Жанр: Электронное издание
Step-t09
...тали...
- Я и всегда говорил вам - СУДЬБА, - Корсаков залпом опрокинул рюмку в рот. -
Когда-нибудь, ребята, вы все поймете, что она такое. И что такое вы перед ней. В ее руках.
- Ладно, Шура, оставь его. - Кравченко не мог смотреть на этого полупьяного
растрепанного, очень тихого и очень одинокого человека. - Оставь его сейчас в покое.
Он же не отрицает ничего. Вызывай своих, что ли... Куда его сейчас? В прокуратуру? В
отдел?
Мещерский хотел было выключить стерео: музыка гремела - корабль Синдбада
приближался к Роковой горе.
- Не смей! - голос Корсакова взвизгнул, как тормоза на полной скорости. - Это мое. Не
трогай.
И тут оркестр возвестил о том, что корабль разбился о камни. И по морской глади
пошли круги, круги - завертелись корабельные обломки, утварь, обрывки парусов, щепки
мачт, человеческие трупы... Потом музыка стихла.
Остался только шелест крутящейся пленки.
Сидоров нашел на полке радиотелефон.
- Как же вы догадались? - спросил Корсаков.
Мещерский пожал плечами.
- Долго объяснять.
- Я что-то не так сделал? В чем-то ошибся? - Корсаков смотрел на него снизу вверх. - А
я ведь старался, чтобы меня не заподозрили.
- Я знаю. Это почти получилось у вас.
Они смотрели друг на друга, и потом Мещерский в свою очередь спросил (язык при
этом ворочался словно стопудовая гиря):
- А в ту ночь, когда вы.., когда ты пришел к НЕЙ.., вы ей сказали, что она... Сказал ей,
кто ты такой? Сказал, прежде чем.., убить?
Корсаков покачал головой.
- Я хотел. Но потом... Я постучал, а она спросила:
"Егор?" И я сказал "да". А после этого мне уже все слова показались лишними. Да и
вообще, что такое слова, Сережа? Кто сейчас верит словам, а?
- Телефон что-то не пашет, - буркнул Сидоров. - Ладно, парень, вставай, поехали. Вадя,
пойди к нему в комнату, собери вещи - самое необходимое. А мы вниз пока.
- Необходимое? - Корсаков только удивленно поднял брови. - Для чего?
Однако они его недооценили. Его тупая, вялая, пьяная покорность успокоила их. Как
Корсакову удалось взять со стеллажа и спрятать ключи от "Хонды", не заметил никто -
быть может, потому, что все они были чрезвычайно подавлены и избегали из чувства
почти инстинктивной брезгливости смотреть на него.
Он вышел на террасу в сопровождении Сидорова и Мещерского (Кравченко отправился
наверх за вещами), спустился по ступенькам. Домочадцы снова столпились у дверей,
провожая их испуганными взглядами. Однако никто еще ничего не знал. Все думали - это
очередной финт следствия по делу, очередная демонстрация силы: психологическое
давление. Никому и в голову не приходило, что уже конец, потому что о подобном конце
всей истории в этом доме действительно никто не подозревал.
Корсаков кивнул всем так, словно отправлялся на недолгую прогулку, распахнул дверь
и вдруг...
Сидоров не ожидал нападения. Он шел рядом с задержанным и как раз обдумывал,
стоит ли такому вот тихому и покорному надевать наручники. Мощный удар в солнечное
сплетение отбросил его в сторону. Мещерский - его и Корсакова разделяло метра четыре -
ринулся вдогонку, но Корсаков оказался чрезвычайно проворным: в руках Мещерского
осталась только его куртка, из которой он вывернулся, точно змея из старой кожи.
Корсаков перемахнул через перила крыльца, в два прыжка пересек подстриженную
лужайку и хлопнул дверцей скучающей у ворот "Хонды".
