Жанр: Электронное издание
Step-t09
...итый на проезжей дороге. Участь
Сопрано была уже решена.
Надо было только подкараулить удобный случай, а то, что судьба его предоставит,
Корсаков не сомневался. Нож свой он...
- Он его с собой привез из Москвы в сумке с вещами, - буркнул Сидоров. - Когда мы на
выходе по его указке нож изъяли, я лично его в целлофан паковал и на экспертизу
отправлял. Финка дай бог, десантная! И кровь на ней потерпевшего, и Димкины
"пальчики" - все есть.
- Итак, он привез нож с собой и в тот день, когда речь зашла о починке лодочного
мотора, решил, что случай пустить его в дело наконец-то представился. События в то утро
развивались примерно так: они втроем - братья Шиповы и Корсаков - договорились
отправиться на озеро.
Однако за завтраком ни Андрей, ни Зверева, ни Егор не появились. Видимо, ночью
между супругами что-то произошло - банальная интимная ссора, у Андрея было
подавленное настроение, он вроде бы даже собрался уезжать.
Однако после завтрака, а точнее, после того, как мы с вами уехали в прокуратуру,
Зверева позвала мужа выяснять отношения. Корсаков, наблюдавший за ними, выжидал.
Заметил, что между супругами пробежала черная кошка, и Егор. У него был свой "мильон
терзаний" - он ревновал брата к Зверевой. Околачивался в саду, тоже ждал, чем
закончится ссора - а вдруг момент представится сказать свое слово? Корсаков и это видел,
и думаю, исподволь подогрел в Шипове-младшем его ревность каким-то своим
замечанием. Егор психанул и с горя отправился в лес с собакой. Так Корсаков лишился
нежелательного попутчика: теперь если бы они пошли к озеру - то только вдвоем с
Сопрано. После общения с женой, хотя примирение и было достигнуто, дурное
настроение у Андрея Шипова не прошло. Может быть, ему тоже уже приелись все ее
выкрутасы, а может, прежние синяки на спине болели, а она ему хотела новых наставить -
словом, он был не в духе. А тут и Петька Новлянский подвернулся. На этот раз, хотя они и
терпеть друг друга не могли, им удалось найти общий язык по поводу этой "семейной
проблемы". Сопрано, видимо, признался Новлянскому, что, по его мнению, склонности
Марины Ивановны перешли уже всякие границы, что это не невинные эротические
причуды, а форменная патология. Что не мешало бы показать ее психиатру, но сделать это
надо весьма осторожно, чтобы она не заподозрила подвоха со стороны семьи. Корсаков
находился в это время в саду - вроде бы загорал - и наверняка слышал, о чем у них шла
речь. Думаю, после того, как Пит ушел, он предложил Сопрано свой собственный,
мужской разговор: дескать, знаю, о чем ты печалишься, сам через это прошел, нельзя ей
во всем потакать, это признаки болезни, психоза, она настоящая садистка - все в таком
роде или что-то похожее. Естественно, такого разговора нельзя было вести в доме или в
саду, где их могли подслушать и донести Марине Ивановне: оба при этом имели в виду
Майю Тихоновну, которая была склонна к таким грехам. Поэтому во избежание огласки
Корсаков и предложил Шилову "прогуляться". Только повел он его не к озеру, а на шоссе
к стройке. Задуманное им убийство прямо на проезжей дороге было, конечно, делом
очень рискованным - их легко могли заметить. Но Корсаков уже не мог ничего поделать:
судьба вела его, а он ей слепо подчинялся. Он действительно показал что-то Шипову -
птицу, самолет в небе - и когда тот остановился, задрал голову, чтобы посмотреть,
молниеносно ударил его ножом в горло. Ему повезло: ни одной капельки крови на него
при этом не брызнуло, судьба словно хранила его. Он оттащил тело в кусты, однако перед
этим не забыл нацепить на ветку захваченный из дома шарфик Зверевой. Странный это
поступок.., опять-таки нелогичный. Вадька уже пытался его однажды объяснить, и думаю,
его догадки близки к истине.
