Жанр: Электронное издание
kataev1
...м паркетом, портретами в овальных
рамах и хризантемами.
Только однажды тишина была потрясена звоном шпор и скрипом лаковых
сапог, когда генерал Трегубов, решительно настояв на необходимости
аудиенции, вошел в кабинет. Разговор продолжался пять минут. В коротких,
энергичных словах обрисовав истинное положение дел и еще раз подтвердив
честным словом боевого генерала, что пока опасений за судьбу города нет, он
лаконически и откровенно, с прелестной грубоватой простотой солдата, не раз
глядевшего в глаза смерти, объявил, что авторитета власти не существует, но
что и это можно было бы поправить в случае, если господин академик не
откажет в любезности написать газетную статью. Конечно, он понимает, что
высокое мастерство академика не должно опускаться до газетных статей, но,
принимая во внимание, что жертвы требует оборона города, он надеется
получить согласие господина Шевелева. Статья по возможности должна быть
написана в самый короткий срок.
Косая резкая черта расколола лоб академика. Лицо стало темным. Он
коротко и резко спросил:
- Если статья будет готова к одиннадцати часам завтрашнего утра, вас
это устроит, генерал?
О, генерал не находил слов! Они крепко пожали друг другу руки, и больше
увидеться им было не суждено.
Академик отложил в сторону рассказ об умирающем князе, запер дверь на
ключ и не выходил из кабинета до утра. Всю ночь слова, пропитанные желчью и
злостью, разгонисто, одно за другим, укладывались в косые строки.
Зеленоватый табачный дым плотно стоял в комнате, и все кругом было усеяно
пеплом и окурками. Утром статья была отослана в типографию и набрана, и
академик мог вернуться к умирающему князю. Но вид белой бумаги и письменного
стола, возбуждавший его раньше к работе, теперь был невыносим. Мысли,
потерявшие ясность и систему, срывались, и еще более пожелтевшее,
пергаментное лицо выглядело совсем старым. В этот день он писать не мог, а
на другой день утром, когда газету с его статьей расклеивали на стенах и
тумбах, послышались пушечные выстрелы. В предместьях стучал пулемет. В порту
дымили уходящие суда. Смятенные толпы растерянно заполняли площади и
перекрестки. Ординарцы на мохнатых лошадях, с сумками подъезжали к штабам.
Телефонисты с удочками мотали провода. Шторы магазинов с грохотом падали.
Канонада приближалась. Жена академика, сверкая испуганными голубыми глазами,
беспомощно бросалась из комнаты в комнату, не зная, что предпринять. Каждую
минуту звонил телефон - это взволнованные барышни путали номера.
- Георгий, это ужасно! Нам нужно уезжать! Что делать? Они убьют тебя!
Академик сидел в глубине дивана и, вцепившись костлявыми пальцами в
колено, закусив губы, осунувшийся и совсем старый, зло и отрывисто повторял:
- Как знаешь, я никуда не поеду. Пусть меня застрелят в этой комнате.
Несколько знакомых, взволнованных и испуганных, забегали на минуту
попрощаться, наговорили много непонятного и исчезли. Опять позвонил телефон.
Жена подбежала и сорвала трубку.
- Да, да, слушаю. Дома.
И еще что-то быстро говорила, чего нельзя было понять.
- Георгий, кажется, все устраивается. Говорит Кениг. Он предлагает
ехать с ним в Париж. Есть каюты на пароходе. Дает сколько угодно денег. Ради
бога, поговори.
- Кениг? - Дворянское лицо академика стало брезгливым. Опять резкая
косая черта разделила его темный лоб. Желчь кипела в нем, но наружно он был
спокоен. Легкой походкой, поскрипывая начищенными башмаками, отражаясь в
паркете, он подошел к трубке. - У телефона Шевелев. Я слушаю.