Пока они добежали до сидоровских "Жигулей" (Кравченко, привлеченный шумом,
весьма эффектно сиганул прямо со второго этажа через открытое панорамное окно,
растеряв по дороге все собранные узнику вещи (мыло, зубную щетку и пасту), пока завели
мотор и развернулись (за рулем на этот раз опять-таки угнездился Кравченко - опер еще
хрипел от боли и отпускал страшные ругательства на заднем сиденье), "Хонда" уже
показала им свой синий глянцевый хвост.
- Ничего.., ему все равно.., никуда не денется, - пригрозил Сидоров. - Охрана ворота не
откроет.., я приказал...
Мещерский воспринял поначалу всю эту погоню как нечто совершенно нелепое: ну
зачем же он так напоследок? Это называется терять лицо. Мелко все это после того, что
здесь свершилось. Не трагедия, а снова - фарс.
Только кравченковского "деррингера" не хватало и пальбы. Тот мифический Эдип
никогда ни от кого не бегал, даже от судьбы. А этот...
Но внезапно ему вспомнилось перекошенное лицо Корсакова в тот миг, когда он хотел
выключить запись "Шехеразады", и Мещерский похолодел.
- Боже, корабль разбился... - прошептал он. - Он...
Димка, он же, ребята, не удирает от нас... Он... Даже если ворота не откроются, он все
равно... Корабль ведь разбился, и он тоже... Он же настоящий одержимый, вы же сами
говорили!
Но он не угадал, снова ошибся в своих предположениях. (Боже, сколько этих самых
ошибок было совершено за эти дни!) Когда они подъехали к воротам, то увидели, что
"Хонда" стоит, уткнувшись в их створки передним бампером.
Корсаков не врезался на полной скорости (как это вообразилось впечатлительному
Мещерскому) - не смог, духу не хватило. Просто аккуратно затормозил, когда охрана не
открыла ворота. И теперь сидел, устало облокотившись на руль, созерцая возвышающуюся
перед ним глухую стену.
Судьба снова распорядилась им так, как ей было угодно. А он снова ей подчинился.
Эпилог
Прошло четыре дня.
Три из них были сумасшедшими, четвертый спокойным. А вечером Кравченко и
Мещерский покидали Сортавалу. Провожал их один Сидоров.
Перед дорожкой на посошок завернули в сосновый лесок на берегу озера, сели на
нагретую солнцем палую хвою. Опер извлек из багажника две бутылки, банку
консервированной ветчины и длинный черствый батон.
За эти три сумасшедших и один спокойный дня им так и не удалось поговорить о том,
о чем все еще говорить хотелось. И вот теперь...
- Успеете отчалить, - заверил их Сидоров. - Последняя "кометка" без четверти восемь
отваливает. А если опоздаете на нее, я к спасателям вас свезу. Мировые ребята, все мои
кореша. У них катер и моторка. Пузырь поставим - до самого Питера с ветерком домчат.
Ну, ребята, будем. За все хорошее - до дна.
За все хорошее...
- И все же мерзкое это дело, - Сидоров поморщился.
Толком было и не понять - то ли его замечание относится к водке местного разлива, то
ли к тому, ради чего, собственно, и задержались они здесь в лесу, в пяти километрах от
пристани.
- Только, ребята, не будем впадать в патетику, - сразу предупредил Кравченко. - А то
нас все время на высокий стиль заносит: трагедия, эдипов комплекс, античность. Не по
мне вся эта велеречивость. На факты надо смотреть, на одни голые факты. Но дело-то и
вправду того.., тиной попахивает.
- А я теперь понял, отчего в древности Эдипа изгнали из Фив, - печально (и все же,
несмотря на предупреждение, весьма патетично) изрек Мещерский. - Рядом с таким
человеком трудно находиться. Душно как-то, тяжело, нечисто. Это почти чисто
физическая брезгливость. Древние говорили - скверна.
- Корсаков в одиночке сидит? - полюбопытствовал Кравченко.
- Да. Его завтра забирают у нас. Дело-то Генеральная прокуратура к производству
приняла, ну и его берут вместе с делом, - Сидоров махнул рукой. - Завтра приедут, и гудбай,
в общем. С доказательствами, конечно, напряг, как всегда, но кое-что есть, и не одни
только косвенные, а и прямые наскребли: нож. Да и чистосердечное его кое-что да
значит.