За кустами находился артезианский колодец. Корсаков прекрасно знал, что тот
давным-давно заколочен и сбросить туда труп не удастся. И вот тут он на мгновение
задумался: как поступить дальше? Рассуждал он примерно так:
Шипова непременно хватятся, начнут искать, рано или поздно обнаружат тело - тем
более что он сам оставил метку - знак, где искать и с кем именно связать это убийство.
Семью Зверевой он знал лучше нас с вами. Естественно, для него не было секретом, что в
этой семье, где Сопрано пришелся не ко двору, все сразу же начнут подозревать друг
друга в его убийстве по самым различным мотивам. А это очень даже входило в его
планы.
Можно было, конечно, просто оставить труп возле колодца, но Корсаков решил сделать
по-другому. Шура, а что, кстати, сам он говорит по этому поводу? Как объясняет тот факт,
что пытался втащить тело на колодец? Он сознательно хотел представить дело так, что в
убийстве Шилова замешан парс Файруз?
- Ну, прямо-то он этого не утверждает, - Сидоров пожал плечами. - Он вообще ничего
прямо не утверждает.
А все "возможно", "мне казалось"... Скорей всего в нем боролись два противоположных
намерения: с одной стороны, ему надо было, чтобы милиция увидела в убийстве Шипова
именно почерк ненормального (это для заметания следов и выигрыша времени), а с
другой - он очень хотел, чтобы семья непременно связала это убийство с именем Марины
Ивановны. И в этом случае Файруз очень даже подходил на роль убийцы - потому что в
семье все прекрасно знали, насколько иранец предан Зверевой.
- Словом, достаточно Корсакову было припомнить, как Агахан рассказывал об обрядах
зартошти - а про это в семье знали все, - как он решился на инсценировку с колодцем, -
подхватил Мещерский. - Однако затея удалась ему только наполовину. Корсаков боялся
испачкаться в крови, а потому бросил труп. А тот впоследствии сполз вниз.
Наблюдательный Пит заметил расположение потеков крови на стенках колодца,
сопоставил с рассказами Файруза, однако до поры до времени и словом никому не
обмолвился о своих выводах. И лишь впоследствии, когда ситуация для семьи стала
складываться угрожающе, поделился своими подозрениями с Мариной Ивановной. Но
возвращаюсь к Корсакову. После убийства Шипова ночью он планировал разделаться и с
матерью. Именно с этим намерением он вошел к ней в комнату. Но войдя, набросился на
свою жертву не сразу - видимо, снова колебался.
Зверева проснулась, закричала. Он выскочил из спальни, смешался с теми, кто
прибежал на ее крик. На следующую ночь он хотел повторить попытку, но появилось
непредвиденное препятствие. Во-первых, влюбленный Егор Шипов решил охранять
Марину Ивановну и днем и ночью. А во-вторых, Майя Тихоновна, весьма легкомысленно
на словах отнесшаяся к ночному испугу Зверевой, очень внимательно отнеслась к этому
происшествию на деле. Думаю, они не раз обсуждали на кухне с Александрой
Порфирьевной то, что в доме кто-то бродит по ночам. И Майя Тихоновна решила
воспользоваться своей бессонницей, подежурить и попытаться выяснить, кто же это был.
К сожалению, как это ни прискорбно, хотя Зверева и наняла нас с Вадькой на роль
этаких домашних детективов, Корсаков как раз нас в расчет и не принимал. Увы, мы
помехой его планам, по его убеждению, не являлись.
Итак, дело осложнилось, и он решил опять-таки ждать удобного случая: рано или
поздно такой бы представился, и тогда бы Марина Ивановна умерла смертью мифической
царицы, матери Эдипа. Такое промедление в какой-то мере устраивало Корсакова. В доме
матери воцарился хаос - страх, всеобщее недоверие. Привычный мир рушился прямо на
глазах. Зверева страдала от этого, и все мы видели, как она страдала. Видел и Корсаков, и
это наполняло его душу мстительным торжеством: мать платила по своим счетам той же
монетой, что и он.