В середине, в глубине трубки завозились какие-то микроскопические
звуки, похожие на шорохи и звуки граммофонной мембраны, когда иголку трогают
пальцем. Чей-то отдаленный голосок торопливо и долго сыпал словами. Академик
слушал внимательно, склонившись перед аппаратом, с вежливой и сухой улыбкой.
- Благодарю вас... К сожалению, из-за отсутствия денег я должен
остаться. Что делать... Во всяком случае, очень вам благодарен. Нет. Я не
могу изменить своего решения... Прощайте... Мне тоже очень жаль... Извините,
пожалуйста... Тронут...
Он повесил трубку. Больше никто не приходил и никто не звонил. В доме
было очень тихо, и стекла тонко стрекотали от канонады. К обеду тоже никто
не пришел.
Пушечные выстрелы не прекращались. Теперь казалось, что они гремят
внутри города. Сыпали пулеметы. Ревели пароходные гудки. Небо вспыхивало.
Дымные голубые радиусы прожекторов описывали в черноте сияющие дуги. Току не
было, и особняк тонул в темноте. А наутро все было кончено. Поверх
театральных афиш и газет расклеивались приказы Революционного комитета.
Разъезды чубатых оборванцев в картузах, украшенных красными лоскутьями, с
лентами, вплетенными в гривы и уздечки добрых жеребцов, торопились по
улицам, покрытым настом битого стекла, закрученными петлями трамвайных
проводов. Голубоглазые москвичи в желтых полушубках и папахах, постукивая по
вымерзшим тротуарам прикладами винтовок всех армий, окружали подозрительные
дома, из которых ловкие матросы в кожаных куртках выводили наскоро
переодетых контрразведчиков.
Мальчишки уже бегали с красными флажками и пели "Интернационал".
"Все кончено", - думал академик, сжимая костяными пальцами колено. Ему
не хотелось ни бежать, ни скрываться. Его жена с распухшими, покрасневшими
глазами стояла, упираясь плечом в стену, и смотрела в окно. Но на глухой
аристократической улице было совершенно безлюдно.
Друг академика, хозяин дома, взволнованный и красный, с утра мотался по
городу, прилагая все усилия, нажимая все пружины, чтобы спасти Шевелева. В
три часа он, возбужденный, возвратился домой, размахивая бумагой, полученной
в Революционном комитете. Это была охранная грамота на жизнь, свободу и
личное имущество академика.
- Ну, дружище, ты спасен, - сказал он, входя в комнату.
Шевелев раздражительно махнул рукой. Ему было слишком ясно, что пощады
не будет, хотя бы его жизнь для европейской литературы была дороже тысячи
других. Он был слишком уверен в дикой жестокости красных, чью ненависть к
аристократам мерил собственной к ним ненавистью.
Тем не менее охранная грамота была придавлена кнопками ко входной
двери.
И вот в начале улицы появился отряд.
Академик подошел к окну. Он ясно видел этих веселых оборванных солдат с
красными бантами и кожаные куртки матросов. Звуки грубых башмаков по
замерзшему асфальту гулко и твердо отдавались в тонких голубоватых стеклах
особняка. Отряд приближался. Матросы деловито читали номера домов,
придерживая кожаные шнуры револьверов.
Шевелев подошел к двери. Он сжал кулаки и с поднятой головой и
сверкающими глазами, готовый перегрызть горло каждому, кто переступит порог
его комнаты, ждал конца. Жена лежала без чувств. Грубые удары прикладов
потрясли входную дверь. Послышались крики:
- Эй, кто там, отворите, не то... Отворяйте дверь!
Горничная с меловым лицом простучала по лестнице высокими французскими
каблучками. За ней спешил трясущийся хозяин, застегивая и расстегивая
артистическую вельветовую куртку. Как сквозь сон, академик слышал стук
отпираемой двери. В передней топтались чужие. Он слышал взволнованный,
пискливый голос художника и даже различал отдельные слова: "Мандат.
