Жанр: Электронное издание
Step-t09
... - все тот же, где Зверева была в мужском костюме
Оберона. - И с тех пор она Кармен никогда не пела?
- Никогда. Эта опера всегда ассоциировалась у нее с несчастьем, провалом.
- А когда, простите, она в первый раз поступала в консерваторию? В каком году?
- В шестьдесят пятом. Летом. Я хорошо тот год помню - у нас в квартире был
настоящий сумасшедший дом.
Перед этим с мамой был сердечный припадок, Марине тоже все нездоровилось - у нее
что-то вроде кишечного расстройства было, тошнило ее постоянно, а экзамены в
консерваторию на носу, хочешь не хочешь - иди. Я в восьмом классе тогда учился, с
переэкзаменовкой закончил, в лагерь меня на лето и не отправили - поэтому все на моих
глазах происходило. Марина провалилась на первом же туре. Господи, это был ливень
слез - Ниагара. Потом они с мамой сразу же уехали на дачу и прожили там до конца
ноября.
- А почему так долго? - Мещерский оторвал взгляд от портрета.
- До сих пор не знаю. Отец тогда объяснял - Марине надо готовиться к новым
экзаменам, ну чтобы на следующий год поступить. Но там, на даче, ведь ни учителей, ни
пианино не было...
- А вы сестру в эти месяцы навещали?
- Нет. Отец достал мне горящую путевку в детский пансионат в Анапе, и я там до
самого первого сентября пробыл. А потом, уже осенью, мы тоже на дачу с ним не ездили,
он говорил, не стоит Марине мешать. Дескать, дома мы ее отвлекали от занятий, вот она и
провалилась, Я ведь потом на даче в Малаховке появился только года через два, уже когда
в институт готовился, а так родители меня на все лето к родственникам в Краснодар
отправляли. А когда я на первом курсе учился, отец дачу продал.
- Почему? - в голосе Мещерского было что-то такое, отчего и Сидоров, и Кравченко
невольно насторожились.
- Ну, родители говорили: деньги нужны. Я особо не вдавался в подробности. Хотя
дачку жаль было. Уютная.
- Дача-то у вас в Малаховке была, вы говорили? - уточнил Кравченко. - Помнюпомню...
А ваша сестра бывала потом там?
- Нет, ни разу. На следующий год она благополучно поступила в консерваторию. Сами
понимаете - не до этого стало, новые интересы, знакомые появились сразу. Ну, потом
отец продал и...
- Малаховка - это ж рукой подать от Москвы, возле самых Люберец, кажется? -
Мещерский встал. - Старые дачные места. Там ведь и соседний поселок неподалеку -
Красково?
- Да, - Зверев смотрел на них, все трое были странно напряжены. - А что.., что
собственно.., к чему это все?
- Григорий Иванович, а на вашей даче в Малаховке были домотканые половики! - тихо
спросил Мещерский.
- Не помню. Кажется.., кажется, были. Ну да, в большой комнате перед печкой. Нам их
наша домработница привезла из деревни в подарок - серые такие с каймой, там еще
петухи были крестом вытканы. А что? Откуда это вам известно? - Зверев вздрогнул.
- Приснилось, Григорий Иванович, - Мещерский снова кинул взгляд на оперного
Оберона. - А вам часто снятся сны о прошлом?
- Никогда не снятся, - голос Зверева дрогнул. - А что?
- Пока еще не знаю.., что-то... Вот этот портрет вам никого не напоминает?
- Какой?
- Вот этот фотоснимок - второй, если считать от Фиделя Кастро.
- Это же Марина. На ней только парик...
- А сколько ей лет, как вы думаете?
- Не думаю, а знаю - после окончания консерватории в семьдесят первом ее сразу же
приняли в Большой театр, и на следующий сезон она с труппой поехала на гастроли в
Лондон. Это был ее первый выезд за границу. Ей было двадцать восемь лет. С этого вот
спектакля в "Ковент-Гардене" все и началось, весь ее зарубежный триумф.
А что? - Зверев уже в который раз повторил свой тревожный вопрос.
- Да ничего. Мне показалось, - вздохнул Мещерский. - Это, видно, от усталости. Так,
мираж...
