Жанр: Электронное издание
Step-t09
...заметь, я тактично умалчиваю.
- Так за какой обрывок потянем сначала? - спросил Мещерский.
- За тот, что с самым крепким узелком, - Кравченко прислушался. - И действовать
будем не откладывая. Менты отсюда рано или поздно смотаются, и смотаются пока
несолоно хлебавши. Тут-то и наступит наш час. Думаю, пора нам снова поговорить с
хозяйкой этого дома по душам.
- На какую тему?
- На ту, которой она упорно избегает, - на этот раз мы подробно поговорим о ее
завещании. И, если оно имеется, настоим на том, чтобы нам его показали.
- Свои завещания, Вадя, люди, владеющие такими деньгами, не держат дома под
подушкой. Это, пожалуй, командировочку в Давос тебе придется оформлять.
Но Кравченко только беспечно махнул рукой: дескать, разберемся - и снова
прислушался: у ворот вроде бы завели машину. Может, и правда милиция покидает поле
боя?
Наконец-то!
- А хочешь, я тоже выскажу тебе свою, как мне представляется, самую оригинальную
на этот временной отрезок мысль? - спросил Мещерский.
- Валяй.
- Мне кажется, то, что мы с тобой здесь видим и сопереживаем, - не что иное, как
настоящая ОПЕРА, Вадя.
- Опера?
- Именно опера: пролог - увертюра, первое действие - занавес поднимается. Все
действующие лица появляются на сцене. У каждого персонажа свой голос, своя
музыкальная партия. И сольная ария имеется тоже у каждого. Затем солисты исполняют
дуэты, трио, квартеты.
И мы во всем этом тоже участвуем, подпевая кое-как. Даже хор спел трагический - это
я о происшествии с заложниками. Ударили лавры - Пустовалов разбился и... Антракт.
Минутное затишье - и вот занавес снова подняли, началось второе действие. Одно только
плохо: мы хотя и не сидим в партере, а суетимся вместе со всеми на сцене, абсолютно не
слышим мелодий этой ОПЕРЫ. Это как телевизор с отключенным звуком: ведущая тема
ее для нас пока недоступна.
- Серег, а что бывает в конце? Чем обычно кончаются оперы?
- Иногда гибелью героев.
- Всех?
- Главных. Кармен закалывают, Самсон обрушивает на себя своды храма, Каварадосси
расстреливают, Аиду и Радамеса замуровывают заживо, Чио-Чио-Сан делает себе
харакири.
- Хреново. - Кравченко смотрел на мокрый, шумящий от осеннего ветра сад. - Жаль,
что мы пока еще не слышим этих мелодий. Музыкальный слух, да... Однако если называть
весь этот хаос ОПЕРОЙ, то, знаешь ли, не все еще тут прокукарекали свои сольные арии.
И самое - главное: мы до сих пор еще не видели дирижера оркестра.
- Значит, все впереди.
Внизу захлопали двери и послышались громкие голоса.
Стражи порядка отбывали. К счастью, никто из обитателей дома над озером на этот
раз не составил им компании.
Глава 25
ЗАВЕЩАНИЕ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО
- В тот самый миг мы с НЕЙ замерли: чувство было волшебным. Он поднял на руки
Патрицию Брунс, театр затаил дыхание... Ну, ты помнишь, Лисенок, дуэт Альфреда и
Виолетты в четвертом действии: "Край мы покинем, где так страдали..."
Кравченко и Мещерский тихонько приоткрыли дверь террасы: именно оттуда
слышались голоса. Марина Ивановна и Алиса сидели не зажигая света. В сумерках их
силуэты на фоне окна казались словно вырезанными из черной бумаги. Зверева обнимала
девушку, прижимала ее к себе, как будто боялась расстаться хоть на минуту.