- Корсаков действительно добровольно согласился показать, куда выбросил нож после
убийства Шипова? - подозрительно осведомился Мещерский.
- А то! Сам. Лично мне на беседе признался. Я ж говорил: мое это дело, мне его и
заканчивать. На стройплощадке гусейновской дачи в песок он его и закопал. Потом сам и
раскопал на выходе при понятых. При видеокамере. Правда, особой оперативной
смекалки мне для этих его откровений не понадобилось. Я ему просто предложил
показать - а он согласился, - опер вздохнул. - Он вообще тихий какой-то стал, ко всему
безучастный. Настоящий пофигист. Да.., чуть не лопухнулся я тогда с ним, в первый-то
раз. Ведь в руках у меня был! Чуть-чуть бы поднажать на Диму, и... Хотя нет. Тогда еще
вряд ли что-то путное у нас с ним вышло бы. Не созрел он еще для такого разговора:
злости в нем было много, ненависти. А теперь... теперь наш Дима уже не тот.
Они помолчали, а потом опер продолжил:
- Жизнь-то у него не сахар, конечно, была, однако и не такая уж тяжелая. В общем,
сносная жизнь для сироты.
Справки мы навели насчет детдома и вообще... Родился он в ноябре шестьдесят пятого,
по документам уроженец Люберец - так в детдоме записали. Фамилию ему директорша
детдома сама дала: просто буквы переставила в слове "Красково" - вот и получилось
Корсаков. А отчество выбрала какое покрасивее - Антонович. Отца-то как его звали,
теперь никогда, наверное, не узнать. Ну директорша и дала сама - от фонаря. Это ведь к
ней он в Красково ездил, его там Майя Тихоновна возле дома и заметила. А он ее - нет.
Но об этом позже, все это вы лучше меня сейчас знаете.
А вот что вам пока неизвестно...
В общем, Звереву и ее мамашу, когда они в том ноябре пришли в детдом и принесли
грудного ребенка, директриса по фамилии не запомнила. Сейчас говорит, что потом уже,
после, ей медсестра сказала - она как раз в то время в Малаховке на соседней улице от
Зверевых жила, - что это вроде дачники, ее соседи: жена и дочь инженера из кирпичной
дачи. Ну, значит, сдали они ребенка. Директорша - она сейчас старуха уже, ей за
семьдесят. Сотрудники из главка подмосковного ее допрашивали, нам помощь оказывали,
сообщают: в маразм старушка еще не впала, кое-что помнит, хоть и тридцать лет уже
прошло с тех пор, да... В общем, грудного было брать в детдом не по правилам - они стали
отказываться, а Зверевы настаивали: дескать, имеем право отказаться от ребенка, и баста.
А мальчишка болен был, застудили они его. Директорша рассказывает: увидела, что
температурит, - испугалась: не довезут такого до Москвы. Умрет еще ребенок, ну и
пожалела, взяла, нарушив правила.
Выходили они его там, так он потом в детдоме и остался. Жил там до десяти лет, а
потом... Директорша говорит, с трех лет уже музыкой стал увлекаться. У них учительница
пения была хорошая - хор вела, с детьми старшими занималась, ну и этот карапуз стал
приползать. Гены, видно, мать-то вон какая - гениальная, говорят, ну и сын, значит, в нее.
На пианино стал он бренчать, учительница с ним занималась, потом в музыкальную
школу в Люберцы стал ездить, а после отправили его, как одаренного ребенка, в интернат
при музыкальной школе Гнесинского училища. Приняли его туда, там он и десятилетку
окончил.
А потом в Гнесинское сразу поступил.
- А в детдом красковский больше не приезжал? - спросил Кравченко.
- Нет. Директорша говорит - сначала писал ей, затем все реже, реже и совсем перестал.
А уже взрослым у нее объявился - она его сначала, конечно, не узнала, а потом... Вот с
этого все и началось. - Сидоров оглядел приятелей. - Ну, остальное вам известно, а я
оратор хреновый. Кто желает продолжить, тот...