Революционный комитет. Академик. Писатель". И потом еще услышал слова,
сказанные чьим-то московским веселым говором: "А, да ну его к чертям. Слышь,
ребята, академик. Не велено трогать. Пойдем, братва".
Дверь захлопнулась, и академик видел проходивших под окнами солдат. Они
курили. И опять в доме сделалось тихо. Шевелев подошел и сел на диван рядом
с женой. Вместе со страшной усталостью сердце его наполняла непонятная
горечь, как будто он только что возвратился с похорон очень близкого
человека.
1920
ЖЕЛЕЗНОЕ КОЛЬЦО
- Ребята, у кого махорка? Спасибо. Тьфу, на какой, однако,
отвратительной бумаге печатаются наши стенные газеты. Еще стаканчик. Итак, я
продолжаю:
Надоели доктору студенты, надоели пивные кружки, надоели тайные
свидания, дуэли и голубые глаза красавиц, и отправился он с пуделем
скитаться по свету.
По дорогам проходит Вечным жидом, по морям - Летучим голландцем, по
городам - знатным путешественником. Много повидал доктор диковинных стран,
людей и городов.
Он танцевал в Барселоне на свадьбе, охотился в Индии на слонов, в
Нагасаки увлекался гейшами, а в Риме написал отличную новеллу в духе
"Декамерона".
Все эти свои приключения он отлично помнил, потому что был бессмертен,
но ко всему был равнодушен по этой же причине.
Много лет, а может быть, и веков, путешествовал доктор таким образом. И
пудель путался у него под ногами, вертелся, клал лапы на грудь и язвительно
лаял, причем вытягивал из оскаленной пасти и разворачивал красный язык,
похожий на детского ярмарочного свистящего змея или на жало геральдического
льва.
Много ли это или мало - вечность? Для человеческой короткой жизни очень
много; для жадного сердца - слишком мало; но для души, запроданной
черту, год и вечность все равно - ничто.
Ничто не могло оживить доктора.
Лишь однажды он улыбнулся.
Это случилось на диком Эвксинском побережье в час равноденственного
прибоя, среди брызг, ракушек, скал, где он встретился с неким мечтающим
поэтом. Поэт стоял взволнованный, рыже-курчавый, в архалуке, размахивая
отвинченным стволом охотничьего ружья, заменявшим ему, по-видимому, палку.
Его лицо, повернутое в брызги и ветер, выражало волнение, и полные голубые
глаза блестели слезами вдохновения.
- Тысячу сердечных извинений, - сказал доктор на безукоризненном
французском языке и снял шляпу. - Тысячу извинений, что, не будучи вам
представлен, я прервал уединение ваше и осмелился заговорить. Много лет, а
может быть, и веков, скитаюсь я по свету. Много видел я человеческих лиц. Но
такого вдохновенного, исполненного высокого смятения и блеска, как у вас, я
не видал нигде. Уж не вы ли обладатель легендарного талисмана счастья?
- Милостивый государь, - ответил поэт, - я не знаю, кто вы и куда
направляетесь, я не знаю, добрый гений или злой привел вас к нашим берегам.
Однако ваше лицо мне знакомо; я не смею определить, где я встречал вас: во
сне, наяву или в книге, но кто бы вы ни были - я приветствую вас, скитальца
и мечтателя. Вы сказали - счастье? Кто знает, что такое счастье? Иные
думают, что счастье - это золото, иные полагают его в молодости и любви;
есть безумцы, считающие счастьем бессмертие и славу! Но, милостивый
государь, счастлив ли я? Ежели этот ветер, и прибой, и свет, и тень, и говор
волн - счастье, ежели паруса, уходящие на юг, - счастье, ежели природа
человеческих страстей - счастье, ежели все, что переполняет бедную
человеческую жизнь, - счастье, о, тогда я счастлив и благодарю небо за это
несовершенное, горькое, прекрасное, обыкновенное человеческое счастье.
- Впервые я вижу истинного счастливца! - воскликнул доктор. - Но кто
вы?
