Жанр: Электронное издание
Step-t09
...Рожна в общем. А
это модно. Вон открой любую газетку: объявления так и пестрят: строгая госпожа,
покорный раб, сладостно накажет... Писали б прямо: "выпорет", "отдубасит", "отлупит".
Строгая госпожа - красота да и только!
Плетки, палки, наручники, намордники, шипы и колючки... Насчет существования
такой формы амуров.., не нами они, братцы, придуманы. Не нами открыты, Шурик. Про
Захер-Мазоха слыхал - нет? Он еще книжицу написал "Венера в мехах" - как раз насчет
этих садомазохистских кувырканий. Так вот, по рассказам современников, он каждую
неделю исправно посещал бордель, заставлял девок заворачивать себя в медвежью шкуру,
лупить палкой и травить собаками. И ловил от всего этого огромадный кайф. Но при этом
до конца жизни оставался тонким ценителем творчества Тургенева, обожал музыку
Шопена и боготворил всех своих жен, с которыми заключал весьма любопытные
договоры.
Мещерский покосился на приятеля.
- А я и не знал, Вадя, что ты настолько сведущ в этих вопросах.
- Да это мы все в далекой испорченной юности проходили, - хмыкнул Кравченко. -
Прошло время, и переросли, что ли, всю эту чушь. Переболели как корью. Стало все это
только смешно и.., и ничего - просто смешно. В общем, как в этом анекдоте - лучше и не
скажешь. Ну? - Он повернулся к мрачному Мещерскому. - Что ты, Серега, все
переживаешь? Брось! Не стоит это все, чтобы ты еще нервы себе портил.
- Она стоит, - Мещерский отвернулся. - Она всего стоит, Вадька, а ты.., ты ничего не
понимаешь. Это - конец. Конец всему.
Кравченко махнул рукой. Когда вот так нудно и трепетно прощаются с последними
романтическими иллюзиями, можно поступить двояко: либо с благоговением снять
шляпу, либо сочинить новый анекдот.
- Настоящий сумасшедший дом. - Сидоров взъерошил волосы на затылке. - Начали с
огнепоклонника, кончили половой перверсией, как Наташка скажет.
- Ты тут всего два часа и уже за голову хватаешься, а мы в этом бульоне неделю
булькаем. - Кравченко смотрел, как по садовой дорожке боком скакали наперегонки две
вороны. - Тут забудешь, зачем пойдешь, а найдешь то, что и не думал искать. И все это в
считанные часы. А неделя тут годом кажется.
- Вот что, пожалуй.., сейчас потолкуем с парнем и.., и я поеду в отдел. Надо
обмозговать все детально. Да и бумажки твои отправить. - Сидоров явно не знал, что
теперь предпринять. За кого хвататься в первую очередь: за зороастрийца Файруза, за
избитого любовника, обвиненного семьей в убийстве? Прежнего ли любовника
Корсакова, который "знал, да скрывал", наследника капитала, чересчур уж проницательно
отгадавшего механизм совершения преступления, девицу Алису...
- Я б, конечно, сейчас с НЕЕ, с хозяйки, начал все выяснения, - мечтательно протянул
опер. - Но с такой цацей это... И-эх! Ордерок бы подмахнуть у прокурора не глядя: мол,
задерживаем вас, гражданочка дорогая, по указу до выяснения... Но это все равно как на
министра замахнуться.
- Рискни, - усмехнулся Кравченко. - И приготовься сразу же положить на стол
удостоверение. Может, Пит потом, когда станет большим боссом, по старой памяти тебя в
вышибалы и возьмет. А потом, мечтать, конечно, не вредно, но и мечтать, Шурик, надо с
пользой. На каком основании, интересно, ты мечтаешь ее задержать? Ведь чем-то
мотивировать надо: цели, причины. А тут пока...
Нет, на Звереву ничего конкретного все равно нет.
Сидоров только плечами передернул. Фраза "мотивировать задержание" была ему явно
малознакома.
Когда они вошли в его комнату. Шипов сидел все в той же расслабленной позе.
Смотрел в пол. Со стены на него пялился дуче. Кравченко даже показалось, что берет у
итальянского "вождя" еще круче съехал на ухо, а петушиное перо заломилось так лихо, что
уж дальше некуда.
