Жанр: Электронное издание
Step-t09
...се мимо, Вадик. От
двух бортов дуплетом и - в потолок.
Мещерский, слушая их диалог, скорбно молчал. Да, в этом деле на банальные
подсказки надеяться действительно нечего. Это как бег с препятствиями. В этом ужасном
деле... Кто, кстати, говорил о том, что "Признание - царица доказательств"? Вышинский,
что ли? Мудрейший был человек, дальновиднейший. Афоризм этот его заплевали,
настрочили кучи опровержений, потом вообще забыть постарались. А не тут-то было.
Старичок-то как в воду глядел. В нашем ужасном деле истину, наверное, может открыть
только признание. Иначе... Только так он нам и признался, подонок!
- Ты вот что.., ты Наталью Алексеевну сегодня увидишь? - неожиданно спросил
Кравченко у Сидорова.
И Мещерский догадался: именно об этой женщине его приятель думал все это время.
- Очень даже возможно.
- Ну тогда.., отдай это письмо ей.
- Зачем?
- Ну.., хотя ей читать нельзя, ах ты боже мой... Ну сам прочти ей вслух, с выражением.
И обрисуй поподробнее этот дом, его покойную хозяйку и всю ее семейку. Только не
присочиняй ничего.
- Я повторяю свой вопрос, Вадик: зачем это все Наташке?
- Чертовски хочется услышать мнение по-настоящему умного человека, Шура. А тебе
разве нет? Да брось, не поверю.
- Мне и своего мнения пока достаточно, - буркнул опер, однако письмо забрал.
Глава 36
"ПРОИЗОШЛО НЕЧТО ЧУДОВИЩНОЕ..."
Мучения уголовно-процессуалъного характера были прерваны с наступлением вечера.
Все - и члены оперативно-разыскной группы, и подозреваемые, и милицейскопрокурорское
начальство, и любопытные за забором - вымотались и устали до последней
степени. Мучения дальнейшие (новые допросы, очные ставки, экспертизы и какие-то еще
более радикальные следственные действия по делу об убийстве Марины Ивановны
Зверевой, Андрея Шилова и Майи Тихоновны Даро) решено было отложить до
следующего дня.
Сидоров как в воду глядел: никого из потенциальных подозреваемых и на этот раз
задерживать не стали (и это показалось всем весьма зловещим предзнаменованием).
В доме остались на круглосуточное дежурство двое сотрудников милиции. И все снова
погрузились в могильную тишину...
Около восьми вечера Кравченко, терзаемый голодом, сместился на кухню.
Домработница, сраженная горем, видимо, уже пустила там все на самотек: из крана
капает вода - долбит по раковине из нержавейки, створки изящной дубовой финской
горки распахнуты настежь, посуда - на полу (не что иное, как разрушительные следы
повального обыска. Только вот что искали стражи порядка на кухне?).
На столе - сам черт ногу сломит: стопки грязных тарелок, объедки, выплеснутая
заварка.
Кравченко открыл огромный, точно айсберг, роскошный холодильник. Авось хоть тутто
обыска не было!
Мечталось изъять нечто аппетитное и уже готовое к немедленному употреблению,
чтобы даже не разогревать. Так, ветчина - отлично, сыр, майонез, пару маринованных
огурчиков стянем да банку оливок с луком - это гостинец для упавшего духом
Мещерского. А теперь хлеб...
- Хотите, кофе сварю?
Кравченко обернулся: на пороге кухни Агахан Файруз.
В глубоком трауре - вместо костюма с иголочки черные брюки, черный шерстяной
свитер, черные, начищенные до блеска туфли. Взгляд тоже "черный", мрачный, глаза
обведены темными кругами.
- Благодарю, Агахан. Мне не хочется кофе на ночь.
- Раз так - давайте ужинать, - секретарь брезгливо сгреб со стола грязные тарелки и
свалил их в мойку, вытер стол салфеткой. - Прошу.
- Спасибо, - Кравченко чувствовал себя неловко: есть хотелось зверски, но вместе с тем
- странное дело - в присутствии иранца он ощущал себя непреодолимо скованным и
смущенным. "Так вот что означает мудрый совет: не вкушай пищи в доме врага", -
подумал он.