- Что в имени моем?
- Вы правы, - в раздумье заметил доктор. - В таком случае не можете ли
вы сказать, где я сейчас нахожусь и нет ли здесь поблизости трактира, где бы
я мог переночевать?
- Вы находитесь недалеко от нового города Одессы. Подымитесь по обрыву,
и вы увидите его. Там вы найдете ресторацию, где можно получить славную
бутылку кишиневского вина и сносный ужин.
- Прощайте, милостивый государь.
Доктор позвал пуделя и, отвесив поклон, стал уходить. Поэт смотрел ему
вслед, тщетно стараясь припомнить это знакомое лицо. Вдруг доктор
остановился.
- Милостивый государь, - с волнением сказал он, возвращаясь к поэту, вероятно,
мы с вами больше не встретимся, но наше короткое свидание было
самым приятным в жизни, ибо впервые я увидел истинного счастливца. Примите
же в память краткой встречи вот это кольцо. Оно сделано из грубого железа, и
его украшает дешевый кусок бирюзы. Но на руке счастливца оно приобретает
чудесную силу делать окружающее прекрасным и счастливым. Возьмите его. Я
уверен, что от вас оно перейдет к достойному. Прощайте.
Тогда доктор исчез, а на пальце своем поэт увидел грубое железное
кольцо с бирюзой.
И в тайной темноте ночи, наклонясь над тетрадью и рассеянно чертя на
полях женскую ножку, поэт видел, как бирюза, вделанная в железо, наливалась
необычным голубым светом. Этот же голубой свет наполнял средиземной водою
ночное полукруглое окно. И золотые ножи свечей колебались легко и чисто,
окруженные лазурным сиянием. Стихи, написанные в эту ночь, были прекрасны.
На следующий день госпожа Ризнич уезжала в Италию. Поэт в глухом
сюртуке и цилиндре ожидал красавицу на пристани. Дул сильный ветер. Море
было неспокойное, полное пены, но пленительное. Турецкие фелюги скрипели у
набережной, раскачиваясь метрономами мачт. Матросы разных национальностей
играли на свернутых канатах в карты. Слуги грузили дорожные сундуки и
чемоданы супругов Ризнич в шлюпки. Корабль качался на рейде. Вдруг
показалась карета. Рядом с ней скакал всадник. Карета остановилась. Дверца
распахнулась, и маленькая ножка в сером шелковом чулке выставилась из нее,
ища подножки. Слуги бросились к карете, и госпожа Ризнич, подобрав дорожные
юбки, выпрыгнула на песок. За нею вылез ее толстый муж. Всадник соскочил с
лошади и, бросив поводья слугам, подошел к поэту.
- Она уезжает, это ужасно, - сказал он.
- Она уезжает, - автоматически повторил поэт, - она уезжает.
- Счастливец, ты любим, - с горечью заметил первый.
- Друг Туманский, не завидуй. Сейчас она уплывет от нас прочь, и мы
будем равны, и, может быть, мне будет больнее, чем тебе.
Госпожа Ризнич с мужем подошла к приятелям.
- О, коварство мужчин! - воскликнула она слишком весело. - Я еще не
успела сесть на корабль, а у вас на руке новый талисман. Можно ли верить
друзьям, говорящим о своей преданности?
Господин Ризнич учтиво улыбнулся, и только беглый взгляд поэта, полный
любви и горечи, перехваченный таким же тайным взглядом красавицы, остался
нежной памятью этого светского прощания.
Приставив к глазу зрительную трубку, превозмогая слезы, поэт видел
приближенный круглыми стеклами корабль. У борта рядом с мужем стояла она и
махала платочком. Поглощенный только ею, поэт не видел вчерашнего незнакомца
с пуделем, прислонившегося к снастям среди ящиков и бочек с красными
печатями. Ветер трепал его дорожный плащ и завивал бороду.