- Наверное, это была лучшая "Травиата", какую мы слушали вместе с МАЙЕЙ. Пласидо
Доминго спел весь дуэт, держа свою Виолетту на руках. Я потом спросила, как ему
удалось в таком положении петь так мягко, а он ответил: "Это что, в юности в Мехико я
вытворял еще и не такое, когда готовился стать тореадором". Пласидо всегда любил
прихвастнуть. А Майя обожала его, просто без слез слушать не могла, говорила, что он -
мужчина ее мечты. - Зверева рассказывала все это без всякого выражения, на одной ноте,
словно по книге читала. Кравченко и Мещерский осторожно присели на диван. - Пласидо
очень страстный человек, - продолжала Зверева. - Он великий артист, игра у него в крови.
Когда в Сан-Франциско мы пели с ним "Самсона и Далилу", он так входил в образ, что
мне становилось тревожно. Майя говорила: "У вас все так реально, так серьезно, словно
вы и вправду любовники..." - Голос Зверевой пресекся. - ОНА всегда садилась на пятый
ряд, не в ложу, а в партер. Сбоку у прохода. И я знала: она там - хотя и в зал не смотрела.
Я вообще не смотрю в зал - голова кружится...
- Ребят, выпить хотите? - хриплый голос из глубины комнаты. В кресле в углу - Зверев.
На полу рядом с ним бутылка. - Налить?
- Спасибо, нет, - отказался Кравченко, - Марина Ивановна, можно с вами поговорить?
Прямо сейчас?
- Отчего же? Можно, говорите, - за сестру ответил, Зверев, причем в голосе его
слышались женские интонации: дубляжник словно бы передразнивал сестру, но так
осторожно, что это было едва заметно. - Мы, наверное, как всегда, лишние? Ну, уже
уходим, не волнуйтесь. Лисенок, айда.
Зверева отпустила падчерицу.
- Пойдемте. - Она с усилием встала сама и медленно направилась к двери.
- Ты куда? - еле слышно спросила Алиса. - На улице сыро, ты не должна...
Зверева наклонилась и взяла с дивана длинный шерстяной жакет.
Приятели следовали за ней молча. Спустились вниз, миновали темный сад. Зверева
сама открыла калитку - та скрипнула в тишине. Они шли по бетонке к озеру.
- Марина Ивановна, в вашем доме - УБИЙЦА. - Кравченко объявил это так, словно это
была бог весть какая тайна.
- Да, - она даже не оглянулась.
- Человек, убивший вашего мужа и вашу подругу, - кто-то из ваших самых близких.
- Да, - слово упало в траву, как клок ваты, глухо, - я знаю. Я давно это знаю, пыталась
обмануть себя, видит бог - пыталась, все зря.
- Так нам продолжать искать его? - Кравченко остановился. Остановилась и она.
- Это моя семья. Отнимите ее у меня и все - пустота.
Ничего больше не останется, конец всему...
- Нам продолжать искать убийцу, Марина Ивановна? - повторил и Мещерский. - Мы
сделаем, как вы скажете.
- Да, да, да! - Зверева закрыла лицо руками. - Я хочу знать: почему. А потом уже..,
потом...
- И вам нечего нам сообщить в связи со всем этим ужасом? - Кравченко приблизился к
женщине.
- Гриша настаивает, чтобы я вызвала сюда адвоката.
Немедленно. - Она отняла руки от лица. Глаза снова сухие, лихорадочно блестящие.
Уставшие плакать. - Но ведь адвокату надо что-то объяснять. А я не могу. Не в состоянии.
Мне самой надо сначала ну хотя бы.., понять.
- И простить, да? Прежде чем обращаться к адвокату-защитнику, простить самой? -
Мещерский вспомнил ее разговор со Зверевым.
- Простить? Простить такое?! - Она быстро пошла вперед. Они держались позади на
полшага.
- Марина Ивановна, помните, вы разрешили, если понадобится, задавать вам даже
нетактичные вопросы.
Можно? Время пришло, - голос Кравченко был таким, словно он говорил с больным
ребенком.
- Я хочу к озеру. Здесь в лесу душно. Боже, я просто здесь задыхаюсь!
От воды поднимался молочный туман, сочащийся промозглой сыростью. Зверева зябко
поежилась.
- Марина Ивановна, ответьте нам, только честно.
Андрей собирался уезжать в то утро?
Услышав первый вопрос Кравченко, она вздрогнула.
- Уезжать?
- Он якобы поделился этим своим намерением с...
- С кем?!