- У нас какой-то странный разговор получился. - Зверев переводил взгляд с их
взволнованных лиц на фотографии на стене, на брошенную на ковер подушку, на
солнечные лучи - зыбкие и по-осеннему скупые, льющиеся через незашторенное окно. - Я
так и не понял: о чем вы меня спрашивали?
Сидоров подошел к нему, помедлил секунду, потом положил ему на плечо руку.
- В горле что-то пересохло, - сказал он мягко. - Не откажите в любезности - как
нынешний хозяин этого дома - организуйте чайку.
- Сейчас скажу Агахану. - Зверев догадался, что его выставляют за дверь. - Кстати, он
звонил в Москву адвокату. Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы...
- Нанимайте кого хотите, Григорий Иванович, - устало улыбнулся Сидоров. - Все равно
это мало что изменит.
Глава 39
ЦАРЬ ЭДИП
- Ты хочешь сказать, что... - едва только Зверев вышел, Кравченко круто обернулся к
Мещерскому.
- Что ребенок появился на свет в том дачном доме осенью шестьдесят пятого года, -
Мещерский закрыл глаза. - Я, ребята, никогда не верил ни в сны, ни в их толкование, ни в
чох, ни в лай, ни в вороний грай... Ни во Фрейда, ни даже в бабкино гадание на кофейной
гуще... Но по всему выходит, что сон в руку. Неверие-то, оказывается, еще не признак ума.
Что это был за роман, с кем и как именно наша Марина Ивановна повстречала отца
своего будущего ребенка, наверное, нам с вами уже не скажет никто. Но это произошло в
тот год, когда она "бегала по преподавателям", готовясь к поступлению в консерваторию.
Она забеременела, но, видимо, поняла это уже слишком поздно. Сказала в конце концов
матери - с той сразу случился сердечный припадок с расстройства, и они потом
лихорадочно стали искать способ избавиться от ребенка. Однако для аборта, наверное,
Наталья Алексеевна права, прошли уже все сроки. Зверева плохо себя чувствовала. Брат
говорит, ее тошнило - это не что иное, как интоксикация организма, следствие
беременности. Потому-то она и не выдержала и провалилась. "Кармен" тут совершенно
ни при чем, но с тех пор эта оперная партия навечно соединилась в ее восприятии с тем
кошмаром, который ей довелось пережить тогда.
Видно, парень ее бросил, о браке и речи не шло, она просто, как это говорится у
девчонок, "подзалетела по глупости". Мать решила уберечь ее от позора и от дальнейшей
участи матери-одиночки. Вот почему родители, старательно скрыв все от младшего сына,
фактически спрятали дочь на даче в Малаховке. Чтобы никто из их московских знакомых,
ее подруг и друзей даже не заподозрил, что у Марины от внебрачной связи будет ребенок.
А он родился, я так предполагаю, где-то в конце октября или в ноябре. И Наталья
Алексеевна опять-таки права, говоря, что роды проходили тайно, без врачебной помощи.
Присутствовала только мать Зверевой. А потом... - Мещерский помолчал. - Они обе
вернулись в Москву. Марина Ивановна стала готовиться к новому поступлению, петь свои
вокализы, тренировать голос и постаралась все происшедшее с нею напрочь вычеркнуть
из памяти. Как дурной сон. Как будто бы ничего и не было.
- А ребенок? - спросил Кравченко, хотя он уже догадывался, как именно ответит ему
его приятель.
- От ребенка просто отказались. Сдали в детский дом.
Или, может, в интернат - что там в шестьдесят пятом было в Красково - надо уточнить.
- Мещерский говорил все это каким-то тусклым безжизненным голосом. - Хотя, наверное,
вряд ли теперь что узнаешь.., столько лет прошло.
Все уже умерли, состарились. Остались только сны - ночные кошмары - да... - Он
вздохнул:
- Наверное, мы так никогда и не узнаем, кто родился: мальчик или девочка.
Если ребенок выжил, он наш ровесник, ребята. Сейчас ему было бы тридцать с
небольшим.
Сидоров поднялся.