Склонясь от бокового ветра, корабль косо уходил вдаль. Скоро он почти
скрылся из глаз.
- Пойдем, дружище. Она уже далеко. В кофейне усатого капитана уже,
вероятно, собрались шахматные игроки, и томная Ифигения разносит на жестяном
подносе чашечки бобового кофе и рахат-лукум. Пойдем же, я тебе расскажу
забавную историю об одном странствующем чудаке с наружностью Фауста,
подарившем мне это железное кольцо с бирюзой. Утри слезы, нас ждут чубуки,
пойдем же.
И они пошли вверх по новой дороге, вырезанной в свежей глине обрыва.
Много времени прошло с тех пор, а небо над городом было все того же
влажного голубого цвета, и сливы на рынке в августе покрыты все той же
изумительной бирюзовой пылью. Значит, и до сей поры железное кольцо
находится у кого-нибудь из местных жителей. Почти никто никогда не видел
этого кольца, да и вряд ли многие знают о его существовании. Может быть,
уезжая на север, поэт надел его, в память о мимолетной страсти, на пальчик
Ифигении, может быть, оно попало в кованую шкатулку легендарной гречанки,
некогда целовавшейся с Байроном и долго переходило из рода в род, пока не
пропало в дыму десантов и в пылу реквизиции 1920 года.
Говорят, что один статский советник из управления по делам печати,
весьма сильный в истории отечественной литературы, в 90-х годах прошлого
века видел подобное кольцо на пальце незнакомого жуира, считавшего сдачу у
окошечка кассы под каменными арками муниципального театра. Он ясно запомнил
элегантную крылатку, широкие клетчатые панталоны, каштановые бакенбарды,
очки и шапокляк. Газовые рожки трещали гибкими, твердыми веерами пламени над
сетчатой рамой с афишей, напечатанной шоколадным грубым шрифтом. Статский
советник бросился к господину, но ступил на апельсиновую корку,
поскользнулся и чуть не упал, а когда он оправился, незнакомца уже не было,
только в зеркальном стекле захлопнувшейся двери покачивались созвездия. Об
этом происшествии была напечатана статейка в местном "Телеграфе", на чем
дело и кончилось.
Искусства продолжали процветать в городе, а город, как и жители его,
менялся. Летом он был завален грудами строительного материала, балками,
рельсами, шашками, бочками портландского цемента, смолой и глиной. В порт
прибывали все новые парусники, пакетботы и океанские пароходы.
Однажды моложавый бородатый человек в берете, в шотландском пледе, с
бедекером в руке и пуделем шел из гавани на вокзал. Он был оглушен шелковым
шелестом ссыпаемого зерна, пистолетными выстрелами железных балок, звонками
конок, ругательствами и ослеплен известковым дымом, солнцем и необычайной
яркостью неба.
Еще чувствуя под ногами качание палубы, он шел по боковым улицам и
переулкам в сладкой тени виноградных акаций и низких приветливых домов. На
пороге греческой кофейни, где под грубым полосатым тентом вторые помощники в
расстегнутых кителях и купцы в фесках играли в нарды, стояла молодая
гречанка. Она прислонилась к нагретому косяку двери и легко дремала, опустив
ресницы. Косые резные тени акаций двигались вверх и вниз по ее полотняному
платью, черной кружевной наколке и по скрещенным на груди узким пальцам.
- Mein Gott! - воскликнул незнакомец, посмотрев на нее.
Гречанка выпрямилась и открыла влажные глаза.
- Ифигения! - позвал из лавки мужской голос.
Она поправила наколку и быстро вошла внутрь. Незнакомец остановился, но
пудель кинулся передними лапами ему на плечо, заглянул розоватыми злыми
глазами в лицо и, распустив геральдический язык, язвительно залаял. Играющие
в нарды лениво обернулись. В дверях кофейни стоял усатый грек. Незнакомец
переложил из одной руки в другую бедекер, вздохнул и пошел неторопливо
далее, ища тени, мимо бакалейных лавочек и киосков с содовой водой.
