Жанр: Электронное издание
Step-t09
...ад статьей о том, как несправедливо
обошлись с вами. Мне хотелось бы поговорить. Я не прошу вас выходить, вы там в полной
безопасности. Но.., откройте дверь, и я войду сама.
- Попросите его освободить ребенка! - шепнул начальник ОВД.
- Малыш голодный, Юрий Петрович, вы ведь позволите мне принести ему еды? А
впрочем, нет.., он же маленький совсем, тут его мать, позвольте ей покормить его,
отпустите маленького.
- Он все равно подохнет! Мы все подохнем! Какая разница - сытыми или голодными?!
- Ну хорошо, вы правы, - Наталья Алексеевна встала боком к двери. - Может, нам всетаки
удастся поговорить? Я приду одна. Вы сразу закроете дверь. Вы ничем не рискуете,
Юрий Петрович.
Стояла гробовая тишина. Потом завизжал ребенок.
- Если кто войдет за журналистом, я сломаю пацану шею, он у меня в руках, -
донеслось из квартиры. И потом дверь тихо клацнула, приоткрылась. Наталья Алексеевна
боком начала протискиваться в щель.
- Спокойно, Юрий Петрович, я одна. Только не сделайте малышу больно. Ой, а вы не...
Тут дверь с лязгом захлопнулась.
- Слушайте, вы что, охренели все?! - Сидоров растолкал коллег и ринулся к двери. - Вы
что? Мне не дали и сами ничего не... Он же ее там... Слушай, ты, сукин сын, - он
громыхнул кулаком по двери, - если ты хоть пальцем ее и ребенка тронешь, я тебя...
- Уберите его отсюда! Он все испортит. - Палилов, снова возникший из небытия,
обеими руками отталкивал опера от двери. Потом вдруг округлил глаза и заорал:
- Сколько раз повторять, чтобы с места операции убрали всех посторонних?! Все марш
вниз немедленно! Не-медлен-но!
Сидорова, а заодно с ним Кравченко и Шипова "сопроводили" вниз.
- Успокойся, Шура, видишь, они с шефом в бутылку уже полезли, - шептал оперу один
из его сослуживцев. - У нашего теперь два выхода: пан или пропал. Тут и без погон, и без
пенсии в два счета вылетишь, если что.., вот он и бесится. А все потому, что - ты ведь и
сам это, Шурка, понимаешь - реально пока все равно ничего сделать нельзя.
- Можно! - рявкнул Сидоров. - Я должен вместо нее был туда пойти.
- А он бы младенцу шею свернул - тогда вообще все насмарку. Терпи. Зубы сожми и
терпи. Скоро стемнеет. Не век же он там куражиться будет, может, попозже что и
подвернется.
И они терпели. Прошло еще полтора часа. Они стояли во дворе у подъезда, смотрели на
темные зарешеченные окна. Толпа глухо гудела: "Принимайте же меры! Делайте же чтонибудь,
там же люди!" Жильцы дома вопрошали всех и каждого: "А мы-то теперь как же?
С нами-то как?
Нас ведь даже в квартиры не пускают". Кто-то крикнул визгливо: "А если он откроет
газ? Все ведь на воздух взлетим к такой-то матери. Об этом они должны подумать?!"
И снова ропот прошел по толпе - словно приливная волна. Тут во двор въехала еще
одна машина с мигалкой - новенькая белая "Ауди". Из нее полезли хмурые озабоченные
мужчины - видимо, снова какое-то начальство - еще выше, еще солиднее. К ним быстро
спустились Палилов, начальник ОВД, прокурор.
Кравченко усилием воли стряхнул с себя тупое оцепенение: 19.25 - смеркается, скоро
будет совсем темно. Они же должны что-то предпринять, ну хоть попытаться...
О том, что операция по освобождению заложников все-таки началась, возвестили
глухие удары: в дверь квартиры лупили кувалдой. Дверь гудела, как гонг, и с трудом
поддавалась.
- Не надо, не смейте! - сквозь открытую форточку донесся дикий крик, Кравченко даже
не понял, чей это - неужели Наталья Алексеевна так кричит? - Не смейте входить, не надо
его пугать!
Потом за решеткой мелькнуло другое лицо, перекошенная страхом, ненавистью,
отчаянием маска.