- Ну почему же, кое-что узнать всегда можно. Надо только приложить старание,
докопаться до нужных людей, найти каналы. Вот что, братцы, пожалуй... Эх, ешкин
корень, теперь новых объяснений с прокуратурой не минуешь! Но.., но, может, это даже и
лучше.., лучше, что дело-то на контроле у самого в министерстве. Быстрей с информацией
оборачиваться будут... В общем, я сейчас двину в прокуратуру, потолкуем с Пастуховым,
он, хоть я на него и бочку качу порой, мужик-то толковый. Потом от его имени надо койкуда
факсы сбросить по-быстрому, ну чтобы все уточнили и... Так, а вы, - он оглядел
музыкальный зал так, словно видел его впервые, - вы пока сидите тихо. И не суйтесь
больше ни во что. Хотя я до сих пор не понимаю, какое отношение все это имеет к нашим
делам, но... Информацию, ежели какая и поступит дельная, разжуем что твой "Стиморол".
- Серега, а что ты на это фото так странно смотришь? - Кравченко указал на портрет
Оберона.
- Не знаю. Накрашена она здесь странно. Что-то знакомое... Ты ничего не видишь?
Кравченко подошел к стене.
- Нет. Зверева в парике. Прическа другая и моложе она здесь, Зверев же сказал.
- Да, молодая. Относительно. А знаешь, Вадя, я уже стал забывать ее лицо. Сутки всего
прошли, а какая она была, я уже помню смутно, - Мещерский смотрел на снимки. -
Остаются только эти вот фото.
Сидоров отбыл в прокуратуру, и время снова потянулось медленно и тоскливо. После
ареста Новлянского никто в доме толком не знал, что же теперь делать: верить ли в то,
что убийца наконец задержан, и вздохнуть с облегчением, или не верить, продолжая
подозревать всех и вся.
На лицах домочадцев читалась растерянность, усталость, тревога и надежда. Все как-то
бесцельно слонялись по дому - вроде копошились понемножку. Корсаков, например,
успевший уже основательно приложиться к бутылке, теперь пил на кухне горячий чай с
малиновым вареньем - тот самый, который заказывал себе Сидоров.
Файруз, окончив долгие переговоры с адвокатами, оставил в покое телефон и занялся
тем, что начал старательно и неторопливо растапливать камин в зале. Затем включил и
отопление на полную мощность - в доме становилось прохладно.
Александра Порфирьевна, сгорбившись и почти совершенно скрывшись в клубах
сизого дыма (ее самокрутка чадила беспрестанно, а в пепельнице скучала уже целая горка
окурков), перебирала к обеду рис.
Кравченко отправился к озеру. Так он сказал Мещерскому, но по глазам его было
видно, что направляется-то он совершенно в иное место. (Как оказалось впоследствии,
когда произошло ЭТО, Мещерский нашел приятеля там, где и предполагал, - возле
колодца. Словно Кравченко неотвратимо привлекало к себе место, политое кровью
Сопрано.) А Мещерский не делал ничего - ни полезного, ни бесполезного. Ему все
казалось: то важное из жизни Марины Ивановны, что только что стало им понятно,
требует какого-то особенного осмысления. И он уединился на террасе, чтобы хорошенько
обдумать осенившую его догадку. Но вместо этого, вопреки своей воле, стал вдруг
вспоминать о том, как они с Кравченко приехали в этот дом, как она впервые встретила
их - и на ней был розовый свитер и тот шарфик, будущий символ неизвестно какой
демонстрации, по убеждению Кравченко. Как они говорили с Мариной Ивановной о
музыке, о том, что классика рассказывает вещи, которые упрямо скрываешь даже от
самого себя...
"И правда ведь оказалась - музыка Бизе столько всего напоминала Зверевой, что она
просто ее избегала, не пела Кармен. Не пела... - размышлял Мещерский. - Интересно, а
вот они с Андреем мечтали поставить "Дафну" Рихарда Штрауса. О чем же им обоим
рассказывала эта вот музыка? Корсаков, помнится, говорил что-то об античном сюжете...
Кончится все это, вернемся с Вадькой в Москву - обязательно пойду с Катей в Большой.