Настоящим шоком в момент этих мстительных торжеств стала для Корсакова памятная
"жесткая беседа" в милиции, когда вы, Шура, напрямую обвинили его в убийстве. Тогда
он был на волосок от разоблачения. Его охватил панический страх: "Все пропало, я
попался, так и не успев отомстить". Однако ум подсказал: надо бороться против этого
пока что голословного обвинения. И он боролся изо всех сил. Когда же уразумел, чем
именно вызваны подозрения - только лишь его прежней связью со Зверевой, а не тем,
главным мотивом, который почти до самого конца так и оставался для следствия
НЕУСТАНОВЛЕННЫМ и ключ к которому фактически он сам вложил нам в руки (иначе,
думаю, вряд ли мы вообще догадались), - Корсаков решил, что не все для него еще
потеряно. Надо только взять себя в руки.
Ту сцену с истерикой в машине он разыграл классически - этакий великолепный
эмоциональный взрыв с битьем стекол, с кровью, с порезом - мелодраматично,
театрально: "Они говорят, что я убил Андрея!" - кажется, я слышу его голос. В тот миг он
заставил всех, а в первую очередь Марину Ивановну (мать!), пожалеть себя. Напомнил
всем о том, что он пережил, потеряв семью, и что теперь его, пережившего такое (!),
необоснованно подозревают еще и в убийстве. Мол, все несчастья на мою бедную голову.
И Зверева ему поверила. Сразу же. И пожалела.
Тогда это чувство шло у нее от чистого сердца. Остальные же домочадцы... Поверили
ли они ему - не знаю. Они подозревали друг друга, и вряд ли "несчастный" Корсаков стал
бы исключением. Алиса ведь тебе, Вадим, на него прямо намекала.
- Ну да! Что он, мол, совершенно другой, когда его никто не видит, или когда ему это
кажется, - подтвердил Кравченко.
- А потом в доме наступила передышка: погиб Пустовалов, и все постарались сделать
вид, что именно психбольной, по их убеждению, и был убийцей Андрея. Все хоть и
притворно, но вздохнули с облегчением. Все, кроме Корсакова, который получил новый
удар.
За завтраком, когда речь зашла о красковских дачах, он неожиданно понял, что Майя
Тихоновна видела его у дома старой директрисы детдома. Другого этот факт особенно и
не взволновал бы - ведь всегда можно выдумать какое-то приемлемое объяснение. Но
Корсаков... Во-первых, учтите, он знал, что его обвиняют (пусть пока и бездоказательно) в
совершении убийства, а значит, он на подозрении у милиции. А во-вторых, думаю, ему
была просто непереносима мысль, что весь этот ужас, весь этот обрушившийся на него
эдиповский миф, может хоть как-то выплыть наружу и стать достоянием посторонних. Вы
вот вспомните любопытную деталь: собираясь к Зверевой, уже имея твердое намерение
покончить с ней, Корсаков.., красит волосы, становится блондином. Нелепый, но весьма
характерный для него поступок. Ведь теперь, узнав, что ОН ЕЕ СЫН, он постоянно
терзается мыслью, что кто-то еще может об этом догадаться. Никто, конечно, никогда бы
не догадался, но... Корсакова все равно мучает страх. Отсюда и его, стремление изменить
свою внешность, стать совершенно непохожим на НЕЕ, на мать.
- Я как-то говорил, что Димка мне кого-то напоминает, - хмыкнул Кравченко. -
Позавчера на очной ставке в прокуратуре все смотрел я на него: нет, от матери в нем
ничего нет. Совершенно. Может быть, только глаза немного, их цвет... Так, тень тени... А
ты, Серега, все еще портрет в мужском костюме разглядывал. Неужели уловил какое-то
сходство?
- Нет, - Мещерский покачал головой, - только не с Корсаковым. Порой мне казалось,
что это Пит на нее похож. А Димка.., в нем действительно чисто внешне ничего
материнского нет. Наверное, он в отца пошел. Есть такая примета: если парень на мать
похож, значит, будет счастливым. А кто из нас рискнет назвать Корсакова таким?