- Вы все лжецы! - крик пролетел над двором, испугав заснувших уже ворон, и они с
шумом взмывали с деревьев в сине-багровое вечернее небо. - Ненавижу вас! Ненавижу!
Будьте вы все прокляты!
И вслед проклятию - лязг, треск, скрип, грохот - в окно, выбив решетку, разнеся
вдребезги стекло, вылетел новенький японский телевизор. Шмякнулся на асфальт, лопнул
- взорвался, оглушив всех. Люди в толпе, давя друг друга, ринулись прочь со двора.
Кравченко и Шипов подбежали к подъезду.
- Он сейчас ребенка бросит, вот увидишь! - заорал Шипов, и глаза его вспыхнули
сумасшедшим каким-то восторгом. - Так всегда бывает. Надо поймать, слышишь?!
Успеть поймать. Идем же!
НО...
Тут в зияющем чернотой провале окна возникла Наталья Алексеевна. Секунда и... Она
пыталась уцепиться за кирпичи, но ОН ударил ее по рукам и вытолкнул из окна.
А-А-АХ! - вздох прошел по толпе - тело летело вниз. Ударилось о землю под окнами,
поломав кусты жасмина и боярышника.
Сидоров не побежал к ней - пошел медленно-медленно, словно ноги его не держали.
Он не видел даже, как следом за Натальей Алексеевной из окна устремился вниз на
асфальт долговязый человек в развевающейся офицерской плащ-палатке, синих
больничных штанах и грязных рваных кедах. Прыгнул солдатиком, плащ-накидка его
запарусила...
- Наташа, Наташенька, ты.., ну ты что же.., ты это брось... - Сидоров сидел на земле
рядом с Натальей Алексеевной. Он боялся до нее дотронуться.
Когда все во дворе закричали: "Вон он, держите, стреляйте в него, шизик прыгает!" -
опер даже не поднял головы.
- У меня.., у меня, кажется, рука сломана, - прошептала Наталья Алексеевна еле
слышно. - Меня оглушило, что ли... Я живая, Саша, жива. Только.., больно. Руку.
Сашенька, знаешь что?
- Что?! - Он зачем-то сдернул с себя свитер, скомкал его, пытаясь подсунуть ей под
голову.
- У него ведь даже не было топора.., он был безоружным. Я бы уговорила его выйти, мы
почти установили контакт, он мне почти поверил... Зачем они стали ломать дверь? Они
же обещали... А теперь... ВСЕ ТАК ГЛУПО ПОЛУЧИЛОСЬ... Боже мой, как глупо!
Выпрыгнувший из окна Пустовалов ударился головой об асфальт. Он умер сразу, не
успев больше никого проклясть.
Топора при нем действительно не оказалось. Небольшой туристический топорик со
следами запекшейся крови на лезвии позже при обыске был обнаружен в груде рваного
тряпья под столом на кухне в квартире регента. В спешке своего последнего побега
Пустовалов забыл именно то, что составляло самую зловещую деталь в его имидже.
Кравченко и Шипов видели, как "Скорая" забрала труп самоубийцы. Видели они, и как
из квартиры с исковерканной дверью и высаженным окном извлекли
полупарализованную от страха старуху на костылях и обессилевшего от крика младенца.
Молодая мамаша, никого не стесняясь, задрала кофту и, сидя на грязном истоптанном
полу среди осколков посуды, обломков мебели, осыпавшейся с потолка штукатурки,
пыталась накормить ребенка грудью.
При этом хрипло бормоча: "А теперь мы как же? Все побито, дверь не закрывается...
На ночь даже оставить нельзя - все попрут, все растащат".
Сидоров на машине повез Наталью Алексеевну в больницу. До "Жигулей" нес, как
невесту, на руках. Она все порывалась идти сама, он не разрешил.
Через два часа они, однако, вернулись: у Натальи Алексеевны правая рука от плеча до
кисти - в гипсе.
- Ребята, айда домой, - позвал опер Кравченко и Шилова, сидевших на ступеньках
подъезда среди уже поредевшей, но все равно еще внушительной, никак не хотевшей
расходиться толпы. - Нечего тут больше нам делать.
- Наташа, а что же вы в больнице не остались? - спросил Кравченко, когда они сели в
"Жигули".