Все равно на что - может, на Верди, может, на этого вот Штрауса Рихарда, о котором я
ничегошеньки не знаю. Да, жаль, серость, бескультурье... А он ведь мне всегда теперь
будет напоминать о том, что здесь с нами было... И жаль, что их семейный проект -
Зверева и Шипов в Камерном театре, - накрылся. Корсаков так сожалел об этой "Дафне",
говорил, что все надежды теперь возлагает на "Царя Эдипа".
Если эту оперу Штрауса там поставят - обязательно достану билеты и тоже
обязательно пойдем на нее с Катей.
Потом видеозапись куплю. Будем слушать вечерами и вспоминать. Вспоминать все
это..."
В дверях неслышно появилась Алиса. Мещерский смотрел на нее, и мысли его потекли
уже в совершенно иное русло:
"Она совсем не похожа на Марину. Но ведь так и должно быть: она же не ее дочь..."
- Не беспокойтесь, если Петр не виноват, его скоро отпустят, - сказал он мягко. Надо
же было что-то сказать - молчание становилось тягостным.
- Я и не беспокоюсь, - Алиса подошла к окну. Ее хрупкая фигурка, казалось,
принадлежала кукле-марионетке: дерни за ниточки - и ручки-прутики задвигаются,
белобрысая головка-шарик завертится на тощей шейке.
- Не беспокоюсь совершенно, - повторила Алиса. - Было бы странно, если бы они его
не отпустили, как только...
- Как только? - Мещерский удивленно приподнял брови.
- Как только Петька расскажет им про нее и этого щенка с татуировкой.
- Про Егора?
- Про брата-кастрата.
- Почему вы так ненавидите Шиповых? - Мещерский помнил, как долго они с
Кравченко обсуждали это самое "почему", а теперь ему хотелось услышать ее собственное
объяснение.
Но Алиса не собиралась пускаться в откровения.
- Ненавижу - скажете тоже! Много чести: один - слизняк, второй - просто скот. Все
вместе - быдло, как скажет Пит. Разве это можно ненавидеть?
- Ваш брат это самое как раз, по его словам, и ненавидит. Сам признавался.
- Дурак.
- Дурак, потому что ненавидит, или, дурак, потому что признавался?
Она смерила Мещерского взглядом и ответила:
- Дурак, потому что дурак.
- А вот мне, например, кажется, что ваш брат, Алиса Станиславовна, никогда не
расскажет им про Егора и Звереву. Он и других умолял, чтобы молчали, неужели он сам
решится на...
- Он дурак, потому что идеалист. - Алиса извлекла из кармана пачку сигарет и
щелкнула зажигалкой. - Для Петьки свет клином сошелся на том, "что скажут" о НЕЙ, о
нем и всей нашей семейке. Он все думает, что грязь будут лить, только если к этому
подать повод. Идеалист несчастный! Я ему сорок раз говорила: для грязи поводов не
нужно.
Будь хоть святым - всегда найдутся те, кто выльет на тебя ведро помоев просто так,
ради развлечения, от скуки... Вы говорите, он не скажет про нее и Шилова? Ничего.
Посидит там среди урок и вшей денька два - и скажет. Вши - они лучше всяких советчиков
убеждают. Идеализм этот тухлый, неуместный так и надо лечить - вшами, вшами,
парашей! - Она затянулась дымом, кашлянула. - Он должен сказать про нее сам. Выбить
из себя всю эту дурь. Ну а если все-таки будет упрямиться, тогда.., тогда скажу я.
- А мне кажется, ваш брат старается уберечь имя Марины Ивановны от сплетен не
только по причине своего идеализма, - усмехнулся Мещерский. - Может, дело-то все не в
идеализме, а напротив, в грубом таком материализме, а? Процесс-то о наследстве длился
долго, и выигрыш дался тяжело. А сейчас, видимо, новый на подходе.
И если на имя Марины Ивановны бросят хоть малейшую тень, вашим оппонентам
будет легче оспорить и ее права, и права ее прямого наследника - то есть вашего, Алиса,
брата.
- Вы плохо знаете законы, Сергей, - Алиса тоже усмехнулась жестко и недобро. -
Вернее, совершенно их не знаете. Вся эта чушь насчет морального облика не будет иметь
в суде никакого значения.