- Ну, надумал что? - спросил его Сидоров. - Они ведь тебя в убийствах обвиняют, Егор.
Учти это.
- Я не убивал.
- Однако свидетелей против тебя наберется много.
- Но вы же сказали тогда, что верите мне, - Шипов вскинул голову.
Вместо ответа опер кивнул на плакат.
- Это что у тебя?
- Вас это не касается. Это мое дело.
- Ах твое, ну-ну. - Сидоров, щурясь, смотрел на Муссолини:
- Народу этот парень побил - тьма. А потом его и самого за ноги вместе с любовницей
вздернули... Это ты из своей Италии, что ли, привез?
- Что?
- Ну эту свою дурь?
- За этой дурью - будущее!
- Упаси бог. У тебя, Егор, кто-нибудь из семьи воевал? Погиб кто-нибудь на фронте?
- Дед. Только не надо мне говорить, что я предаю его память. - Шипов скривил губы. -
Это я уже слыхал.
- Да ничего ты не слыхал. Но воспитывать тебя, вижу, поздно. Труд напрасный.
Воспитание - это убеждение, словоблудие. - Опер усмехнулся. - А тебя не уговаривать,
тебя просто сечь надо по мягкому месту. И кое-кто это здесь понял даже раньше нас.
При этих словах глаза Шилова неожиданно наполнились слезами, он, видимо, и сам
этого не ожидал. Но воспоминание о пережитом унижении и последующем публичном
позоре, видно, было настолько сильным, что сдержаться он уже не мог.
- Чем она тебя, палкой, что ли? - опер хотел дотронуться до его плеча, но парень
отшатнулся. - А что ж ты дался-то?
- Она сказала: или так - или никак. А я.., я ее люблю. - Шипов вдруг всхлипнул.
- Где она свои орудия сладострастья держит-то? Под кроватью никак? - хмыкнул
Кравченко.
- В шкафу среди своих тряпок. Там еще плеть есть, хлыст. А это что-то вроде
дирижерской палочки, только металлической, прут, в общем. - Шипов вытер глаза
ладонью. - Она больная, наверное.
- А брат тебе никогда ничего об этих ее причудах не говорил?
Парень помотал головой.
- Андрюха вообще никогда о ней не говорил. Он знал, как мне это.., не все равно было.
Я вам чем хотите клянусь - я его не убивал!
- А эту толстую гражданку? - спросил Сидоров.
- Тоже!
- Если ты лжешь, Егор, ты об этом скоро пожалеешь, - сурово посулил опер, -
мучительно пожалеешь.
Не родился еще на свет тот человек, который бы не поплатился за то, что обманул мое
доверие.
Глава 32
СУДЬБА И ЧУВСТВА
Сидоров покинул их около одиннадцати. А в двенадцать к дому подъехала "Скорая" - у
Марины Ивановны начался припадок. Впрочем, дело было вовсе не в плохом
самочувствии вдовы. (Врач после осмотра сказал Новлянскому и Звереву: "Я не нахожу
ничего серьезного. Сердце у нее работает как часы, электрокардиограмма в норме,
давление, правда, несколько повышенное, но это скорей всего результат перемены
погоды. Ей вообще не стоит быть такой мнительной".) Итак, все дело было не в здоровье,
а в принципе. Глава семьи и хозяйка дома желала показать домашним, как глубоко и
сильно она ими оскорблена. А посему хотела выглядеть в глазах всего света, да и в своих
собственных в первую очередь больной и несчастной.
Когда же уехали и врачи, дом над озером снова погрузился в прежнюю тишину.
Изредка ее нарушал какой-то звук - чьи-то шаги, вздох, - кто-то переходил в другую
комнату, открывал дверь на террасу, поднимался наверх по лестнице - но голосов не было
слышно.
В половине третьего Александра Порфирьевна молча нагрузила едой столик-тележку и
повезла его в спальню Зверевой. Но та от обеда отказалась, просила только принести ей
чаю и снотворное. Остальные обедали в гробовой тишине - кусок ни у кого в горло не лез.
Место Шипова-младшего оставалось пустым: Егор так и не покинул своей комнаты.
Без четверти четыре позвонил помощник прокурора.