- А у меня дома своя больница, вы же знаете, - слова перемежались у нее
вынужденными паузами. Ей, наверное, было трудно говорить и дышать. - Рентген
сделали: позвоночник, слава богу, цел, тазобедренный тоже. Рука вот в двух местах, да
ребра. Ничего, заживет. У себя отлежусь. Мои девочки с переломами дело имели -
справятся.
Одно плохо: я теперь совершеннейший подслеповатый крот, - она улыбнулась через
силу. - Очки в этой неразберихе куда-то запропастились. А без очков я глупею.
- Очки купим, - пообещал Сидоров. Он то и дело, оборачивался и вел машину, по
обыкновению мало следя за дорогой, - не дрейфь, Наташка. Ты у нас в рубашке родилась.
С такой высоты и.., пятый этаж все-таки. Повезло, что ты на кусты, на газон
спланировала. Но все равно. - Он тревожно смотрел на нее. - Ну, сделала по-своему.
Добилась? Любой ценой, да?
Наталья Алексеевна молча смотрела на опера, да так, что Кравченко невольно жгуче
ему позавидовал. Он бы многое отдал, чтобы кое-кто, к кому он, по его словам, "ну очень
хорошо относился", взглянул бы и в его сторону такими вот полными обожания и
преданности, пусть даже очень близорукими глазами.
- А псих там в квартире вам чего-нибудь говорил? - поинтересовался Шипов.
- Я вам все расскажу, - Наталья Алексеевна откинулась на спинку. Напряглась -
машину трясло, ей было, видимо, очень больно от тряски. - Только позже, хорошо?
На оптовой ярмарке, мимо которой они проезжали, в круглосуточном ларьке Сидоров
купил три бутылки водки, консервы и черствый кекс вместо хлеба. Увидев водку в его
руках, докторша отвернулась, но не сказала ни слова.
В "Гнезде кукушки" никто и не думал ложиться спать.
Окна всех палат были ярко освещены. На крыльце горел фонарь "летучая мышь", а на
лавочках вокруг свежеполитой клумбы бдительно дежурили: сторож - старик лет
семидесяти, рыжая медсестра, пожилая нянечка и десять человек больных.
Все они обступили машину, едва только Сидоров въехал во двор. Тараторили
наперебой:
- Наталья Алексеевна, как вы?
- По радио городскому передавали. Мы все знаем!
- Как же он, паскудник, ребеночка-то не пожалел?
- Осторожнее, осторожнее, вам нельзя двигаться!
Сидоров снова, как жених невесту, понес Наталью Алексеевну в ее комнату,
расположенную в пристройке к больничному зданию. Кравченко наблюдал за питомцами
"Гнезда" - взволнованные, возбужденные, с лихорадочно блестевшими глазами, они
искренне переживали за своего доктора.
Где-то к часу ночи в "Гнезде" все-таки все угомонились: скорбные духом расползлись
по палатам, персонал тоже поплелся в свой флигелечек. Сторож и тот задремал, позабыв
на крыльце свою "летучую мышь".
В комнате Натальи Алексеевны Сидоров снова зажег свечи (она сама так попросила).
Обстановка в этом жилище была самая простая: раскладной диван, стулья, стол,
письменный стол с биркой, старый шкаф с мутным зеркалом, плитка на тумбочке,
электрочайник "Тефаль" и книги - везде: на столе, на шкафу, на подоконнике грудой и на
полу - аккуратными, перевязанными бечевкой стопками.
Опер разлил водку по чайным чашка (стаканов и рюмок в этом доме, видно, не
водилось), вскрыл консервы, раскромсал кекс складным перочинным ножом.
- Сейчас по махонькой хлопнем, и отвезу вас домой.
Лично отвезу, как обещал. Ну, будем!
Кравченко хлопнул махонькую с таким наслаждением, с каким он давненько не пил и
более приятные и дорогие напитки, чем эта дешевая водка местного разлива. По жилам
пошло приятное тепло, и сердце вроде немного отпустило. А вот есть что-то не хотелось
совсем, даже закусывать, хотя в этот день вообще ничего не было - ни завтрака, ни обеда...
- За то, чтобы такие вот дни повторялись как можно реже. У всех нас, - провозгласил
он запоздалый тост.