Ужинали они быстро и молча. Доев, Кравченко встал.
- Вы куда? - тихо спросил Файруз. - К себе?
- Нет. Пойду в зале посижу. Девять часов всего.
- А можно мне побыть с вами, Вадим? - голос Агахана звучал глухо. - Я не могу сейчас
быть один.
- Конечно. Идемте.
- Только сначала я заварю чай, особенный, тот, что у меня дома называют фенджанах.
- Хорошо, Агахан, спасибо.
- А как вы считаете, этим нашим.., сторожам, - иранец кивнул на двери холла, где в
кресле сидел один из милиционеров (второй расположился в коридоре наверху так, чтобы
присматривать за спальнями домочадцев), - стоит предложить перекусить?
- Предложите. Но думаю - они откажутся.
Секретарь понял, мрачно кивнул.
Кравченко перешел в музыкальный зал. "Где все? - размышлял он. - Закрылись по
своим комнатам, выжидают каждый в своей норе. Кто-то горюет, а кто-то..."
Минут через пять Файруз принес мельхиоровый поднос, на котором стоял китайский
фарфоровый чайник и крохотные серебряные стаканчики.
- Угощайтесь, Вадим. - Он налил в стаканчик чаю, похожего на деготь.
Кравченко попробовал - чифирь чистейшей воды, но бодрит лучше, чем кофе.
- Агахан, вам страшно? - спросил он напрямик.
- Да.
- И вы, как и все в этой семье, - Кравченко выделил это слово особо, - не понимаете,
что здесь происходит?
- Нет, клянусь.
- И вы даже никого не подозреваете? Совсем никого?
Файруз молча подлил еще чаю.
- Если вы не убийца, а мне, честное слово, очень хочется в это верить, вас же форменно
подставили с этим колодцем, с убийством Андрея.
Иранец по-прежнему молчал.
- Ваша комната ближе всех к спальне Марины Ивановны, - не сдавался Кравченко. - И
вы ничего не слышали?
- Я крепко сплю.
- Но в доме и прежде кто-то бродил по ночам! Вспомните, как тогда испугалась
Марина Ивановна. Кто-то ведь уже пытался к ней однажды проникнуть. Неужели, повашему,
и тогда это тоже был Егор?
- Майя Тихоновна страдала бессонницей. Она всем об этом рассказывала.
- Выходит, по-вашему, это она путешествовала как привидение?
Файруз вращал пустой стаканчик в пальцах.
- Вы же в глубине души подозреваете Новлянского, Агахан, - не выдержал Кравченко. -
Разве это не так?
Я же видел, как вы вчера на него смотрели.
- Мне казалось, Вадим, что... - иранец снова надолго умолк. - Словом, вчера утром мне,
может быть, что-то в этом роде и показалось. Но Марина Ивановна тогда была жива. А
теперь с ее смертью...
- Что, что с ее смертью?
- Она умерла, и все, все изменится в одночасье. - Секретарь снова начал волноваться,
снова в его правильную русскую речь закралась ошибка:
- Я живу в этой семье три года. Мне казалось, я хорошо знаю здесь всех.
А сейчас у меня такое чувство - это совершенно незнакомые мне люди. Вернее,
бафарманд, извинет, я путано выражаюсь... Ну, Марина Ивановна была солнцем этого
маленького мира. И вот солнце погасло. Разве солнце, что светит в нашем большом мире,
может погаснуть из-за обычных денег, пусть даже их очень, очень много? Никогда такого
не случится. Если солнце погасло - это означает катастрофу, значит, произошло нечто
чудовищное в самом мире, в нашей природе. Так же и здесь. Я чувствую, Вадим,
произошло нечто чудовищное...
Кравченко мало что уразумел из этой образной восточной риторики. Одно только:
секретарь вроде бы отвергает версию наследства, денег. "Нечто чудовищное..." А в
результате три убийства. Но большего, видимо, от Файруза ждать уже не приходилось, он
снова замкнулся в мрачном молчании. И тогда Кравченко решил подъехать к нему с
другого конца.