Кравченко кивнул Мещерскому:
- Давай, Серега. Ты это дело лучше нашего понял.
Через себя пропустил, можно сказать. Так что - микрофон тебе, а мы послушаем.
Мещерский, еще больше погрустневший от водки и от созерцания осеннего
безмятежного пейзажа - озеро лежало у их ног, зеленое и прозрачное, и лес - по берегам -
имел в его глубинах своего точного двойника. На верхушке кривой от удара молнии сосны
каркал ворон. Пахло дымом дальнего костра, озерной водой и ветчиной из банки...
- Я не знаю, думал ли Корсаков о своей матери в детстве, но в юности - думал
наверняка, - начал Мещерский. - И вопрос: почему же она его бросила, отказалась от него
и вообще, кем она была, кем был его отец - для него был, наверное, самым больным во все
времена. Человек он одаренный, талантливый, действительно, наверное, материнские
гены в нем сказались - поэтому и добился в жизни всего, чего хотел. Добился для своих
лет многого.
Мне кажется, вам, Шура, а точнее, уже не вам, а столичному следователю не мешало
бы встретиться с его друзьями по джазовому ансамблю, или как там это у них сейчас
называется. Они бы, наверное, много больше рассказали о Корсакове как о музыканте. -
Мещерский помолчал. - В общем, даже то, что, когда он случайно встретился с Мариной
Ивановной и та его выделила из общей массы и заинтересовалась им, - уже говорит в его
пользу: человек он неординарный.
Мы с Вадькой спорили как-то однажды: не является ли их взаимное влечение
результатом неосознанного родства, голоса крови, так сказать... Думаю, нет, это нечто
иное.
Наталья Алексеевна говорила нам о "внутренней встрече инстинктов". Мне кажется,
Корсаков, хотя он в этом и не признается, был предрасположен к тому же самому
"отклонению", что и его мать. Садомазохизм, да... Опять же гены... Словом, было в
наклонностях матери и сына нечто общее, и этому удивляться не надо. Удивительно
другое.
- Что? - спросил Сидоров. - Кстати, забыл сказать - по делу генетическую экспертизу
будут проводить, установление родственной связи. Черт-те сколько это стоит, но будут.
Потому как дело громкое и на контроле на самом верху.
- Удивительно то, ребята, что они вообще встретились, - продолжал Мещерский. - Я
думаю, это поразило и Корсакова, когда он узнал. Сама их встреча - вроде бы чистейший
случай, а вместе с тем... Вот говорят: "Ему на роду написано...", "Его судьба такая..." Ну
как тут не призадуматься, а? Вот нам с вами на нашем пути много ли попадалось женщин,
равных по известности Марине Ивановне? Да ни одной! Это все равно что мечтать о луне
в роли любовницы. А Корсакову на роду было написано такую женщину встретить. Мало
того - стать ее любовником. Она сама этого хотела, выбрала его. Это ли не судьба, что
свела их вместе?
СУДЬБА... Это слово для Корсакова очень многое значит. Он его твердил постоянно.
Именно им и тем, что он под ним подразумевает - безысходность, безволие,
предопределенность, - он и стал одержим. Но это случилось потом, позже, когда он уже
обо всем узнал, а сначала...
Думаю, в Марине Ивановне его привлекало все то, что и нас - ее талант, известность
плюс общие интимные тайны, - то, что она с ним вытворяла. Я не знаю, что сыграло
главную роль в его освобождении из-под власти этой женщины, - может быть,
пресыщение, может, разница в возрасте или неопределенность его материального
положения - фактически ведь он жил на положении альфонса при богатой стареющей
женщине. А может быть, он просто-напросто влюбился в свою ровесницу, свою будущую
жену, эту самую Наталью Краснову. Ведь Корсаков, кажется, говорил вам, Шура, что
жизнь его кардинально изменилась, когда он встретил свою будущую жену. А я думаю,
что жизнь его приобрела иной смысл, когда он узнал, что Краснова беременна его
ребенком. Вот тут его детдом о себе и напомнил: своему сыну Корсаков такой сиротской
участи не хотел. Семья, коей он был лишен в детстве, стала представляться каким-то
чудесным миром. Наверное, в те годы ему было действительно хорошо с ними, он ведь по
складу характера меланхолик. А такие созданы для того, чтобы сидеть в домашних
тапочках и учить своих отпрысков азбуке. В его семье ему было хорошо и уютно жить.