Шипов-младший опьянел с двух "махоньких".
- Ну ладно, подохла эта сволочь, туда ему и дорога.
И жалеть его нечего! - Он крепко стукнул по столу кулаком. - Собаке собачья смерть. А
вы.., вы, Наталья Алексеевна, вы просто героиня. Вы такая отважная женщина!
С таких вот нация пример брать должна. Вы для русской нации новой.., новой
Волконской должны стать - да!
- Кем-кем? - осведомился Сидоров, подливая в чашки.
- Это декабристка, что за мужем в Сибирь пошла.
А что? Разве Наталья Алексеевна не из такого же теста?
Разве она не достойна, чтобы нация узнала о ней? Достойна - еще как! Нация обязана
знать своих героев в лицо! - он поперхнулся. - Иначе нация деградирует, ассимилирует,
растворяется в общей массе. И от великой нации останется пшик, пустое место. - Шипов с
трудом выпрямился, оглядел комнату красными от усталости и водки глазами. - Вообще
мне давно уже кажется, что это я сам ассимилируюсь, растворяюсь в этом общем дерьме.
Прошу прощения, Наталья Алексеевна, вырвалось. Мне все кажется, что вокруг меня -
грандиознейшая свалка и все там кишит, бродит - гадость, гной. И я сам - словно какой-то
гнилой отброс - мягкий, тухлый, не способный уже ни к чему стоящему... Так мне
казалось, там, среди них.., этих наших, каких...
- У Зверевой, что ли? - спросил Сидоров.
- Да! В ЕЕ доме, где я... А я ведь там совсем один. Как перст. А сегодня вот я взглянул
на мир, на окружающую среду, так сказать, и понял знаете что? Что кругом - еще большее
дерьмо. - Шипов доверительно приблизился к Наталье Алексеевне. - В вас страха нет, вот
что, а поэтому вы меня поймете. Так вот, я увидел, что мир за стенами ЕЕ дома - тоже
свалка отбросов, еще более вонючих и тухлых. Сегодня мне хотелось убить их всех. Они -
свиньи.
Все! Они недостойны ничего великого: ни риска, ни героизма, ни жертвы. Даже
поступка настоящего недостойны.
Они - просто стадо, инертная масса. Слизь, короче. Ведь они просто стояли и глазели -
и все. Понимаете? И мне хотелось перебить их только за одно это, за их преступную
пассивность. Так я думал. А потом... Потом пришли вы, и все сразу изменилось. Появился
лидер, подающий пример.
И время двинулось вперед, и даже у этих насекомых появилась потребность
действовать. И я подумал уже совсем другое - а может, они просто спят? И нужен кто-то,
кто способен их разбудить? Кто-то с железной волей и великой жаждой, желанием
перевернуть все на этой вонючей свалке отбросов вверх дном. Кто-то, кто способен стать
вождем этой тупой и сонной нации и повести ее...
- Куда? - тихо спросила Наталья Алексеевна. - Куда ты хочешь повести нас, Егор?
Шипов смотрел на стол - на огрызки маринованных огурцов, ломтики кекса на
тарелке.
- Вы напрасно, Егор, записываете меня в какие-то там лидеры. - Наталья Алексеевна
посмотрела на Сидорова, тот нахмурил брови. - Я всего лишь сельский врач. А в той
квартире был мой потенциальный пациент - больной несчастный человек, который
причинил окружающим много зла, может быть, в глубине души совсем этого и не желая.
- Я все равно вами восхищаюсь. Вы из тех женщин, которых должны выбирать себе в
жены вожди. Вы героев рожать должны, - Шипов снова стукнул кулаком по скатерти. - А
теперь, зная, что я вами так восхищаюсь, скажите мне, только искренне: этот шизанутый
убил моего брата? Да или нет?
- Второй жертвой Пустовалова, возможно, стал брат Егора, помнишь, я тебе про
дачника говорил, - Сидоров положил свою руку на плечо докторши. - А сегодня ночью он
убил Мишку. Да ты его знаешь, еще жить ему тут предлагала.
- Ужасная жизнь, - Наталья Алексеевна пошевелилась, и опер руку убрал. - И ужасная
смерть у него была.
Типичнейший синдром войны. Ну, что же вам ответить, Егор.., если честно, только
одно: там в квартире мы с Пустоваловым о его преступлениях не говорили.