- Неважно с кем. Так он хотел уехать или нет?
- Н-ну, у него, возможно, было плохое настроение, хандрил, может быть. Это и прежде
случалось, у него был непростой характер. Но потом все прошло.
- Потом - это когда?
- Когда.., когда он уходил от меня. Когда я виделась с ним в последний раз, там, на
террасе.
- А что произошло между вами?
- А что обычно происходит между мужем и женой, молодой человек? Вы не
догадываетесь? - Зверева повысила голос. Кравченко кашлянул.
- Ясно. Так почему же в то утро у Андрея было плохое настроение?
- Потому что мы немного повздорили. Оба были виноваты, начали накручивать себя
из-за сущей ерунды.
Потом все прошло. Мы помирились.
- А эта ерунда, из-за которой вы ссорились, случайно, не имела отношения к вашему
завещанию?
Зверева зорко посмотрела на приятелей.
- Ах вон оно что... Вот что вы имеете в виду... Нет, не имела.
- Это правда, Марина Ивановна? - Кравченко нахмурился. - Это очень важно, и мне не
хотелось, чтобы вы ввели нас в заблуждение.
- Я не имею привычки лгать, молодой человек. Это правда.
- Вам неприятна эта тема, простите великодушно.
Я заметил, вы и раньше старались обходить ее стороной.
А кстати, почему?
- Потому что говорить абсолютно не о чем.
- То есть?
- У меня нет и никогда не было никакого завещания.
- Но Елена Александровна сказала нам, вернее, вон Сереге, что вы и вызываете нас
сюда специально, чтобы мы были рядом на случай разных непредвиденных обстоятельств,
когда вы огласите свою волю и...
- Оглашать нечего, Вадим. Действительно, сначала у меня была мысль его написать:
сразу же, как я узнала о выигранном процессе. Но потом я отказалась от этой идеи.
Хотела сначала.., в общем, отказалась, и все.
- Марина Ивановна, в таком случае после смерти вашего мужа наследником всего
вашего имущества является ваш брат.
- Нет.
- Нет? - Кравченко прищурился. - Но по закону это именно так.
- По закону после моей смерти все достанется только одному-единственному человеку
- моему сыну.
- Вашему сыну?!
- Да, моему приемному сыну. Усыновленному мной.
- Новлянскому?!
- Да.
- А.., а как же Алиса?
- Когда был жив их отец, мы все вместе решили, что, когда Пете исполнится
пятнадцать, я официально оформлю усыновление. Их мать тоже дала на это согласие.
Алиса оставалась с ней, вернее, жила-то у меня, но... Там была квартира, прописка -
тогда все это было очень трудно решать. Если бы я удочерила и Алису, то девочка
потеряла бы все там, в той семье. А так после смерти матери и отца ей досталось то, что
причиталось по праву рождения.
Сейчас это, конечно, не так уж и много, но в те годы...
Господи, ну кто же тогда предполагал, что жизнь может так кардинально измениться?
- Марина Ивановна, вы меня извините, но ваши отношения с Петром не похожи на
отношения между матерью и сыном.
- Я никогда не забывала, что у него была родная мать, которая любила его, пусть
безалаберно, но любила. И старалась, чтобы и он этого не забывал. Я никогда не
становилась между ними. Петя умный деловой человек, он прекрасно понимает, что эти
формальности совершены были только в целях защиты имущественных интересов нашей
семьи.
- Это он понимал уже с пятнадцати лет? - Кравченко хмыкнул. - Итак, вы собирались
написать завещание, а потом отказались от этой идеи. Сами? Или все же вас кто-то
отговорил?
- Сама.
- Марина Ивановна!
- Ну, вернее.., ну да, да! Меня отговорила Майя.
- И?.. Кто еще? Новлянский?
- Нет. Петька еще слишком молод, чтобы обсуждать такие серьезные вопросы.
- Вы противоречите сами себе, но это неважно. Ну тогда кто же, если не он?