Они помолчали, выпили еще по сто грамм, потом еще, закусили. Кравченко все это
напоминало поминки. Только вот кого они поминали?
- Однако, несмотря на все свое нервное потрясение и испуг, что его могут изобличить,
аккомпаниаторшу Корсаков убил весьма хладнокровно, - продолжил Мещерский. - Все
случилось примерно так, как мы и предполагали. После завтрака, едва все перешли в
музыкальный зал, он дождался, когда Майя Тихоновна кончит играть, и последовал за ней
в гостиную. Однако аккомпаниаторша по дороге задержалась: прямо по курсу у нее был
туалет, да к тому же гостиная не была свободной - там Файруз возился с камином. Тогда
Корсаков поднялся к себе наверх.
Он слышал, как Вадька разговаривал с Алисой, выходившей из комнаты Зверева, и вот
тут... Но к этому я позже вернусь, погодите. - Мещерский откашлялся. - А пока...
Итак, Корсаков спустился, заскочил по дороге в кабинет, взял со стола несколько
листов бумаги, затем заглянул в гостиную - Майя Тихоновна была уже там, смотрела
телевизор, сидела к нему спиной. Слышать его она не слышала, ну и все дальнейшее, что
там произошло, - вы знаете.
- Но бритва! Кто же сунул ту чертову бритву между клавишей, о которую порезался
потом Корсаков? - воскликнул Сидоров.
- Кто? Да сам же Димка и сунул, - хмыкнул Кравченко. - Вы разве до этого эпизода с
ним на допросе не дошли?
- Нет, вернее, я не спросил, не думал, что это он...
- Да, именно Корсаков, и никто другой, положил лезвие в щель между клавишей, -
подтвердил Мещерский. - Взял он его наверху из ванной Зверева, после того как мы
спустились вниз. А вот для чего взял и сунул в рояль...
Я думаю, вот для чего. Во-первых, в той дикой спешке, в которой он приканчивал
аккомпаниаторшу, когда речь шла о считанных секундах, он не мог гарантировать того,
что на его одежду после убийства не попала бы кровь жертвы. А в этом случае порез стал
бы хоть призрачным, но все же объяснением происхождения пятен. Ему повезло - убил он
чисто, словно опытный мясник, и следов крови на нем экспертиза не выявила. Я думаю,
он тщательно осмотрел себя в зеркало в холле, перед тем как переступить порог
музыкального зала. Но оставалась еще одна вещь: убить человека и через пять минут
после этого оказаться в комнате, полной народу, и при этом всеми силами делать вид, что
ничего с тобой не произошло, все идет как обычно, - задача сложнейшая. Корсаков,
видимо, просто не надеялся на свои нервы - а вдруг сдадут? Ведь, собственно, смерти
аккомпаниаторши он не желал, все произошло спонтанно, вынужденно, и он не был готов
к такому поступку. Это убийство совершенно не вписывалось в схему взлелеянной им
мстительной ненависти, а поэтому... Поэтому ему был просто необходим какой-то
запасной ход для отвода глаз, если нервы его подведут. В таком случае боль стала бы
лучшим лекарством. Кроме того, бритва оказалась и великолепным отвлекающим
маневром. Вспомните, ведь из всех событий того дня особенно ярко запечатлелся в
памяти именно эпизод с бритвой - опять же мелодраматический, нелепый, кровавый,
точно пародировавший прежнее поведение Корсакова. И никто уже не мог
сосредоточиться на чем-то ином, вспомнить - кто входил, кто выходил из музыкального
зала... Трюк с бритвой затмил все. К роялю тогда Корсаков сел бы в любом случае - стал
бы играть и разыграл фарс с бритвой и порезом. Но ему опять-таки повезло: Новлянский
попросил его об этом.