И еще прошло некоторое время, после чего произошло множество совершенно
уже невероятных, но вполне достоверных событий, о которых смешно и говорить,
потому что все мы так или иначе в них участвовали.
Все мы повидали порядочно чудес. Но, дорогие товарищи, клянусь
классической балладой, никто из вас не видел того, что видел я. На днях я
видел на базаре, в длинном ряду штаб-офицерских вдов и вылинявших графинь,
распродающих остатки своего хлама, немолодую желтую гречанку в черной
кружевной наколке и старом шелковом платье. Глаза у нее были припухшими от
слез и припудрены скверной пудрой. Кроме того, она жадно курила ужасную
вонючую скрутку махорки, обнажив янтарные, почерневшие зубы. Она просительно
и отчаянно улыбалась. Меня взяло любопытство: что она может продавать, эта
бывшая экзотическая красавица? Я подошел, расталкивая солдат и матросов, и
посмотрел на коврик, разложенный перед ней. Там лежали серые клетчатые
панталоны, складной цилиндр, подзорная труба и кружевной платочек. "Черт
возьми, - пробурчал я, - здесь не хватает только железного кольца с бирюзой
и каштановых бакенбард, тогда я бы, пожалуй, забрал весь этот товар оптом.
Для старого романтика это может пригодиться!" И что же вы думаете? Старая
ведьма, услыхав мое бормотанье, вся расцвела, закивала головой и быстро
подняла кружевной платочек. Под ним лежали отличные каштановые бакенбарды,
соединенные тесемкой. И тут же на костлявом пальце этой мумии я заметил
железное кольцо с бирюзой. Но я ничего не успел сказать, потому что в эту
минуту началась очередная базарная облава. Толпы торговцев и покупателей
бросились в разные стороны, сталкиваясь и роняя пирожки и ботинки. Со всех
сторон неслись отчаянные свистки милиционеров, и всадники эскадрона
внутренней охраны республики скакали, как шахматные коньки, по опрокинутым
квадратикам ларьков и стоек по диагонали через два в третий. Конечно, я не
стал дожидаться и, как подобает старому, закоренелому дезертиру, поспешил
скрыться, хотя мне и улыбнулась голубая перспектива завладеть легендарным
кольцом. Однако я думаю, что не много проиграл в конце концов. Верно? Мы
счастливы, молоды, бедны, как церковные крысы, - значит, в эти железные дни
молодости над нами всегда будет влажная, высокая голубизна, и сливы на
рынках будут всегда покрыты бирюзовой пылью. Впрочем, к черту бирюзовую
пыль! Были бы только сливы, а украсть их при известной ловкости всегда
можно.
- Да ты сегодня, старик, в ударе, хоть неточен в исторических фактах и
слишком на себя клевещешь. Браво, пират!
- Граждане, - испуганно прошептал появившийся в дверях хозяин, - бога
ради, потише. Вы, наверное, хотите, чтобы меня расстреляли. Вот и верь на
слово порядочным людям, а еще называетесь поэтами. Нехорошо. Допивайте ваше
вино и уходите, прошу вас.
- Успокойтесь, папаша. Сейчас мы уберемся отсюда. Друзья, сегодня нам
перепало на троих четыре бутылки отличного сухого эриванского. В наши нищие
дни это редкий случай. Три бутылки выпиты. Осталась еще одна. Выпьем за
доктора Фауста! Подставляйте стаканы.
- Благодарю вас, господа. Ваше здоровье! - громко сказал внезапно
появившийся человек с пледом и в берете, высоко поднял стакан и осушил его
одним духом. Потом он бросил на стол железное кольцо и скрылся. Кольцо
покатилось по мокрому столу, звеня о стаканы.
- Где он? Держите его! За ним! - закричали мы и вывалились на улицу.