Он разговаривал со Зверевым: всех (и даже Марину Ивановну!) на следующее утро
вызывали к десяти часам в городскую прокуратуру.
"Вот оно каково, оказывается, находиться в одном доме с убийцей, - печально
размышлял Мещерский. - Это даже и не жутко, а.., нет, все равно, конечно, жутко, но
очень уж утомительно. Прямо всю душу выматывает.
Люди пытаются оставаться людьми и вести себя по-человечески, а не по-дикарски. А
это у них уже почти не получается. Отсюда и это ледяное безмолвие: они не знают, как
себя теперь вести, им не о чем стало разговаривать, кроме как о том, кто из них убил. А об
этом они говорить не хотят. Это тоже, наверное, своеобразная защитная реакция: они
слишком напуганы, а кто-то из них..."
- Зачем же нас в прокуратуру вызывают? Как вы считаете, Сергей, у них что-нибудь
уже есть? Какие-нибудь новости?
Мещерский поднял голову. Напротив него на диван у окна (дело происходило в
музыкальном зале) уселся Корсаков. Выглядел он из рук вон плохо: утренняя безобразная
сцена, видимо, окончательно его доконала.
- Нас снова будут допрашивать. Затем сопоставят наши показания. Затем сделают
выводы,
Дима. А уж какие это будут выводы...
- Все происходит как-то через задницу! - Корсаков скривил губы. - И до каких же пор
они будут нас тут держать?
- До тех пор, пока им не вообразится, что они знают, кто убил. - Мещерский скользнул
взглядом по фигуре джазмена. - Впрочем.., можно уехать отсюда прямо сейчас. Но будут
неприятности. Это уж точно. Знаете, это как на охоте: гонят того, кто удирает.
- Но вас-то это, кажется, не касается.
- Второе убийство коснулось всех.
- Черт знает что такое, - Корсаков смотрел на пластырь на своей ладони. - Я уже все
варианты перебрал того, что у нас тут может твориться, - и ни один не подходит. И они
еще не верили в судьбу!
- Кто не верил?
- Майя Тихоновна, Лиска, Григорий Иваныч. Знаете, Сережа, мне все кажется, что это
словно огромный катокасфальтоукладчик на нас движется. Размазывает нас как кашу по
асфальту. Судьба. Рок. Но это же так ужасно! А где же бог тогда? Почему он все
позволяет? Ну ладно, с богом - сложно. Но где же человек, а? Где человек во всем этом
хаосе? Где его воля?
- Убийство, мне кажется, как раз самый волевой из всех волевых актов, - ответил
Мещерский. - Тот, кто убивает, прекрасно осознает и то, что он делает, и зачем, если он
не психически больной. И может быть, иногда действует вполне осознанно наперекор
судьбе.
- Как это?
- А так. Судьбой Андрею Шипову, быть может, была уготована долгая счастливая
жизнь, слава, успех, а что он получил благодаря чьей-то злой воле, чьему-то холодному
расчету? Вы, Дима, наверное, возразите: но в то же самое время судьба убийцы - нести
людям смерть. Это у него на роду написано. И он своей судьбой и распорядился. А все
вместе составляет, быть может, какую-нибудь общую мировую судьбу, вселенский Фатум,
сотканный из таких вот противоречий, но вместе с тем и единый. - Мещерский
усмехнулся. - Может быть. Я не спорю. Но мне как-то все это надоело. Устал я - вот что,
наверное. Единственное желание, которое у меня еще осталось, - это самое пошлейшее
любопытство. Я хочу знать - и все. Точка. А уж что это - зло или там добро, судьба или
рок, - мне как-то глубоко на все это чихать стало.
- Вы хотите знать, кто их убил? - Корсаков смотрел на него тоже устало, ему, видимо,
тоже не хотелось пускаться в обсуждение этих смутных тем. - Кажется, сегодня нам всем
уже дали понять, кто. - Он помолчал. - Если они все тут на него навалятся, я Егору не
позавидую.
- А вы? Вы, значит, в этом участия не примете?
- Лично я сваливать бездоказательно вину ни на кого не собираюсь. Я все-таки не
совсем еще тут скурвился. У вас сигаретки нет? Жаль. - Он тяжко вздохнул, поднялся. -
Пойти у тети Шуры стрельнуть, что ли? Да, плохо стало в доме - в этом одном Князь
Таврический наш, как никто, прав. Так и тянет бежать отсюда.