Это снова произошло как бы по подсказке судьбы. И наши подозрения направились по
ложному следу. Мы считали, что бритва была положена между клавишами до того, как
Корсаков сел к роялю, и предназначалась Марине Ивановне. А Корсаков проделал это,
непосредственно когда сел играть. Он же пианист, у него пальцы как у фокусника -
тренированные, гибкие. Ему ничего не стоило спрятать между пальцев лезвие и опустить
его в щель между клавишами. - Мещерский помолчал. - Все эти разрозненные детали,
ребята, - крашеные волосы, бритва, его истеричность, фатализм, пристрастие к
мелодраматическим выходкам и при этом поразительная жестокость и хладнокровие,
страстное упорство в достижении цели, наконец, эта его слепая ненависть, - все это
составляющие элементы этой противоречивой и трагической натуры. Образно говоря,
Корсаков постоянно ранил себя о разбитые им же самим стекла. Но вообще-то, что для
него была физическая боль в сравнении с той болью, что изводила его душу?
- Не впадай в патетический тон, - вздохнул Кравченко. - Я ж просил тебя, Серега.
- Я не впадаю. Я просто хочу его понять - и понимаю.., вроде бы. Я не знаю, что делал
бы на его месте сам, если бы все ЭТО, весь этот ужас с инцестом, выпало бы на мою
долю.
Сидоров на это замечание только брезгливо передернул плечами.
- Дальше давай, - подстегнул он. - Заканчивай историю, но сначала...
Они снова выпили по сто, потом еще по сто.
- А до конца уже недолго. - Мещерскому стало жарко. Он скинул куртку, оставшись в
одном свитере. - Второе убийство разрушило этот дом, эту семью почти до основания.
Корсаков видел это: мир его матери тоже обратился в ничто, как и его собственный. И он
понял, что почти уже добился того, чего так жаждал. И вот тут он снова задумался, начал
колебаться. Ненависть диктовала одно: убей, отомсти. Но ведь прежде их - убийцу и
жертву, многое связывало: близость и... Нам трудно это понять, что тогда происходило в
его душе, что он чувствовал. Мать... женщина, с которой он спал.., которую любил..,
которая и его тоже любила, пусть по-своему - жестоко, пусть не как сына, а... В общем, я
никогда не думал, что нашему сверстнику придется пройти через такое.
- Эдип, - Кравченко выдал это без малейшей иронии, - Эдип-одиночка...
- Я думаю, что Корсаков не убил бы мать, несмотря на всю свою к ней ненависть, если
бы только она не взяла себе новую игрушку - Егора Шипова, который так, по-моему, и не
научился различать итальянских фашистов и римских легионеров, - продолжил
Мещерский. - Когда он вошел к ней, к своей матери, ночью, он действовал уже не как
оскорбленный сын-мститель, а как ревнивый любовник. Думаю, в этот момент он мало
думал и о своей погибшей жене, и о ребенке, нет, в тот миг он убивал женщину, снова ему
изменившую с другим. И с кем! Помните, он сказал, что, когда услышал ее оклик "Егор!",
все объяснения (а он ведь собирался открыть матери правду) показались ему
бессмысленными. В который уж раз мать предала его. И он убил ее. Это страшный, но,
наверное, самый логичный из всех его поступков.
- А скажи мне вот что, Серега, - Сидоров швырнул пустую бутылку в кусты. - Потвоему
выходит, что несуществующий Эдип этого вашего композитора, ну Рихарда
Штрауса, стал ключом к разгадке мотива убийства. И Корсаков сам дал тебе в руки этот
ключ почти с самого начала.
- Да, сам.
- А зачем? - спросил опер. - Опять только из-за своего неприятия логики?
- Психолог бы объяснил так: подсознательно Корсаков хотел, чтобы мы его
остановили, уберегли от матереубийства. - Мещерский грустно усмехнулся. - Я не
психолог, Шура. Все мне кажется здесь проще и вместе с тем сложнее. Корсакову
хотелось об этом говорить, понимаешь? Поделиться хоть с кем-нибудь, пусть
иносказательно, намеком, но поделиться тем грузом, что давил на него.
Ведь он был как в пустыне среди нас, и не только среди нас - среди всех. Сейчас вот
телефоны доверия везде заводят. Я все думал прежде: что за идиоты по ним звонят? И что
за идиоты участвуют в этих разных теле-ток-шоу, рассказывая о себе интимные вещи? Но,
видно, существует та ступень одиночества, опустившись на которую просто необходимо
бывает поделиться своим грузом с людьми - пусть даже при этом и наврать им с три
короба. Но ведь в каждой выдумке нашей, в каждом мифе есть доля правды.