- Ну, вы там по ходу дела придумывать были вынуждены, ситуацию моделировать,
подстраиваться к его бреду, - льстиво ввернул Кравченко. - Пустовалова успокоить хотели,
потому со всей его чушью соглашались, подыгрывали ему. Это мы поняли. Наверняка вы с
ним почти установили этот контакт, - он не удержался, усмехнулся, потом вздохнул. - Но
когда дверь стали снаружи ломать, даже шизика осенило, что ему просто зубы
заговаривают.
Псих-псих, а смысла и его поступки не лишены.
- Я не собиралась заговаривать ему зубы. А мой обман насчет журналиста... Я.., я
сожалею, что не сказала ему правды, может, ничего бы и не произошло или же... - она
закусила губы. - Этот человек был очень болен. На нем не стоило проводить таких
опытов. Его ипохондрический бред по сути своей не был выдумкой, а был реальным
отображением случившегося с ним несчастья. Психически больные часто не сознают, что
они больны. А Пустовалов сознавал. Он знал, что его мозг болен. Именно эта болезнь его
смертельно напугала. То, что он фантазировал на эту тему - эликсир, лекарства, диагноз, -
только попытка отдалиться от страшной правды. Он уже не мог об этом не думать. Не мог
переключиться на что-то иное. Он стал одержим своей идеей. Я убедилась в этом, когда
мы разговаривали с ним. Я подозревала что-то подобное, но.., то, что я увидела и
услышала от него, сам его вид, я.., даже растерялась... Тот, кто одержим идеей смерти, -
страшен.
- Ладно, брось эту свою философию, Наташка, - Сидоров протянул женщине
карамельку, извлеченную из кармана, она не взяла. - Тебе еще комплекса вины не хватало
по поводу этого козла свихнувшегося. Ты вот что мне лучше скажи: почему он не убил
Гвоздева, у которого скрывался все это время? Ведь алкаш алкашом этот регент, хоть в
храме и псалмы поет.
- Скорей всего они с регентом друг другу понравились, Саша.
- Так просто? Понравились, и все?
- Так просто. А что ты хотел бы услышать? Я, например, уверена, что Пустовалов
перебежал в другую квартиру, когда понял, что ему угрожает опасность, именно потому,
что хотел избавить от этой опасности человека, который был ему приятен. Он не хотел
неприятностей Гвоздеву, поэтому и переменил убежище. А то, что в той, другой квартире
оказалась железная дверь, решетки на окнах и заложники - случайность чистейшей воды.
- Наташка, Пустовалов же был невменяем! Сама ведь говоришь - одержимый даже. А
теперь ты противоречишь сама себе: пытаешься рассказать нам трогательную слюнявую
сказочку о том, как этот сукин сын, который на куски растерзал калеку, измывался над
ребенком, тебя вон в окошко шваркнул, - распустил сопли, не собираясь, видите ли,
доставлять неприятностей какому-то пьянчуге, у которого скрывался! Где же логика у
тебя? - Сидоров задал свой вопрос почти с таким же пафосом, с которым обычно о логике
вещал Мещерский.
- Нет логики. Ты прав, - спокойно согласилась Наталья Алексеевна.
- Ну?! А что же ты тогда...
- А может быть, в этом мире не все подчиняется логике, Саша? Может, чувства
человеческие по сути своей нелогичны?
- Мне не афоризмы твои нужны, Наташка, а ясность, - Сидоров, видимо, тоже уже
перебрал. Он заметно опьянел. - Кристальная ясность мне нужна в этом вопросе - вот что.
Урок на будущее.
- И какой же урок, Саша?
- Могу я применять оружие против таких вот Пустоваювых?
- Нет. Ты бы не стал стрелять в безногого?
- Так, ладно, - Сидоров начинал злиться. - Так почему все-таки он не убил Гвоздева?
- Потому что сделал ему добро - довел пьяного до дома. А тот в свою очередь отплатил
добром.
- А остальные его жертвы? Они зло, что ли, ему какое причинили?
- Действительно, Наталья Алексеевна, можно как-то объяснить тот факт, что
Пустовалов,
скрываясь все это время в квартире Гвоздева, имел потребность выходить с топором на
улицу и подкарауливать свои жертвы? Зачем же он так поступал? - спросил Кравченко.