Резкий зеленый свет весенних сумерек и желтая полоса зари полоснули
бритвой по пьяным глазам. На улице было пусто. Синий силуэт собора твердо и
сумрачно стоял в заре. Пахло свежим морем. Где-то с грозным шорохом падали
закрываемые шторы. И в надвигавшейся ночи, в прорезывающихся, как молочные
зубы, звездах мимо нас проплывал человек с пледом и пуделем.
- Ба! Ребята! Вот он!
Человек с пуделем шарахнулся в сторону и пустился бежать по пустынной
улице, мимо нищих, разграбленных, опечатанных магазинов.
- Не горланьте, ребята. Выпили на грош, а шумите на рубль. Ну-ка,
хором.
И все подхватили хором:
- До-брый путь, до но-вой встре-чи, док-тор!
Эхо понеслось по улицам.
- А где же кольцо?
Мы молча переглянулись. Его не было.
- Ну, друзья, делать нечего. Идемте в мою берлогу. У меня в светильнике
есть еще часа на три бензина. А Стивенсон - прекрасный писатель для чтения в
свободное время. Я хочу прочесть вам "Ночлег". Это замечательная история про
одного бандита Франсуа Виллона. Итак - за мной!
Это было в третьем году республики.
СЭР ГЕНРИ И ЧЕРТ
(Сыпной тиф)
Огненные папиросы ползали по перрону ракетами, рассыпая искры и
взрываясь. В темноте толклись зеленые созвездия стрелок и в смятении кричали
кондукторские канареечные свистки. Железо било в железо. Станции
великолепными мельницами пролетали мимо окон на электрических крыльях. А
меня мотало на койке, и вслед за ночью наступала опять ночь, и вслед за сном
снился опять сон, но сколько было ночей и снов - я не знаю. Только один раз
был день. Этот мгновенный день был моей бледной легкой рукой, которую я
рассматривал на одеяле, желая найти розовую сыпь. Но одеяло было таким
красным, а рука - такой белой, что, натрудив яркостью глаза, я опять
переставал видеть день. На голове лежал тяжелый камень, то холодный, то
горячий. Потом меня качало в автомобиле, и резкий сыпнотифозный запах
дезинфекции смешивался с бензинным дымом. Углы, дождь, железные деревья и
люди моего родного города, которого я не узнавал, вертелись и, раскачиваясь,
обтекали валкий автомобиль. И в комнате, где не было ничего, кроме огромного
белого потолка, страшно долго лилась в глаза из сверкающего крана
единственная электрическая лампочка. Потом сильный и грубый татарин в
халате, с бритой голубой головой, скрутив мою слабую шею, драл череп
визжащей и лязгающей машинкой, и сквозь душный пар, подымавшийся над ванной,
я видел, как падали и налипали на пол мертвые клочья выстриженных волос. И
мне было смертельно грустно видеть их; как будто в этих падающих жалких
клочьях шерсти по капле уходила моя жизнь. Меня опускали в кипяток и мыли,
но воспаленная кожа не чувствовала жара и ноги продолжали оставаться
твердыми, ледяными. Меня куда-то несли и качали. Потом все ушли и оставили
меня одного бороться и гибнуть в этой разрушительной и непонятной работе, от
которой весь я гудел, как динамо.
Тот изумительный осажденный город, о кабачках и огнях которого я так
страстно думал три месяца, мотаясь в стальной башне бронепоезда, был где-то
вокруг за стенами совсем близко. Сквозь гуденье крови, сквозь туман и жар я
видел волшебные опаловые стекла, за которыми цвели удивительные зори и росли
каменные городские сады. Там было пламенно-синее море, и розы, и смуглая
девочка с японскими глазами играла на пианино перед черной лаковой доской,
на которой росли две желтые хризантемы, два японских солнца, золотясь на
раскрытых нотах, на крылах белоснежной цапли, собирающейся улететь из
смуглых рук гейши. У входа в фешенебе
...Закладка в соц.сетях