Кравченко глянул на часы, на садившееся в озеро красное солнце. Они поняли его
жест: пора. Все вроде, что должно, уже сказано.
Однако это им только казалось. Тема была просто неисчерпаемой.
- Чертово дело, - уже в который раз заметил Сидоров, когда они на полной скорости
гнали по улицам вечернего городка к пристани. - Из головы оно у меня не идет.
Я даже рад, что его у нас забирают. Сволочь он, конечно, ублюдок, три убийства,
женщину такую угробил, парня молодого ни за что, тетку эту... А нет у меня к нему
злости, ребята! Настоящей злости - нет. - Он стукнул ладонью по рулю. - Кошки на душе
скребут. Собака такая! - он сплюнул в окно. - Вот дело-то судьба послала, а? Судьба -
стерва...
Мещерский помалкивал: он не хотел повторяться. Но кошки скребли и на его
впечатлительной и не совсем трезвой душе.
- А что он тебе сам сказал, Шура? - спросил Кравченко. - Не по делу, не для протокола,
а так, вообще. Было что-нибудь, что тебе особо запомнилось?
- Ничегошеньки он мне не сказал, кроме: "Оглянись вокруг. Неужели не видишь, что
мы все гнием?" И повторил раза два, - опер снова сплюнул. - Моралист чертов...
А Звереву завтра хоронят. Я по ящику слыхал, в "Новостях" передавали: на
Новодевичьем. Знаменитости съедутся мировые. Мир-то жалеет ее, ценит, вон каждый
день по всем программам трубят. Дескать, какая она была хорошая, великая. Но если об
этом нашем паскудстве все же слухи просочатся, думаю, туго Марине Ивановне и на том
свете придется... И семье ее тоже. Эти, детки-то ее, родственнички - братец, секретарь, -
тоже, между прочим, сегодня улимонивают отсюда. Зверев сказал - до Петрозаводска на
машине, а там на частном самолете. Вот как у них, у таких, быстро все организовывается...
Мещерский и Кравченко молчали.
Речная "Ракета" прибыла на удивление точно по расписанию. Сидоров не стал ждать,
когда они отчалят, - махнул рукой на прощание и вразвалочку зашагал к машине.
- Наталье Алексеевне привет передай! - спохватился Кравченко. - На свадьбу не забудь
пригласить!
Пока "водовозка" (как обозвал "Ракету" Кравченко) не набрала нужной скорости, они
стояли на ступеньках у спуска в пассажирский салон. На озеро опускались сумерки,
береговые огни уплывали назад, превращаясь из ярких слепящих фонарей в едва
мерцающие точки - кошачьи зрачки во тьме. Мотор гудел, внизу у бортов перекатывалисьхлюпали
маленькие холодные волны.
- На вот, держи, - внезапно Кравченко передал приятелю толстый конверт.
- Что это?
- Деньги. ЕЕ. За это вот за все. - Кравченко закурил. - Твоя половина тут. Не даром же
мы столько времени здесь ухлопали.
Мещерский послушно спрятал деньги. "Ракета" набирала ход, становилось холодно.
- Пойдем вниз? - предложил он. - Там буфет, пиво есть. Хотя мы ведь водку пили...
Как-то странно, Вадим, пили-пили, а я вроде ничего... Какой-то я уж слишком трезвый... -
Мещерский пошатнулся и ухватился за поручни.
- Это тебе кажется. Ладно, сейчас докурю, и пойдем.
Кравченко глотал горький дым. В голове его шумело.
Вот и все закончилось. С тем, что произошло в доме над озером, его уже разделяла
полоса черной стылой воды.
И она все ширилась, ширилась... "Чертово дело. Как это ОН сказал? "Все мы гнием"?
Все? Значит, не один он такой вот выродок, а, выходит, ВСЕ? И я, В. А. Кравченко, тоже?"