- Вряд ли Пустовалова гнала на улицу жажда крови. - Наталья Алексеевна посмотрела
на закипевший чайник. - Саша, завари, пожалуйста, сам, хорошо? Скорей всего дело
обстояло так: совершив побег из больницы, на третьи сутки Пустовалов добрался до
города. На рынке наткнулся на пьяного регента, довел его до дома и остался у него в
квартире. Почему? Да потому, что там ему было спокойно и безопасно, никакой угрозы
он не ощущал. О, взаимоотношения этих людей - очень интересная тема, я с
удовольствием бы занялась ею, но.., но не буду отвлекаться.
Итак, Пустовалов остался, однако, как я уже вам говорила, Вадим, любое ограничение
свободы - даже просто сидение в четырех стенах взаперти - для Пустовалова было
нестерпимо. Поэтому он уходил бродить, хотя каждый раз возвращался к Гвоздеву - в
место, где ему было хорошо, где никто его, как он выражался, "не трогал".
- А топор? - ввернул Кравченко.
- Когда Пустовалов закрылся в квартире с заложниками, у него с собой не было топора.
- Топор со следами крови нашли в квартире Гвоздева.
Скорей всего это Мишкина кровь, но может, экспертиза и по другим жертвам что даст,
- Сидоров обменялся взглядом с Шиповым. - Топорик не ахти себе - туристский.
Он его у Гвоздева же и позаимствовал: тот сам признался.
Божится, что не видел, как псих его брал с собой. Может, и не врет. Пустовалов его под
плащ-накидкой всегда прятал, в которой его свидетели видели. Вещь эта действительно
майора из тридцать четвертой квартиры, он ее Гвоздеву подарил, тоже регент признался.
А что? Чем старье на помойку выбрасывать - пожертвовал алкашу. А Пустовалов им
воспользовался. Холодно ему, что ли, было? Ну да, он же из больницы сиганул в чем был.
- Топор он брал с собой именно для самозащиты, - согласилась Наталья Алексеевна. -
Насчет убийств мне трудно что-то предполагать наверняка. Но, видимо, между
Пустоваловым и его жертвами всякий раз возникал конфликт, и больной...
- Конфликт с тремя? С шабашником, его братом, - Сидоров снова покосился на
Шипова. - И с Мишкой?
И на какой же почве они конфликтовали?
- Насколько я поняла, шабашник и калека в момент нападения на них Пустовалова
находились в состоянии алкогольного опьянения. А значит, сами были возбудимы, может
быть, агрессивны, вели себя не совсем адекватно. - (Тут Кравченко вспомнил, как инвалид
ринулся под колеса его машины - да уж, неадекватное поведение.) - Все это Пустовалов
мог ложно истолковать в качестве прямой угрозы. А на угрозу ответ его был в каждом
случае одинаков: лучшая защита - нападение.
- А почему все же он стремился уничтожать лица своих жертв? - осведомился
Кравченко. - Вы в прошлый раз нам кое-что пояснили, но там, в квартире, при беседе с
ним вы ничего нового, необычного для себя не открыли?
- Заметила только то, что он не терпел, когда кто-то смеялся. Там мне, понятно, не до
смеха было, но один раз я все же попыталась улыбнуться, так он сразу очень резко
среагировал: "Не скаль зубы, журналистка. Что во мне такого смешного?" Скорей всего
лицо воспринималось Пустоваловым действительно как некий фетиш: лицо смеется - над
ним (так он воображал), лицо пугает, лицо оскорбляет, кричит, угрожает. Не человек в
целом, а лицо, понимаете? Рот, выкрикивающий оскорбления, брань, глаза, смотрящие не
так, как ему бы хотелось, зубы, которые "скалятся" не к месту. А в результате все это
складывается в ненавистный фетиш - ЛИЦО СМЕРТИ, который приближается, угрожает и
от которого надо немедленно избавиться. Лицо ребенка не пугало его, поэтому он не
тронул мальчика. Он ведь даже из коляски его не вынимал. А мое лицо ему...
- Что? Пустовалов пацаном не прикрывался, даже когда тебе дверь открыл? - Сидоров
подался вперед. - Он же кричал - убью, если кто...