- А раньше здесь было хорошо? - голос Мещерского, вопреки его желанию, прозвучал
насмешливо: "Когда тебя самого тут палкой по спине угощали, Димочка, тебе, видно, тут
больше нравилось?"
- Раньше тут было хорошо. Очень. Когда я впервые попал сюда, в этот дом, мне
чрезвычайно понравилось. Даже пожалел, что жизнь моя проходила вне всего этого
благолепия. Зеленый я еще тогда был, непривычный к таким вещам, не пообтесался. На
мир вот такими глазами смотрел - по семь копеек - с восторгом и надеждой. В юности
нам ведь кажется, что они живут лучше нас.
- Как вы сказали? - Мещерский вспомнил свой разговор с Кравченко. - Они? Знаете,
Дмитрий, при всей нашей с вами разнице, мы все-таки в чем-то до удивления похожи. То
же самое чувство у меня было здесь неделю назад. Теперь это чувство пропало.
- Они, оказывается, такие же, как и мы? - Корсаков криво усмехнулся. - Даже иногда
хуже? Такое вот сплошное паскудство, от которого становится тошно на душе?
Но и это пройдет, Сергей. Поверьте мне. В принципе все эти наши духовные потери и
разочарования - такая.., по сравнению с... - Он внезапно осекся и продолжил не так, как,
видно, хотел вначале:
- По сравнению со смертью человека. Когда видишь смерть вблизи - все остальное
меркнет. Линяет... Ладно, что тут скажешь? Пойду все же стрельну у старушки нашей
табачку.
- Дима, - Мещерский окликнул его, когда он уже брался за ручку двери.
- Что? - Корсаков медленно обернулся.
- Помните, вы сказали мне: "Эта женщина втягивает всех в свою орбиту"? Так вот. Я
понял, что это значит.
Корсаков молчал. Ждал.
- Вас она тоже втянула во все это, да? Сама? - тихо спросил Мещерский.
- Мы точно с вами похожи, Сергей, - джазмен тряхнул крашеными волосами. - А
Марина иногда говорила, что я похож на нее. Во всем этом, наверное, что-то есть.
Что - решайте сами. От себя могу только сказать: случается, что человек совершает
роковую ошибку, а потом расплачивается за нее. Вы что-то еще хотите спросить?
- Да. Хочу. - Мещерский тоже встал. - Неужели это действительно приятно, когда вас
истязает вот такая женщина?
- Нет. Но должно пройти время, прежде чем начинаешь понимать, насколько это
неприятно и...
- Смешно, да? - Мещерский сейчас говорил тоном Кравченко.
- Смеха в этом мало, Сергей, - Корсаков снова тяжко вздохнул. - И стыдно. Но это
поначалу, потом стыд исчезает. И становится только страшно. Действительно страшно. За
всех нас.
Кравченко, спускавшийся по лестнице, увидел выходящего из зала Корсакова - тот
направлялся в кухню. Окликать его Кравченко не стал. Не стал он разыскивать в этом
мрачном и тихом доме и Мещерского. Хотелось побыть одному в этой давящей тишине.
Он открыл двери гостиной - сюда так никто еще и не входил. Кругом царил беспорядок,
оставшийся после отъезда милиции.
Он стоял и смотрел на телевизор, на кресло, на камин, полный золы, на истоптанный
грязный ковер, на засохшие, скрюченные ветки рябины в напольной вазе, и внезапно ему
стало, быть может, впервые за эти дни, по-настоящему страшно. Он почувствовал - всей
кожей, каждым нервом своим, каждой клеточкой и жилкой, - что в этой вот пустынной и
разгромленной комнате, в этом гулком притихшем доме клубится нечто грозное и
тяжелое, беспощадное и душное. Нечто, от которого не хватает воздуха легким и сердце
пускается вскачь бешеным судорожным галопом - только бы убежать, укрыться, только бы
спастись...
"Вот оно что значит, оказаться под одной крышей с убийцей, - подумалось и
Кравченко. - Вот оно каково приходится. Боже мой, а ведь Серега в ту ночь это самое
почувствовал первым. Он его почувствовал. Того, кто не спал в ту ночь и шел по дому.