Кравченко с омерзением плюнул за борт. Да как он смеет этот.., этот... Внезапно он
увидел перед собой бледное лицо Корсакова, его кукольные, сожженные краской волосы,
медлительную походку, грузную фигуру, серые глаза... Тень тени... Совершенно непохож
на мать... Или все же похож? У неистовой матери.., неистовый сын.
И тут он увидел и другие лица - персонажи всей этой странной оперы, то ли
комической с элементами трагического фарса, то ли просто глупой и пошлой:
отплясывающая под грохот магнитофона Алиса, ее белобрысый пробор, полный перхоти,
татуированный мальчишка с пустыми глазами, со спиной, созданной для тумаков,
мечтающий стать новым дуче, холеный красавец в черном френче, так талантливо
говорящий за Марлона Брандо и Ричарда Гира и подставляющий свою грудь вместо
пепельницы под чужую папиросу. Безногий инвалид, этот убогий "чеченский герой",
нашедший свою смерть от руки другого "убогого" - обезглавленный обрубок на залитом
кровью асфальте. И его убийца - Пустовалов в последнем своем смертельном сальтомортале
- плащ-палатка парашютом, козлиный вопль ужаса и глухой стук костей о
мостовую. И вот еще - фотографии на стене, лицо Марины Ивановны, залитое слезами,
лучики морщин у ее глаз, руки в перстнях, ее голос, итальянская ария, шелест пленки...
И другой голос - звучный, чистый, абсолютно бесполый, ангельский, и Сопрано в
своем золоченом уборе папского кастрата - то ли механический соловей из сказки
Андерсена, то ли вавилонская блудница... И еще бесконечный калейдоскоп лиц этой
трагикомической и нелепой истории - злой и пламенный Пит у колодца смерти,
печальный иранец.., его агат в золотой оправе на безымянном пальце, блики пламени на
его лице... Майя Тихоновна в шуршащем халате, конфликтующая с дикторами
телепередач, быстрый как ртуть опер Сидоров - его бархатная мушка на щеке, его пудовые
кулаки, его колючий взгляд и улыбка, которая так нравится женщинам... Та докторша в
гипсе среди смятых простыней, розы на одеяле. Опухший от пьянства церковный регент -
огромный, как глыба заросший до самых глаз, потный, отравляющий воздух дыханием,
полным перегара и лука... "Мы все гнием... Господи, и значит, я тоже? Вместе со всеми? С
этим домом над озером, где все пошло прахом, этим сонным городишкам с его финской
бензоколонкой и корабельными соснами вдоль шоссе? Со всем этим миром, где матери
сначала бросают своих детей, а потом обретают их и спят с ними.
И наказывают их жестоко и больно, уже взрослых и зрелых, быть может, только за то,
что в детстве даже пальцем до них не дотрагивались? И где, чтобы покориться судьбе,
надо убить, и для того чтобы не покориться - тоже надо убить. И где Судьба все равно
побеждает, и где не существует нормальной привычной логики - не поймешь, что
причина, а что следствие, и как они связаны, и связаны ли вообще? И отчего столько
ненависти в людях, и почему такой хаос - везде, во всем..."
Кравченко медленно расстегнул куртку. Вытащил "деррингер", который так ему и не
понадобился. В этой шикарной мужской игрушке было теперь что-то смешное и
неуместное. Кравченко держал оружие, взвешивал его на ладони, наслаждаясь его
тяжестью, холодом металла.
- Быть может, все-таки найдется умный судья произнес он загадочную фразу, которую
Мещерский из-за шума мотора все равно не услышал. - Всех рассудительно поставит на
свои места. Только и надежды осталось.
Он медленно опустил руку - и... "деррингер" проскользнул в воду.
- Ты что, ошалел? - Мещерский схватил его плечо. - Пьян, что ли, до такой степени, что
не соображаешь что делаешь? Вещь каких денег стоит! Черт! Ну все, все теперь.., пропала
твоя пушка, канула... Зачем ты ее достал?! Руки ведь уже не держат!
- Нет, говоришь, логики ни в чем? Хаос грядет
Закладка в соц.сетях