- А что вы сами намерены делать, Агахан, когда всему этому ужасу все же настанет
конец?
- Буду искать работу.
- Значит, не останетесь здесь?
- Нет. Я работал у Марины Ивановны. Служил ей и ее семье. Ее нет, семьи - тоже нет,
есть стая волков и шакалов. Больно это осознавать. Но все равно, эти три года, что я
провел здесь, возле нее, - лучшие в моей жизни. Она была великой женщиной, Вадим. Без
нее мир - пуст.
Тут Кравченко отчего-то вдруг вспомнилась некая интердевочка Алина из бара на
городской площади, которую посещал этот парень. А может, все дело в том, что секретарь
втайне любил свою хозяйку? Ревновал ее, глушил свою тоску у проституток и в конце
концов решился на...
Но он тут же усомнился в своей догадке.
- У вас о ней сложилось ложное представление. Я вас понимаю, Вадим, - продолжал
Агахан тихо. - Но мы все забыли, что спальня женщины священна. Посторонние туда
заходить не должны. А мы зашли. И увидели то, что видеть было нельзя. А кому от этого
стало хуже? Только нам самим.
- Агахан, а у вас на родине.., ну, я про женщин хочу спросить, - хмыкнул Кравченко. -
Ваши женщины очень отличаются от наших?
- Я уехал из дома юнцом. Моя первая женщина была русской. Это была такая любовь.
- Я не об этом. Хотя и об этом тоже...
- А, я понял. И отвечу так: если на Востоке женщина носит чадру, то это не только от
избытка смирения. Некоторые прячут лицо, чтобы мир не обуглился от их огненных глаз.
- Красиво сказано, мда-а, вы прямо поэт, Файруз, и по-русски здорово говорите, и
языков вон сколько знаете. - Кравченко смотрел в черное окно: вот и еще одна ночь
наступает. Новая ночь печали и страха.
- Сегодня мне звонили люди. У Марины Ивановны весь октябрь уже по дням расписан,
- продолжил секретарь. - После этого отдыха запланированы поездки, встречи: Фестиваль
альтернативной музыки, приглашение на празднование юбилея Монтсеррат Кабалье,
переговоры с дирекцией оперного театра в Сан-Франциско. Мир постоянно ее - как это
правильно сказать по-русски? - тормошил, да, тревожил. Она была всеми востребована,
вечно занята, вокруг нее всегда были люди. А теперь что я скажу им всем? Что она мертва
и больше уже ничего не будет?
Неужели больше совсем ничего?
Он встал, подошел к стеллажу, выбрал среди компактов один и включил стерео.
Кравченко слушал. Звучала музыка и ее голос. Иранец прав: неужели действительно
ничего не останется? Мертвое тело увезли, похоронят. Темные сплетни, подозрения и
домыслы умрут в этих стенах, в этой семье. Фотографии на стенах истлеют, письма
обратятся в прах, образ ее - лицо, взгляд, походка - постепенно исчезнет из памяти тех,
кто знал ее при жизни... И что же тогда останется? Ее искусство? Голос? Его как током
ударило: "Бог мой, да я ее и слышу-то в первый раз! Вот она, оказывается, какая... Была...
А я и не знал.., жаль.., этот волшебный мягкий голос, эта мелодия, хочется, чтобы он
звучал, не кончался.., как жаль.., жаль..."
- Беллини, "Капулетти и Монтекки". Премьера была в "Сан-Карло" в Неаполе. - Файруз
назвал имя композитора и название оперы, а затем тихо повторил по-итальянски и первые
слова арии.
Он прибавил звук - теперь музыка наполняла весь этот пустой и гулкий, точно
иссохший колодец, дом, рекой текла в ночь - снова по-осеннему ясную, северную,
холодную. И тут Кравченко стал свидетелем странного зрелища: они пришли на ее голос.
Один за другим возникали из темноты коридора, медлили на пороге, потом проходили в
освещенный зал. Все выползли из своих угрюмых одиноких нор и снова собрались вместе:
вся ее семья. И ее убийца был одним из них.