Того, кого до сих пор мы так и не узнали".
КОГДА ВСЕМ СТАНОВИТСЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СТРАШНО
Что больше всего запомнилось Сергею Мещерскому из того длинного и томительного
временного отрезка (вечер, ночь, утро), после которого им стало действительно страшно,
потому что они внезапно ощутили свое полнейшее бессилие перед судьбой? Если бы его
спросили, сначала он бы ответил: ничего - последующие жуткие события напрочь стерли
из памяти все впечатления.
Потом, наверное, в его измученной голове всплыло бы все-таки нечто яркое, шумное,
нелепое и совершенно неприемлемое для той напряженной и настороженной атмосферы,
витавшей в доме перед этим новым неожиданным кошмаром, - а именно: гремящая
магнитола в траве, поднимающаяся над озером тихая зеленая луна, тускло-золотистая
листва, темная хвоя. "Pet Shop Boys", выплескивающие с пленки песню за песней, хит за
хитом, раскатистая дробь ударника - и Алиса, отплясывающая какой-то дикий
бесшабашный танец: белобрысые волосы и клетчатая юбка - веером, вместо туфель на
тонких взбрыкивающих ножках - увесистые белые кроссовки, куртка брошена на ветки
кустарника, и глаза - сумасшедшие, торжествующие, пустые и.., полные слез.
А еще ему наверняка вспомнился бы и Агахан Файруз.
Потому что именно его Мещерский видел входящим в спальню Марины Ивановны
около половины двенадцатого вечера: Александра Порфирьевна, отвозившая на столикекаталке
Зверевой поздний ужин, сообщила, что та перед сном желает переговорить со
своим секретарем.
А наутро они с Кравченко проснулись без четверти восемь. В половине десятого
следовало уже выезжать: туда, куда их вызывали, лучше было не опаздывать.
После душа Кравченко (он, как всегда, собрался быстрее) в коридоре столкнулся с
Новлянским. Тот нес из своей ванной пластиковое ведро с горячей водой - наверняка
собирался мыть машину. На этот раз одной "Хондой" в поездке обойтись было бы трудно.
- Марина Ивановна еще спит? Не вставала? - интимно понизив голос, поинтересовался
Кравченко.
Пит что-то буркнул. Но когда Кравченко уже спускался по лестнице, не выдержал -
окликнул:
- Вадим, подожди! Это.., такое дело... Ее вообще-то разбудить надо... Вернее, их. А я.., а
мы...
Кравченко про себя усмехнулся: домочадцы остерегаются снова нарушить уединение
вдовы. (В тот миг он был абсолютно уверен, что Шипов-младший, несмотря на свои
вчерашние расстройства и разочарования, все-таки провел и эту ночь в постели вдовы. А
куда он денется, раз попробовал?) - Мне самому разбудить Марину Ивановну? - спросил
он невозмутимо.
- Д-да, пожалуйста. - Пит даже до вежливости снизошел. - Я не хочу туда к ним сам... И
тетю Шуру не хочу просить... В общем, Марина сердится на нас. А когда она сердится...
Кравченко легко сбежал по ступенькам. Сердится... Пит скажет тоже, лучше б молчал.
Он прошел по коридору, обогнал домработницу, уже катившую сервированный столик. В
холле перед белыми дверями набрал в грудь побольше воздуха и громко постучал.
- Марина Ивановна, вы не забыли? Нам сегодня всем надо ехать, пора вставать! - Фраза
вышла не ахти какой складной, но это от волнения. (Он и сам этому удивился: чего
волнуешься-то? Баб, что ль, не видел?) Тишина.
- Марина Ивановна, пора. Вставайте. - Тишина. - Можно? - Он нажал на ручку, дверь
подалась - открыто.
Тут из музыкального зала вышел Зверев. Держался он поодаль, но смотрел и слушал
очень даже внимательно.
Кравченко открыл дверь и...
И едва не захлопнул. Сердце вдруг ухнуло куда-то вниз, вниз... А в ушах лупили и
грохотали молотки какой-то чертовой кузницы: это хлопали об пол тарелки - заглянувшая
в спальню домработница не смогла удержать их в руках.