Но весь этот рай домашний внезапно рухнул. Нелепо, по глупейшей случайности:
машина под управлением водителя, у которого случился сердечный приступ, вылетела на
встречную полосу - и все погибли. И некого было винить в этом кошмаре, кроме судьбы.
Затасканное выражение - "это был страшный удар", но иначе и не скажешь. Помните,
Майя Тихоновна рассказывала нам, что после похорон жены и ребенка Корсаков поджег
рояль в клубе? Я думаю, он тогда весь мир готов был сжечь от ярости, от бессилия, от
отчаяния. У него даже нечто вроде горячки тогда случилось, он в больницу попал... Но не
стоит думать, что Корсаков сошел с ума от горя. Нет, ребята, ум его работал по-прежнему
ясно, когда это касалось всего остального - не его потери. Только там гвоздем засел
вечный мучительный вопрос: "Почему? За что мне это испытание? Почему эта нелепая
случайность произошла именно со мной?"
Наверное, нет человека, который в горе или сильном потрясении не задавал бы себе
этого вопроса. Но одни, так и не получив на него ответа, забывают о нем, особенно когда
горе со временем проходит, другие же зацикливаются на нем. Вот и Корсаков тоже
зациклился, стал одержим жаждой узнать на него ответ. Вопрос "за что?" стал для него
смыслом жизни, и он начал искать на него ответ. Сам искать. Помните, он сказал нам:
"Надо ведь было что-то делать".
И вот именно тогда ему и пришла в голову мысль попытаться найти своих родителей.
Природа ведь не терпит пустоты. Однако Корсакову не столько хотелось обрести родных,
сколько понять - почему же мать отказалась от него? Вообще, что она за человек? И не в
ней ли все дело?
Вы, Шура, говорили, что на допросе он рассказывал о том, что раньше думал, что его
мать - какая-нибудь шлюха, проститутка, пьяница - словом, та, которая в нашем
понимании и представляет собой тип женщины, способной бросить ребенка. Тяжело
сознавать себя сыном шлюхи, особенно если ты - интеллигентный человек, в музыке
тонко разбираешься, с Рихардом Штраусом на "ты"... Хотя, наверное, мазохисту это легче,
чем всем остальным. Но судьба снова ударила Корсакова, причем так, что он от этого
удара уже никогда не оправился.
Найти свою мать после тридцати лет разлуки - дело непростое. Корсаков говорил,
сколько сил и денег он потратил впустую, стремясь разузнать хоть что-то. Ему
потребовался на розыски почти год. Начал он поиски с детдома в Краскове - а того уже не
было: расформирован.
Справлялся везде, где только мог. Потом в роно ему подсказали: прежняя директриса
уже пенсионерка, живет на покое у дочери и, оказывается, все в том же Краскове.
Кстати, Зверева в своих благотворительных мероприятиях шла по тому же пути. Она,
правда, прямо никого не спрашивала. Приобрела оборудование для местного роддома,
вручила с помпой через фонд своей администрации, мимоходом и про детдом
осведомилась, а ей про него и рассказали, и про директрису тоже. Ну, она и велела Майе
Тихоновне, которая занималась тем, что подыскивала ей дачу для покупки в Подмосковье,
завезти старой директрисе небольшую сумму денег - как помощь заслуженной
учительнице, ветерану труда и так далее. Сейчас многие так помогают, и никаких
вопросов ни у кого не возникает, только благодарят все.
А в это время к старухе приехал и Корсаков. О том, что его видели в Краскове, он не
подозревал до тех пор, пока речь не зашла о дачах (думаю, Звереву подсознательно тянуло
в места своей юности, она действительно купила бы там дом, если бы нашла
подходящий).
