен. Даже самых близких и значительных лиц не велено
было принимать, и смуглый итальянский лейтенант в плаще, изысканный атташе
при штабе добровольческого корпуса, отражавшего наступление красных в южном
направлении, привезший господину Шевелеву привет и письмо от Габриеля
д'Аннунцио, принужден был разочарованно возвратиться в мотор, передав пакет
горничной.
Только два раза в день академик покидал кабинет - один раз в полдень,
отправляясь на обязательную прогулку, а другой раз в семь часов - к общему
столу. Эти привычки были неодолимы. Прогулка была поспешной и продолжалась
полчаса. За это время академик доходил до центральной площади, спускался по
главной улице на бульвар, зоркими, орлиными глазами обводил поверх
пустынного мохнатого моря, огибал гранитный цоколь, где в некоем
классическом порядке ниспадала мантия императрицы, проходил через мост и,
минуя особняки, цветными витражами окон, гербами и чугунными воротами
чудесно напоминавшими Флоренцию, возвращался домой.
Заходя по дороге в табачные лавки, покупая газеты и со вниманием
останавливаясь возле кучек народа, наполнявшего скверы, господин Шевелев
отдыхал от приятной, но утомительной работы творца.
По улицам цокали пролетки, грузовые автомобили сотрясали стекла и рамы
витрин, колебались штыки офицерских патрулей и пели продавцы папирос. На
каждом углу, обступив китайца, кидавшего шарики и ножи, стояли толпы зевак,
и политические толки здесь легко переплетались со взрывами смеха. В коротком
черном пальто, открывавшем по колено тонкие длинные ноги, обмотанный серым
кашне и в черной толстовской ермолке, по краям которой выступали острые
петлистые кончики пергаментных ушей, академик Шевелев мешался с народом,
тонким знатоком которого он слыл, и разговаривал с незнакомыми людьми.
Он задавал вопросы и завинчивал народные словечки. Много было в этих
беглых вопросах значительного и угрожающего, много в ответах было злости и
хитрого яду, но ничего не замечал академик, занятый умирающим князем и
шлифуя стиль складывающихся в уме фраз.
Он не замечал, что с каждым днем город становится все шумнее и
тревожнее. С каждым днем в улицах прибавлялось оборванных прапорщиков и
едущих с чемоданами штатских. С каждым днем хлеб становился дороже и, по
мере его вздорожания, толки на площади и углах становились все более резкими
и враждебными, а газетные статьи все более осторожными.
Он знать ничего не хотел и был спокоен. Вера его в добровольцев была
непоколебимой. Только жена его, голубоглазая, худая, красивая и холодная
молодая женщина, принимавшая в его отсутствие гостей, знала об истинном
положении дел. Но она не смела об этом говорить. И если за обедом кто-нибудь
намекал на опасность, господин Шевелев подымал над тарелкой злое
пергаментное лицо с припухшими, словно заплаканными глазами и отрывисто
говорил:
- Господа, я слишком уверен в неизбежном конце коммунизма, чтобы меня
могли тронуть детские опасения. Не дальше как полчаса тому назад мне звонил
генерал Трегубов и подтвердил, слышите ли - совершенно определено
подтвердил, что нет ни малейших оснований опасаться чего бы то ни было.
- Но, Георгий... - возражала мягко жена, опуская голубые глаза и
стараясь говорить как можно убедительней.
Господин Шевелев прерывал ее:
- Никакие возражения меня не смутят. Нет в мире такой армии, которая не
испытывала бы временных неудач. Я даже допускаю чрезвычайно серьезные
неуспехи, но это никак не должно менять общего положения дел. Для меня все
ясно.
И с твердым, деревянным лицом он продолжал есть. Жена умоляюще и
бессильно оглядывалась по сторонам, как бы ища помощи, и расстроенное ее
лицо говорило: "Ну, что я могу сделать? Убедить его - выше моих сил!"
Однако с каждым днем положение добровольческого корпуса становилось
хуже. Отступление, предпринятое высшим командованием по всем правилам
французской и британской стратегии, катастрофически превращалось в бегство.
Дисциплина падала. Отряды, измученные холодом и голодом, обнажали
десятиверстные участки и уходили в леса и деревни к югу. Они грабили
еврейские местечки и взрывали водокачки. Не только в победу, но и в
возможность когда-нибудь остановиться никто не верил. Ежедневно выпускались
суровые приказы, предписывавшие расстреливать дезертиров на месте. Но ничего
не помогало. Командование было подавлено.
Одна за другой иностранные миссии покидали город.
Авторитета власти почти не существовало. Красные неуклонно смыкали
кольцо вокруг города, и с каждым днем это кольцо все больше и больше
походило на петлю.
А золотое перо академика все так же экономно укладывало отшлифованные
строки, в которых говорилось о кончине старого князя, и старческие локти все
так же твердо лежали на письменном столе. Ничто не нарушало тишины в этом
большом светлом кабинете с ярко начищенны
...Закладка в соц.сетях