Спустя несколько часов, когда Кравченко уже давал показания, его беседа с
помощником прокурора, отраженная в протоколе допроса, выглядела примерно так:
- Расскажите, что произошло непосредственно перед тем, как вы обнаружили тело?
- Не произошло буквально ничего необычного. Это было просто утро - и все. Я встал,
принял душ, оделся и...
- Сергей Мещерский, ваш знакомый, что делал он?
- То же самое, что и я - мы оба собирались в прокуратуру. К вам.
- А ночью он не покидал вашей комнаты?
- Без сомнения, не покидал.
- Откуда же вам это известно? Вы же спали. Или... нет?
- Я спал. Но если бы Сергей выходил, я бы это непременно услыхал. Я повторяю и
настаиваю: Сергей всю ночь находился в комнате. И я тоже. Мы никуда не отлучались и
не разлучались ни на минуту.
- Чрезвычайно длинный ответ на мой коротенький вопрос, Вадим Андреевич.
- Отвечаю как умею.
- Ну хорошо. Итак, сегодня утром, по вашим словам, вы отправились будить гражданку
Звереву. Что же, она не в состоянии даже сама подняться в нужное время? У нее в спальне
нет будильника?
- Меня попросили ее разбудить.
- Кто попросил?
- Петр Новлянский.
- А почему он сам этого не сделал?
- Он собирался мыть машину.
- Я читал его первый допрос после убийства Шилова.
Тогда гражданин Новлянский тоже, кажется, мыл свою машину. Какое странное
тяготение к чистоте в то время, когда вокруг убивают людей. Вы не находите?
- Я заметил, что Новлянский очень аккуратен.
- Так, понятно. Ну, расскажите, что вы увидели, войдя в спальню гражданки Зверевой?
Пауза. Если бы этот допрос записывался на пленку, ее намоталось бы много, прежде
чем снова зазвучал голос свидетеля - В. А. Кравченко: тусклый голос, лишенный всякого
выражения. Голос человека, упавшего духом.
- Я увидел, что.., что она, гражданка Зверева, лежит на кровати.
- Опишите позу, в чем она была одета? Поточнее.
- Она была в ночной рубашке желтого цвета из какого-то блестящего материала.
Красивые кружева... Она лежала на спине. Укрытая одеялом, нет - у нее только ноги были
прикрыты... На ее лице я увидел подушку. Я понял, что этой подушкой ее и задушили.
- Вы очень догадливы, Вадим Андреевич. А вы сами что-нибудь трогали, перемещали
какие-нибудь вещи, пока находились в спальне?
- Ничего не перемещал. На полу возле кровати валялся ее парик, я через него
перешагнул. А дотрагивался я только до ручки двери.
- Однако ваши отпечатки обнаружены нами и на дверном косяке, и на подоконнике, и
на прикроватном столике.
- Возможно, я до всего этого дотрагивался вчера утром, а не сегодня. Вчера мы все
находились в спальне Марины Ивановны и при нашей общей беседе присутствовал "
старший оперуполномоченный Сидоров.
- О чем же шла беседа?
- Я не готов отвечать на этот вопрос. Спросите об этом у сотрудника милиции.
- Хорошо, к этому мы вернемся позже. А что еще вы увидели в спальне?
- Еще? Задернутые шторы, на столике - чашка. Чай на донышке. Она таблетки запивала,
видимо... Никакого особого беспорядка. Даже тапочки ее стояли очень ровно на ковре.
Все было обычно, кроме.., этот ее поясок от халата...
- Минуту. О нем позже. Ключ, что с ним?
- Торчал в замке - она обычно запиралась изнутри.
- Но когда вы постучали, дверь оказалась незапертой?
- Да, я толкнул, и дверь открылась.
- В котором часу вы вчера вечером легли спать?
- В начале первого. Заснул около двух, наверное. Сергей тоже.
- Говорите за себя. Вы читали?
- Нет, просто лежал. Потом уснул - даже не заметил как. Устал. Вчера у всех нас был
тяжелый день.
- А когда последний раз вы видели потерпевшую?
В котором часу?
- Вчера утром. Около одиннадцати.
- Она что, со вчерашнего дня почти целые сутки не выходила из спальни?
- Нет, не выходила. Ей нездоровилось. После ужина она сообщила через домработницу,
что хочет переговорить с секретарем.