Кравченко жадно смотрел на их лица: Зверев, Алиса, Корсаков, Пит, Александра
Порфирьевна, Файруз. Последним пришел Егор Шипов. Прислонился к стене, скрестил на
груди руки и застыл, как восковая кукла.
В зал заглянул и один из милиционеров. Покачал головой, однако ничего не сказал,
притворил неплотно дверь.
Видно, и его насторожило это странное паломничество.
А они стояли, сидели, и ни один не смотрел в глаза другому. Не пришел только Сергей
Мещерский, хотя не услышать ее голоса он просто не мог.
Кравченко кашлянул: в горле стоял какой-то ком. Он и не предполагал, что все это -
этот ее голос - так на него подействует теперь, когда она уже мертва... "Она и вправду
была великая певица... Жаль... Жаль, что я ее раньше не слышал... Не слушал... Может
быть, тогда у нас с ней все было бы иначе... И тогда..." Но что было бы "тогда", он и сам
теперь не знал. Вместо этого вдруг пришла новая шальная мысль: "Вот бы он тут прямо
сейчас взял да и признался. Сам. При всех. Это был бы очень красивый жест. Он бы,
может, даже стал на какое-то мгновение равен ей. Его бы тогда запомнили надолго. Ведь
запомнили же Герострата, сжегшего храм. А убийцу гения... Нет, нет, это было бы
слишком уж мелодраматично, слишком помпезно и слишком сопливо: волшебная сила
искусства побеждает зло. Так бывает только в романах, которые я не читаю. Нет, этот
человек ни в чем никогда сам не признается. Боже, да он и вправду чудовище, если смог
поднять руку на... Что же стало причиной? Почему он убил?"
ЗДРАВСТВУЙ, ФРЕЙД, ИЛИ ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЙ
Они покинули дом над озером ровно в десять утра: у ворот с визгом затормозили
вишневые "Жигули", и Сидоров, на удивление свежий и бодрый, в приказном порядке
предложил "проехать с ним". Ни Мещерский, ни Кравченко и вида не подали, что ждали
этого приглашения с великим нетерпением. Напротив, лица их (как было отмечено всеми
остальными домочадцами - а они сгрудились на террасе испуганной кучей, едва только
опер переступил порог дома) выразили растерянность и недовольство.
- Вы что же, их арестовываете? - хрипло спросил Новлянский.
- Их приглашают в отдел для беседы. Не волнуйтесь, граждане, до всех тут очередь
дойдет. Сначала они, потом... - Сидоров покосился на Корсакова, причем так, что тот
изменился в лице.
Опер пошептался с дежурившими в доме сотрудниками милиции, еще раз для чего-то
осмотрел спальню Зверевой, а потом они тронулись в путь.
Поначалу приятели молчали. Потом Кравченко не выдержал:
- А не рано мы заявимся?
Сидоров зыркнул на него в переднее зеркальце.
- Нормально, - ответил он с усмешечкой. - Там хорошим людям всегда рады.
В голосе его звенела этакая зловещинка, и Мещерскому поневоле стало тревожно.
"Куда же это он нас везет?
Мне казалось, мы к его подружке едем, а выходит..." Но Кравченко быстро расставил
все точки над "и".
- Тормозни-ка у станции - попросил он.
- Зачем еще? - хмыкнул Сидоров.
- Цветы продают. Не можем же мы в гости и без подарка... Наталья Алексеевна какие
цветы больше уважает?
- Спроси что полегче, - опер улыбнулся. - Э-э, Вадя, слышь... Хризантемы только не
бери. А то вроде как для кладбища...
Сказано - сделано. Вскоре Мещерский уже глубокомысленно созерцал пышный букет в
хрустящем целлофане. (Кравченко не поскупился - розы были первый сорт.) И тут
внезапно его посетило чувство, что их ждет впереди нечто необычное и интересное.
Мещерский вздохнул: а ну как надежда снова обманет?
Обстановочка "Гнезда кукушки" - интерната для психбольных и "санатория УО,
умственно отсталых" (именно так Сидоров представил ему это заведение) - произвела на
него сложное впечатление.