- А что будет иметь?
- Деньги, - Алиса выпустила кольцо дыма. - Разве вам не ясно, что во времена, в
которые мы с вами живем, все делается только за деньги и ради денег?
- Не все. Вы сами себе сейчас противоречите. Если, по-вашему, все убийства совершил
не кто иной, как Шипов-младший, то он убивал не ради денег, а ради...
- Он - животное. Скотина, я же сказала. У него одни инстинкты. И все ниже пояса.
От дыма ее сигареты было уже нечем дышать. Он поднялся и распахнул окно. С озера
потянуло холодом.
- Думаю, скоро все кончится, - сказал он. - И нам наконец-то разрешат уехать. А я вот
сидел и мечтал сейчас: когда вернусь в Москву, обязательно пойду в оперу.
Алиса только хмыкнула.
- Куплю билеты - разорюсь на самые дорогие - в партер или в ложу. Буду слушать
певцов, смотреть на сцену, на оркестр. Музыка там, дуэты, квартеты... В Большой пойду, в
Камерный, в "Геликон"... Может, кто-то все-таки поставит эту вашу штраусовскую
"Дафну" - очень бы хотелось послушать. Любопытно мне - что это такое? И его "Царя
Эдипа" тоже...
- У Рихарда Штрауса никогда не было такой оперы, Сергей.
Он обернулся. Вздрогнул.
- Что?
- Вы спутали. У Рихарда Штрауса никогда не было оперы "Царь Эдип". - Алиса
раздавила окурок в пепельнице. - И вообще среди античных сюжетов этот композитор
обычно предпочитал оригинальные. Его никогда бы не. привлекла такая избитотривиальная
слюняво не правдоподобная история о том, что какой-то глупец убил
собственную мать только потому, что спал с ней.
Мещерский замер.
Нет, это не было вспышкой, озарением. Слишком уж часто за эти дни что-то
"вспыхивало, озаряя", а затем гасло, так и не став разгадкой... И это не стало последним
звеном в цепи, когда все составляющие головоломки вдруг внезапно, словно по
мановению волшебной палочки, укладываются на свои места и...
Нет, как раз вот это Мещерский воспринял с каким-то мучительным изумлением. Ему
словно что-то закупорило легкие, и он ощутил, что еще мгновение - и он задохнется,
потому что в комнате, где веял колкий прохладный ветерок, порожденный водами
студеного озера, было совершенно нечем дышать.
- Извините... Извините, Алиса... Я должен побыть один. - Он не узнал своего голоса.
- Что? - Она нахмурилась.
- Пожалуйста.., идите к себе. Идите же! Я должен побыть один. И уберите отсюда
сигарету.
Она уставилась на него и внезапно увидела на его лице нечто такое, отчего, вскочив,
испуганно попятилась к двери.
- Ухожу-ухожу. Не буду вам мешать.
Когда ее быстрые шаги уже затихли на лестнице, Мещерский все сидел на том же
самом диване, смотрел все на то же озеро за окном и слушал доносившийся откуда-то (из
солнечного воздуха? Из шумящей на ветру багряной листвы? Из соснового бора на том
берегу? Или, быть может, снизу, из гостиной, где на ковре перед телевизором все еще
портили интерьер заскорузлые пятна крови?) усталый, хорошо знакомый голос, который,
не спеша, очень спокойно рассказывал о том, что все, что с нами происходит,
происходило и будет происходить в жизни - всего лишь рок и судьба. Что дети порой
расплачиваются безвинно за грехи родителей, погибнув в нелепом несчастном случае на
дороге. Что отчаиваться не стоит ни в коем случае, а надо лишь собраться с духом и
возложить все оставшиеся надежды на одну историю, сочиненную в незапамятные
времена и озаглавленную кем-то неизвестным "Царь Эдип".
- Тоже оперу?! - спросил Мещерский как и тогда - в той, полузабытой уже, беседе.