В Красково от своей старой воспитательницы Корсаков узнал только то, что его
матерью была какая-то дачница из Малаховки, из кирпичной дачи, расположенной
неподалеку от дома бывшей старшей медсестры детдома. Фамилию ее старуха помнила, и
он ринулся в Малаховку узнавать, но медсестра давно уже умерла, в доме жили ее дальние
родственники, которые ничего, естественно, не знали. А кирпичных дач, построенных в
50 - 60-е годы, в поселке оказалось несколько.
Корсаков искал как настоящий сыщик: и в администрации района справлялся, и в
городском архиве, и в нотариате. Искал бывшего владельца-инженера, искал дачу,
построенную до 65-го года, и возможно, проданную впоследствии. В общем, после долгих
мытарств он наконец эту дачу установил, узнал, что прежде принадлежала она
действительно инженеру-гидростроителю. В отделе кадров министерства справился о его
паспортных данных, наведался по старому адресу, где жила в Москве семья Зверевых,
узнал, что у инженера было двое детей - сын и дочь.
А потом.., когда он узнал, что дочь стала певицей, достаточно было пойти в Ленинку и
взять книгу о Зверевой - их столько сейчас написано, там и биографии имеются, - чтобы
узнать уже наверняка, кем была и кем стала его мать.
Я думаю, это было очень страшно, когда он узнал. Не ему было страшно, а вообще... Не
приведи бог узнать такое о себе, о своей матери. Я когда думаю об этом, словно в какуюто
яму бездонную заглядываю, - Мещерский хрипло кашлянул. - Это мне, постороннему
человеку, так жутко все это осознавать. Каково же, представляю, было ему! Особенно
если учесть, что он отлично помнил, каким именно эротическим фокусам они
предавались вдвоем.
Вот он в разговоре со мной вспомнил миф об Эдипе, обозвав его "оперой". Думаю,
тогда все для него связалось в единый узел - тот вечный вопрос: "За что мне?" - наконецто
получил ответ. Но какой! Страшный, очень страшный ответ. Как некогда царь из Фив
шел по замкнутому кругу в поисках ответа на тот же самый вопрос, так и Корсаков - шел,
шел и.., пришел. Уперся в глухую стену - в самого себя. Эдип ослепил себя, этот тоже
вроде бы ослеп - только от ненависти. От ненависти к НЕЙ, к МАТЕРИ, сначала
бросившей его, а затем... Я думаю, что воспоминания о том, как именно он спал с этой
женщиной, жгли его постоянно. Корсаков растравлял себя этими жгучими
воспоминаниями и ненавидел мать все сильнее и сильнее - от гадливости, от омерзения к
ней, к себе, к тому, что между ними было.
Но не только мать он возненавидел, но также и судьбу, сотворившую с ним все это.
Судьбу, обратившую всю его жизнь в ад. Другой бы на его месте покончил с собой но
Корсаков... Во-первых, мы убедились, что покончить с собой он просто не способен... А
во-вторых, терзавшая его ненависть диктовала ему нечто иное. Он задумал убить мать,
рассчитаться с ней за те беды, которые, по его убеждению, она ему причинила. Когда он
приехал после долгого отсутствия в числе прочих гостей на ее день рождения, он уже был
готов совершить убийство. И Зверева почувствовала эту угрозу, эту слепую ненависть -
она уже витала в воздухе. Почувствовала и испугалась, не понимая, что же это такое.
Испуг и породил кошмар, страшный сон с зашифрованным в нем воспоминанием о
дурном поступке ее юности, когда она в угоду своей будущей карьере певицы бросила
своего первенца на произвол судьбы. Наталья Алексеевна правильно нам говорила:
возраст диктует воспоминания, с возрастом в людях просыпается совесть. Угрызения
совести.., они были у Зверевой - были, учитывая и ее щедрый подарок родильному дому, и
ее благотворительность. Хотя о сыне своем она вроде и не вспомнила, он для нее все
равно что умер.