Он шел осторожно, Кравченко - уверенно. И вид у него с букетом пурпурных роз был
донельзя торжественный и чинный.
Если пациенты "Гнезда кукушки" насторожили Мещерского, то заведующая Наталья
Алексеевна ему определенно и бесповоротно понравилась. Пришлась по душе, несмотря
на то что выглядела она не очень презентабельно - бледная, осунувшаяся, в постели;
светлые волосы разметались по ситцевой наволочке, одета в какой-то старенький
спортивный костюмчик, левая рука в гипсе, пальцы опухшие, малопослушные. Но все это
были, на взгляд Мещерского, преходящие мелочи, потому что выражение ее глаз и улыбка
моментально заставляли забыть всю эту болезненную невзрачность.
Мещерский, как некогда и его приятель, жгуче позавидовал оперу: "Слишком хороша
она для тебя, слишком уж влюблена..."
Кравченко приветствовал докторшу как старый знакомый. Положил розы на одеяло,
осведомился о здоровье.
- Спасибо, Вадим, все уже в порядке. Вот кости срастутся и... Какие розы чудесные!
Саша, попроси у нянечки кувшин. Давно хотела вазочку купить, да все как-то... Ничего,
вот получу зарплату - разорюсь.
Кравченко представил Мещерского.
- Садитесь, пожалуйста, - докторша приподнялась на локте здоровой руки и потянулась
к столику, где лежала стопка книг с закладками и листы ксерокопий. - Располагайтесь. Я
решила, что вам все это срочно нужно, поэтому и...
- Всю ночь сегодня свет жгла, - буркнул Сидоров. - Все колдовала над этой писаниной.
- Я прочла письмо, - Наталья Алексеевна взяла в руки листы. - Ужасно, что она умерла.
Такая женщина...
Вчера в "Новостях" уже передавали - только без комментариев и подробностей:
"трагически ушла из жизни"... Я ее видела и слушала один раз, еще когда в университете
училась, в Мариинке в "Пиковой даме". Зверева старую графиню пела. Такой певицы у
нас уже никогда больше не. будет. Это целая эпоха. Что в мире творится? За какие-нибудь
несколько месяцев Версаче убили, Звереву убили, Жак Ив Кусто умер, Рихтер умер... Век
кончается, забирает с собой все великое, стоящее. Тысячелетие уходит. А что остается
взамен? - Она положила письмо Зверевой на грудь. И приятели увидели, что в тексте
ярким маркером выделены некоторые фразы.
Мещерский вежливо и терпеливо кивал головой, поддакивал: да-да, век кончается,
жаль-жаль... В то, что эта светлая, излучающая радостную нежность (оперу) и тихое
приветливое радушие (им с Кравченко) покалеченная женщина сможет поведать им нечто
новое по этому ужасному делу, он не надеялся. Чувство, с каким он ехал сюда,
улетучилось: мужики в тупике, что же может сделать женщина? Но слушать женщину,
причем такую милую и обаятельную, было, конечно, приятнее, чем коротать время в
прокуратуре, отвечая на цепкие вопросы подозрительного и въедливого следователя.
И Мещерский решил покориться судьбе: потерпеть даже "толкование сновидений".
Ему вспомнилась Елена Александровна - как она там? Позвонить бабке у него так и не
хватило духа. Если по телевизору уже сообщили о смерти певицы, значит, и она узнала...
- Наталья Алексеевна, Шура наверняка рассказал вам, что произошло за эту неделю в
доме Марины Ивановны, - начал Кравченко. Докторша печально кивнула. - Не знаю, как
сказать, - продолжил он, - но это чертово письмо... Оно мне не нравится. Мне вообще все
это дело не нравится с самого начала. А письмо.., короче.., вот, на ваш взгляд психиатра, в
этом кошмаре есть что-то или это действительно чушь собачья?
Докторша снова приподнялась на локте, и Сидоров (он вроде бы бездумно скучал все
это время, глядя в окно) моментально среагировал и, даже не спрашивая, понял, что от
него нужно: сложил горбом подушку и подсунул ей под спину. Мещерскому такая
заботливая расторопность очень даже понравилась, он даже взглянул на опера
благосклоннее. А глаза Натальи Алексеевны засияли еще ярче.