- Почти что. Весьма любопытную оперу. Поучительную по части превратностей
судьбы, - ответили ему все так же терпеливо и спокойно (как и тогда) и начали
рассказывать старую сказку. Замшелый от бесчисленных интерпретаций, инсценировок,
толкований, но по-прежнему живучий миф - а может, и просто анекдот с печальным
концом о том, как давным-давно жили-были царь и царица, а вернее, просто родителисупруги,
которые из чисто эгоистического каприза не желали иметь детей и поэтому,
когда у них все же по недосмотру и по велению природы родился мальчик, не нашли
ничего лучшего, как отнести его в дремучий лес на гору Иду и оставить там на съедение
диким зверям.
Но судьба не предназначала ребенку превращение в сосульку от утренних заморозков.
Нет, судьба уготовила ему свой особый путь в жизнь. И вышло так, что младенца спасли и
воспитали чужие люди - добрые, простые, совершенно непохожие на его мать и отца.
Мещерский отчетливо и ясно помнил лишь то, как слушал его Кравченко - сначала
недоверчиво, потом настороженно, потом жадно, потом брезгливо. И как изменялось -
темнело и ожесточалось его лицо.
А миф-анекдот продолжался дальше, услужливо выплывая из дальних тайников
памяти, являя в своем содержании не только ключ ко всему происшедшему в целом, но и
объясняя многие странные детали, которые еще час назад казались совершенно
необъяснимыми.
Итак, миф подсказал. А может, и просто напомнил им, что подкидыш, названный
Эдипом, вырос и стал взрослым мужчиной и отправился странствовать по свету,
приобретая самые различные знания и таланты. А потом на пути в город, на проезжей
дороге, в ссоре с дерзким незнакомцем убил его, не подозревая, что то был его родной,
некогда бросивший его отец. А затем Судьба привела его в город, где ликующий народ
чествовал его как великого героя.
Эдипу предложили корону, а заодно и руку вдовы. И Эдип женился и возлег с ней, и
имел массу удовольствия, пока на город не обрушился мор, и дети стали умирать, а
взрослые их оплакивать и проклинать жестокость богов, и от великой жары сгнила вода, и
хлеба не уродились, и привычный мир Эдипа рухнул в одночасье, побежденный судьбой.
И тогда Эдип стал искать причину обрушившегося на него несчастья. И некто -
наверняка все та же судьба-индейка - посоветовала ему искать нечистую тварь, чудовище,
оскорбившее людей и богов: отцеубийцу и мужа собственной матери. И он искал с
завидным усердием, ревностно и зло, и словно по замкнутому кругу шел сквозь все
трудности и препоны к.., самому себе. И вот наконец пришел и...
- А что случилось с его матерью потом.., когда он, Эдип то есть, узнал? - хрипло
спросил Кравченко. Он стоял, опершись на колодец, и смотрел в черные квадраты
решетки - вниз, откуда тянуло сыростью и могилой.
- У мифа много концовок. По одной, Эдип убил мать - задушил.
Когда к ней вошли люди, они увидали царицу висящей в петле.
- Но это же только миф! - не выдержал Кравченко. - Чушь! Выдумка! Ведь нельзя же
воспринимать все это как... как руководство к действию, как план мщения, как...
Он осекся, а эхо подхватило "миф! миф!", разнесся крик над лесом, зацепив его за
колючие кроны сосен, окропив красные гроздья рябины, распугав птиц в зарослях
боярышника.
- Он одержим, - сказал Кравченко уже спокойнее. - Одержимый ненавистью и...
Сказал-то он спокойнее, однако, когда Мещерский тронул его за плечо, указав глазами
на дом, в окнах которого по-прежнему отражалось осеннее солнце, попросил странным,
почти жалобным тоном:
- Подожди.., подожди, пожалуйста. Не сейчас. Я не могу на него смотреть. Сейчас не
могу... Позже.
КОРАБЛЬ РАЗБИЛСЯ
Все дальнейшее - и звонок Сидорову, и встреча с ним на берегу озера, и беседа - все это
осталось как бы в стороне, за кулисами этого импровизированного спектакля, где зрители
уже знали слишком много для того, чтобы просто пассивно ждать дальнейшего развития
событий. Все эти детали казались уже малосущественными, главным же было...