- Вы видели, как гражданин Файруз покидал ее спальню?
- Нет.
- А кто-то еще при вас, кроме домработницы и секретаря, входил к гражданке
Зверевой?
- При мне больше никто. Она вообще никого не хотела видеть.
- Почему же?
- Я же сказал - ей нездоровилось, вчера к ней даже "Скорая" приезжала, можете
проверить.
И снова длинная пауза в разговоре. Затем новый вопрос помощника прокурора:
- Теперь о поясе от ее халата. Где он был, когда вы вошли?
- Вы же сами видели, где.
- Отвечайте, пожалуйста.
- Это было самое первое, что бросилось мне в глаза тогда... Даже не труп на постели,
не подушка на ее лице, а... У нее есть халат.., был... Алый такой, под цвет покрывала. Так
вот. Пояс от него был перекинут через.., ну, на люстре такие штуки, чтобы подвески
хрустальные держать, - гнутые, бронзовые. Пояс свисал с люстры. А на одном из его
концов была завязана петля.
Говоря про пояс, Кравченко вспомнил, как, вылетев из спальни, он сразу рванул наверх
в комнату Шипова-младшего. Пока снизу слышались крики, вопли, рыдания Александры
Порфирьевны, он, не теряя ни секунды, сдернул парня с кровати (тот вроде спал или
делал вид), схватил за горло и...
- Это ты был у нее ночью?!
- Пусти! Ты что, сдурел? - Шипов со сна не понимал или опять же делал вид...
- Был, ну?!
Короткая схватка: Шипов не любил, когда его брали за горло. Но Кравченко было
наплевать, что он любит, а чего не любит. И потом, в отличие от хрупкого и маленького
Мещерского, он (слава богу, ни ростом, ни силой бог не обидел) даже не считал
гитлерюгенда серьезным противником - мал еще, подрасти надо сначала.
Через пару секунд парень начал задыхаться.
- П-пусти, т-ты что.., я...
- Ты был у нее ночью?
- Нет.
Кравченко ослабил хватку, Шипов судорожно закашлял, задышал как астматик. И тут
Кравченко прошипел ему в самое ухо:
- Тогда пойди полюбуйся, как ее прикончили! Она мертва, слышишь? Ее задушили
подушкой. И тебе никто теперь не поверит, что ты не спал с ней и этой ночью,
мальчишка!
Он долго потом помнил и взгляд Шилова - ужасный, дикий, нечеловеческий. Так
смотрят и не звери даже, а привидения, в которых мы не верим.
- Ну, что скажешь мне? Что? - Он бешено тряс его, голова Шилова моталась, как у
куклы. - Сейчас менты приедут. Они не так с тобой разговаривать будут!
- Я.., не был.., у нее...
- Она тебя связывала? Ну? Отвечай! Приди в себя, отвечай быстро! Она связывала тебе
руки поясом от красного халата, прежде чем...
- Я не понимаю... Дай я сяду.., пожалуйста...
- Я сказал: приди в себя! Времени нет! Ну?
- Она.., меня не связывала... Пусти меня.., ну, пожалуйста... Она меня не связывала.
Слышишь, ты... Я хочу к ней, где она, отпусти меня! Я не убивал! Ты слышишь меня?! Нет,
нет, нет, нет!!!
Эти "нет" выталкивались из его горла, как кровь из вены...
Воспоминания прервал новый вопрос помощника прокурора, вопрос, заданный самым
сухим и будничным тоном:
- А как вы, Вадим Андреевич, восприняли этот нелепый жест убийцы - пояс на
люстре? По-вашему, это что-то вроде попытки подвесить труп? Инсценировка
самоубийства?
- Но пояс даже завязан не был - просто перекинут: один конец свободный болтается, а
на другом петля. Куда же вешать? Это было нечто вроде.., демонстрации.
- Демонстрации? А чего именно?
- Пока не знаю. Но в тот миг я это воспринял именно так.
- Этим вы хотите сказать, что мы имеем дело с психически больным человеком?
- Нет. Убийца прекрасно осознает то, что он творит, Этот человек не болен. Но то, что
он одержим, - для меня уже бесспорный факт, гражданин следователь.
Глава 3...
Закладка в соц.сетях