Материнский инстинкт - странная вещь. Корсаков говорил: она признавалась ему в
постели, что материнский инстинкт у нее напрочь отсутствует. Каково ему было
вспоминать это признание впоследствии! Но я думаю, что Зверева здесь клеветала на
себя. Ее отношение к Новлянским, которых она фактически вырастила как родных детей,
усыновление ею Петра говорит совершенно о другом... Но это уже дебри психологии,
лезть в них дилетанту - пустая затея. А поэтому...
Итак, повторяю: Корсаков был готов убить мать еще в первую их встречу после разрыва
- в день ее рождения.
Но обстоятельства складывались не в его пользу: возле матери постоянно был Андрей
Шипов. И вот тогда Корсаков решил... Опять же не могу утверждать, что он ревновал к
ней Сопрано. Все это и так слишком чудовищно, противоестественно - их отношения,
этот странный "треугольник"... Но быть может, и ревновал, прекрасно зная, какими
именно ласками Андрюшу награждают за закрытыми дверями супружеской спальни. Вот
тут-то миф об Эдипе, о котором Корсаков постоянно думал, и подсказал ему, как надо
поступить. Корсаков решил: "Раз я волей судьбы НОВЫЙ ЭДИП, так пусть же все у меня
и будет так, как было у него".
Расчет его был прост: смерть Андрея Шипова больно бы ударила по матери, разрушила
бы то, что она так тщетно искала, - счастье в браке. Что это было за извращенное счастье -
не нам судить, но Звереву оно устраивало. И вот Корсаков и задумал лишить мать того,
что было ей так дорого. А почему бы и нет? - думал он. Разве мать не разрушила его
собственное счастье в браке? Разве не виновата она в том, что с ним произошло? В этих
его рассуждениях, ребята, не стоит искать логики. - Мещерский скорбно вздохнул. - В
этом деле не существует привычной логики поступков и причин, их порождающих.
Вадька вон совершенно прав в этом. Нет логики, потому что человек винил в своем горе
тех, кто был одновременно и виноват, и не виноват перед ним. И он сам отлично это
понимал, а поэтому называл все это СУДЬБОЙ.
- А я-то голову ломал: ну почему Шипова убили на дороге? - хмыкнул Кравченко. -
Ведь нелогично это.
Опасно, глупо, а Корсаков просто...
- Корсаков своими действиями реконструировал, воссоздавал миф. Судьба уготовила
ему роль Эдипа - что ж, он покоряется судьбе и фактически начинает выступать в роли ее
слепого орудия. Думаю, несмотря на всю сжигавшую его ненависть, решиться на убийство
- тем более на матереубийство! - было для него непросто. А потому внутренне он всегда
искал для себя оправданий: "Мои поступки не только мщение, но и покорность судьбе".
Так ему было, наверное, легче справляться с самим собой. Однако к мифологическому
убийству на дороге он подошел не сразу. Сначала он намеревался убить их в спальне -
разом и мать, и ее мужа. Для этого он и приехал сюда по ее приглашению, рассчитывая,
что в этом тихом месте расправиться с ними будет проще. Для этого он не раз и вставал
среди ночи, подстерегая момент, когда с жертвами можно будет покончить. Но.., либо
снова духа на двойное убийство не хватало, либо обстоятельства не складывались - его
пугал риск: двойное убийство в доме, полном людей. Потом приехали мы с Вадькой,
среди домочадцев прошел слух: приехали два молодца, а тут Марина Ивановна как раз
чего-то опасается, да и насчет ненаписанного завещания некоторые шепчутся между
собой... К тому же мы при всех рассказали о том, что в окрестностях бродит сбежавший из
психушки маньяк-убийца... Словом, Корсаков все это намотал на ус и несколько изменил
свои планы. И главным руководством к действию стал для него миф, он снова тем самым
подчинялся своей судьбе - это она указывала ему путь, который до него уже прошел один
человек.
Первым пал муж - согласно мифу некий царь, уб
...Закладка в соц.сетях