- На это письмо можно смотреть по-разному, - ответила она, - но определенное
смысловое содержание в том, что здесь изложено, думаю, всегда будет одним и тем же.
И это содержание весьма интересно и неожиданно - по крайней мере для меня. Я,
конечно, всего лишь простой сельский (как говорили в старину) врач, а не
дипломированный психоаналитик, и толкование сновидений представляется мне делом
весьма непростым, точнее, делом не для таких, как я, дилетантов. Однако то, что мне
вообразилось (не могу сказать "то, что я узнала"), потому что "знание" для моих выводов -
было бы весьма лестное название... Короче, все, что я вам сейчас расскажу, - не более чем
мое предположение, и я нисколько не претендую на бесспорность и... - тут она
порозовела и запнулась, - Саша, пожалуйста, сходи за кувшином. Розы вянут.
Сидоров с ухмылочкой двинулся в коридор. Мещерский понял: докторша смущается. И
от этого она показалась ему еще более милой и трогательной.
- Итак, первая проблема, с которой я столкнулась, читая письмо Зверевой: а что же мне
все-таки хотели рассказать? Какой именно сон? Вещий? Страшный? Или навязчивый,
часто повторяющийся? Последнее я сразу исключила. Иначе бы эта женщина обязательно
указала на это в письме: "вот уже которую ночь подряд мне снится..." или "мне не дает
покоя..." - или что-то в этом роде. Но Зверева так не написала, следовательно, этот сон
приснился ей лишь однажды. И поводом для него послужили какие-то неординарные
события.
- Я вам расскажу, какие, - и Кравченко поведал докторше то, что ему некогда
рассказала сама Зверева.
- Ненависть.., вот, значит, как она охарактеризовала то ощущение, которое так ее
напугало на том празднике. - Наталья Алексеевна взяла со столика крохотный блокнотик
и, поморщившись от усилий - ей было больно шевелиться, - зачеркнула в нем что-то. -
Испуг. Поводом для сна стало внезапно овладевшее ею состояние страха. Допустим, что
так... Очень интересно... Получается, что... Но вернемся к письму. Но сначала, для того
чтобы мои выводы не воспринимались вами как моя чисто индивидуальная, ни на чем не
основанная фантазия, я вам кое-что поясню из практики толкования сновидений. Итак,
толкование наших снов - это еще и Фрейд говорил - невозможно без определенного
набора постоянных символов, которые являются элементами сновидения. Благодаря этим
базовым символам иной раз и появляется возможность истолковать самый причудливый,
нелепый сон, не расспрашивая лицо, его видевшее, так как в большинстве случаев оно
даже если бы и хотело, все равно затруднялось бы его объяснить. Символика сновидений
открыта давно, и психоанализ воспользовался ею. Количество символов, изображаемых в
сновидении, невелико - человеческое тело в целом, родственники: родители, дети, мужья,
жены и так далее, рождение, смерть, ну и прочее.
- Я принес кувшинчик, - на пороге возник Сидоров. - И куда же поставить сей
шикарный веник? Командуй.
Кравченко свирепо цыкнул на него:
- Тебе неинтересно, поди покури пока. А нам не мешай слушать.
- Мне очень даже интересно, - Сидоров по-хозяйски плюхнулся на диван в ногах
докторши и погладил ее по бедру.
- Механизм работы сновидения и прост и сложен одновременно, - продолжала Наталья
Алексеевна, бросив на опера мягко-укоризненный взор. - По существу, он состоит в
превращении мыслей в галлюцинаторное переживание. Это характерно и для страшных
снов. Именно эти наши кошмары имеют содержание, более свободное от искажения. По
Фрейду - это откровенное исполнение наших затаенных желаний. Исполнение это иногда
иллюзорно, а иногда и реально. Желание действительно исполнилось, но давно, и по
каким-то причинам его постарались забыть, подвергли цензуре саму память о нем. Вы
спросите почему? Возможно, потому, что сама суть желания заключалась в чем-то
плохом. Мне очень нравится это детское словечко: очень емкое. Что-то было в забытом
прошлом "плохое", о чем постарались больше не вспоминать, вычеркнули из памяти. И
вроде это удалось - днем, а вот ночью... Для Фрейда оставалось загадкой, почему наши
скверные желания и воспоминания о них шевелятся в нас именно ночью, мешая нам
спокойно отдыхать. Загадка это и по сей день. Мы не будем лезть в эти смутные дебри, а
запомним только то, что страшный сон - суть воспоминание о чем-то желанном и
темном, - докторша нахмурилась. - В нашем случае поводом для кошмара Зверевой стал
испытанный ею страх. Возможно, возникла определенная ассоциация - воспоминание о
другом, столь же сильном испуге, пережитом в прошлом, который уже забылся, но...