- Малыш все время был в коляске. Он его не трогал, Саша.
Сидоров встал и отошел к окну.
- Ладно, Шура, что теперь говорить. Все кончилось, и слава богу. - Кравченко тоже
поднялся, подошел к нему.
Сидоров смотрел в черноту за окном. - Запомним мы с тобой одно: псих - он тоже
человек. И все - баста. А человек - загадка природы. Ребус, одним словом.
- А что такое одержимость? - вдруг громко спросил Шипов. - Это ведь бесовство какоето,
что ли? Или, как там наши умники болтают, - мистицизм?
- Это такое состояние духа, Егор, - ответила Наталья Алексеевна. - И мистики никакой
тут нет, хотя... Есть медицинское понятие одержимости, есть церковное, но думаю, они
уж слишком категоричны, противоречивы и...
А если проще... Представьте, что вы всем своим существом сосредоточены на какой-то
идее, которая внезапно по ряду независящих от вас обстоятельств стала вдруг смыслом
всей вашей жизни. Я назвала Пустовалова одержимым, но это метафора. Одержимый не
обязательно психически больной.
- И это не болезнь мозга?
- С медицинской точки зрения, точнее, с моей собственной, - Наталья Алексеевна
устало улыбнулась, - совсем нет.
- Ну, значит, я - ОДЕРЖИМЫЙ, - Шипов сцепил пальцы. - Я одержим однойединственной
идеей: я хочу знать, кто убил Андрея. Пустовалов, ну?
- Ты уже задавал этот вопрос, - вместо Натальи Алексеевны ответил Кравченко. - Умей
слушать и оценивать, как на твои вопросы отвечают. Выводы же делай сам, парень.
- Какие выводы? Ну какие?!
- Пойдем, дружок, - Кравченко потащил его со стула. - Третий час ночи. Наталье
Алексеевне, которой ты так громко восхищался, пора дать покой.
- Так получилось, Егор, что Пустовалов унес с собой все свои тайны, может быть, и
тайну гибели твоего брата, - Наталья Алексеевна вздохнула. - Очень жаль, что ВСЕ ТАК
ГЛУПО получилось. Не следовало твоим коллегам, Шура, идти так грубо напролом.
Можно было и без насилия. Я думаю, шанс был все-таки...
- А ты подай на нас в суд, - фыркнул Сидоров. - Пострадала, мол, вследствие
безграмотных действий. Только торопись, Наташка. А то все, что мы видели, причешут,
подлакируют, да так, что и не узнаешь - это было на самом деле или что-то другое.
Понапишут опять своих методичек, инструкций, приказик сообразят. Возведут всю ту
нашу сегодняшнюю хреновину, эту "операцию "Ы", - он через силу улыбнулся, - в образец
профессионализма.
А что? Не могут, скажешь? Наш шеф, ежели захочет, сможет все. У него связи знаешь
какие? Тут граница, таможня, машины из Финляндии табуном прут, ну, кое-кто и
пользуется. А кто все на месте организует, чтобы с таможней не было проблем, с
транспортировкой? Шеф. Ну и мы тоже крохи подбираем, - Сидоров пьяно хмыкнул. -
Ладно.
Операция "Ы" наша сегодняшняя, что ж.., с точки зрения результата конечного оно
вроде бы и ничего, обошлось: заложники живы, свободны. А уж какой ценой... Любой.
Цель оправдывает средства, так, что ли, доктор мой Айболит?
Победителя-то не судят, а?
- Ты - победитель, - тихо сказала Наталья Алексеевна. - Так что же еще тебе надо?
В комнате стало тихо-тихо. Потом Сидоров кашлянул, вышел во двор (никакого хлопка
дверью, никакого шума).
- Ему бесполезно возражать. Он все равно сядет за руль, даже вот такой, - Наталья
Алексеевна смотрела на пустые бутылки. - Я прошу вас, Вадим, только не позволяйте ему
ехать быстро.
- Обещаю. Не позволю, - Кравченко поклонился и поцеловал докторше здоровую руку -
теплую, мягкую, чуть дрожавшую. - Выздоравливайте. И спасибо вам.
- За что? - она улыбнулась.
Кравченко пожал плечами. Рассказывать "за что" было бы слишком длинно. А коротк
...Закладка в соц.сетях