- С НИМ надо кончать, - мрачный Сидоров произнес это так, словно переломил сухую
хворостину. - Ну и мерзость же все это, если правда... Ну и мерзость!
ЕГО они нашли быстро. Из недр дома плыла мелодия "Шехеразады". Музыка снова
рассказывала о чем-то сокровенном, тайном, скрытом от чужих глаз.
Он сидел в музыкальном зале, на столе перед ним стояла полупустая бутылка коньяка.
Мещерский ожидал, что разоблачение произойдет шумно, патетично: с истерикой и
бурным монологом-речитативом протеста, как и полагается в финале так никогда и не
написанной, однако уже успешно разыгранной оперы "Царь Эдип". Но все произошло
очень даже буднично и тихо. Быть может, оттого, что ОН был пьян (а это деталь скорей
фарсовая, чем трагическая), или потому, что все они уже смертельно устали от всего
этого.
- Корсаков, - окликнул ЕГО Сидоров. - Нам надо поговорить.
Он поднял голову. Золотисто-крашеная челка упала на глаза. Он отбросил ее ладонью,
их взгляды встретились и...
Мещерскому вдруг стал ясен смысл весьма запутанной фразы: "Я знаю, что ты знаешь,
что я знаю".
"Шехеразада" шла своим чередом: отзвучало соло на скрипке, исполняемое мертвой
женщиной. Женой, некогда так спешившей вместе с ребенком по Ленинградке в
Шереметьево-2, но так никогда и не доехавшей до аэропорта. Простучали призрачные
барабанчики, отбивавшие ритм (словно чье-то преданное сердце) в танце влюбленных, и
вот корабль Синдбада отчалил от родной гавани и взял курс в открытое море.
Тут Корсаков протянул руку и прибавил громкость.
- Вы меня забираете? - спросил он.
- Нам надо поговорить, - голос Сидорова дрогнул.
- Беседа будет столь же хамской, как и в прошлый раз? - на губах Корсакова блуждала
слабая пьяная улыбка.
- Когда ты узнал о том, что она твоя мать? - спросил Сидоров.
Именно после этого вопроса Мещерский - он затаил дыхание, как затаивает дыхание
зритель в театре в предвкушении эффектной сильной сцены - ожидал взрыва - того самого
ристалища страстей, о котором частенько упоминал Кравченко, но...
Но его ожидания обманулись. На простой тихий вопрос был дан столь же простой
тихий ответ.
- Этой весной, незадолго до ее дня рождения.
- Как ты это узнал? Откуда?!
- Спрашивал, наводил справки...
- Где? У кого?!
Корсаков небрежно махнул рукой: разве это так важно теперь?
- Когда ты начал свои розыски? После того, как потерял семью?
- Да. Сразу как вышел из больницы.
- Но зачем?!
- Я думал. Много думал. Надо же было что-то делать. - Корсаков долил себе в рюмку из
бутылки. - Наверное, просто не придумал ничего лучшего. Я уже объяснял вам всем, вот
ему, - он ткнул в сторону Мещерского, - тебе, - жест в сторону опера, - только вы не
понимали... Ну ничего. Со временем поймете. Я тоже ЭТО понял не сразу. Судьба.., она,
знаете ли, такая стерва... Никогда не надо ждать от нее... Ничего не надо ждать. И к
гадалкам не надо ходить. И спрашивать ничего ни у кого не надо. Все и так станет ясно со
временем. Все встанет на свои места, - Но чем
Андрей Шипов-то перед тобой был виноват?! - Сидоров смотрел на Корсакова как на
некую диковину из кунсткамеры. В глазах его гнев мешался с гадливостью, а
любопытство с печалью. И там не было никакого сыскного азарта - того колючего
огонька, искорки удовлетворения от того, что вот - гора с плеч и дело почти раскрыто... -
Он-то ведь совершенно ни при чем! И вообще, в том, что произошло, что сотворилось со
всеми вами - и с тобой, и с ней - ведь никто, ты слышишь, НИКТО не виноват! Никто же
не знал - ни она, ни ты сначала... Так все получилось. Это же ужасная случайность, а ты
начал... Это же случай, что вы встретились с ней и с
...Закладка в соц.сетях