"Вот сейчас она начнет плести о том, что, когда Зверева была грудной, ее испугала
постельная сцена между родителями, - кисло подумал Мещерский. - Папа пылко ласкал
маму, а все происходило на диване рядом с детской кроваткой... Боже, как все это
надоело. Ведь смеются уже над этой чушью!" Тем не менее он промолчал, всем своим
видом выражая вежливое согласие с выкладками докторши-фрейдистки.
- Теперь разберем сам сон, - Наталья Алексеевна поднесла письмо к близоруким
глазам. - Что же ей все-таки приснилось?
- Расчленение трупа, - выпалил Кравченко. - Но один сведущий человек уже сказал
нам, что труп - это не основная деталь этого сновидения.
- Давно уже замечено, что сны по сути своей нелогичны, - Наталья Алексеевна
улыбнулась. - Иногда они совершенно абсурдны на первый взгляд, абсолютно бессвязны.
Частенько в них мы встречаем элементы самых различных фобий. Отсюда вывод: ничего в
сновидении не стоит воспринимать буквально. Какие бы ужасы во сне ни привиделись -
все это не более как символы, требующие расшифровки. Это касается и трупа. Итак, сон
начинается все с той же фобии - Зверева, видимо, до смерти боялась насекомых, вот вам и
"рыжие муравьи величиной с кошку". Неприятная вещь, да и само место, где ползают эти
твари, во сне ей нравится мало: "странный пугающий мир", "капли сырости", "духота" -
вот она как его описывает нам. Неуютно. Однако по какой-то причине Зверева все же
вынуждена в этом мире находиться. Обратите внимание на ее впечатления: вот она
пишет: "Я с ужасом понимала, что это и есть то самое место, где мне надлежит теперь
обитать. Мое убежище. Моя последняя нора". "Убежище, hopa" - странные слова она
выбирает, не правда ли? Во сне Зверева хочет спрятаться, скрыться. От чего? Или от кого?
Ей страшно. Чего же она боится? Пойдем дальше.
Вот интереснейший пример осознанного сновидения. Она осознает нечто очень для
нее важное. Но тут внезапно появляется и напрочь отвлекает внимание самый яркий
элемент этого кошмара - труп. И все остальное вроде сразу же меркнет. Но снова
предупреждаю: не принимайте буквально того, что происходит с певицей во сне.
Человеческое тело в целом (неважно, мертвое оно или, живое) вообще наиболее часто
встречающийся элемент сновидения. То, что Зверева даже во сне осознает, что тело
мертвое, факт, конечно, любопытный, но при толковании сновидения имеют значение не
только предметы, встречающиеся в наших снах, и образы, но также и наши действия. Не
только существительные, понимаете, но и глаголы.
Итак, Зверева видит труп. Другими словами, во сне она видит кого-то. И этот кто-то
для нее словно бы умер.
Применительно к слову "труп" слово "расчленять" означает "избавляться". Причем
избавляться тайно, так, чтобы об этом никто никогда не узнал. Итак, получается, что она
видит кого-то, кто для нее все равно что труп, мертвец, неодушевленное тело, от которого
она непременно желает избавиться. Во сне она вспоминает и место - неприятное,
неуютное, где происходили эти полузабытые события. Кстати, непременно обратите
внимание на интереснейшую деталь, указанную в письме, - "домотканые половики". В
сон, где та
...Закладка в соц.сетях