- Агахан. Он советовался с моим адвокатом. Они сошлись на том, что я и так уже с
очень большим трудом выиграла дело о наследстве, и если сейчас зайдет речь о разделе
капитала по завещанию (не о моем идет речь, заметьте, о том, который я получила от
моего покойного мужа), совет директоров может резко выступить против. В завещании
мужа оговорен тот пункт, что мое завещание должно быть представлено совету
директоров на ознакомление.
Это потому, что я - русская. Думаю, они нам просто не доверяют, может, и Генрих
тоже не доверял - ну теперь бог ему судья... Агахану адвокат прямо заявил: компания не
потерпит того, чтобы капитал дробился, мол, и так уж слишком много русских и что одно
дело я со своим именем, известностью, а другое дело - мои русские родственники. Мол,
никто все равно там не признает их прав на наследство, разразится скандал, и все увязнет
в бесконечных судебных тяжбах. И еще он сказал...
- Что?
- Что в таком случае моя посмертная воля станет всего лишь парой ничего не значащих
строк на листке бумаги.
Компания все будет оспаривать.
- Но если это так, то права вашего прямого наследника тоже могут не признать.
- Начнем с того, что, во-первых, все это дело далекого будущего. Петя еще молод. Но он
умеет добиваться всего, чего захочет. За него я в какой-то мере спокойна. Пройдут годы,
он крепко станет на ноги. Возможно, его положение здесь, его собственный капитал - а
он приложит усилия к тому, чтобы кой-чего добиться, да и я его помощью не оставлю -
уже послужат тому, что и в деле о наследстве к нему отнесутся более серьезно. И потом,
он же будет единственным наследником, а это многое упрощает. Компании даже удобнее
будет иметь с ним одним дело... В общем, все это в перспективе вполне реально. И только
от него будет зависеть, чтобы все именно так и случилось. А если это случится, то я знаю
и другое: он никогда не обидит семью, если будет чувствовать себя ее главой. Поэтому я
спокойна и за будущее Алисы, и за брата тоже. Петр сумеет распорядиться деньгами
лучше их и сумеет о них позаботиться.
- Григорий Иванович, кажется, спас Петра в детстве?
- Да. И Петя благодарен ему и помнит это.
- Марина Ивановна, а все-таки, почему вы сначала хотели написать завещание и
разделить ваше имущество в равных долях (я ведь правильно понял?) между.., кстати, а
кого вы внесли в свой ненаписанный список?
- Всех.
- И Корсакова тоже? - Кравченко посмотрел ей в глаза.
- Нет, всех, кроме него. А почему я хотела написать завещание... Да потому, что в моей
семье в отношениях между теми, кого я люблю, многое изменилось с тех пор, как я вышла
замуж за Андрея. Я же чувствовала, о чем они все думают. Я знала: некоторые даже
считали меня... - Зверева осеклась, стиснула руки. - Ладно, я и такое от них стерпела бы,
лишь бы... Но я не могла видеть, как в их жизнь входит ненависть! Я хотела этим
завещанием примирить их всех - и мужа, и ребят, и Гришу, и... Чтобы они знали, что они
по-прежнему дороги мне, одинаково дороги, что я не делаю различий между ними и хочу
всем только добра.
- Но когда вас отговаривали, ваш муж был еще жив.
И являлся по закону сонаследником вместе с усыновленным вами Новлянским. А как
он реагировал на все это?
- Он? - Зверева нахмурилась. - Я, право, не знаю.
- Не знаете?
- Мы с Андреем никогда не говорили на тему денег.
Он был гордый мальчик, считал, что это - ниже его достоинства.
- Но он пользовался вашими...
- Он пользовался мной как муж женой, а я им как жена мужем. Мы были совершенно
равны, нам было вместе хорошо и только. А потом, больше всего на свете Андрей хотел
петь. И петь очень хорошо, стать лучшим, самым лучшим из всех, положить к своим ногам
оперную сцену.
За деньги, дорогие мои друзья, даже за очень большие деньги, такой славы не купишь.
К счастью.
- Ну да, голос его.., конечно... Ну ясно, Марина Ивановна. Если я был бестактным и
назойливым, простите.
А теперь вот о чем я хотел бы поговорить. А что вы, сами думаете по поводу убийства
Майи Тихоновны?
- Я ничего не думаю, Вадим. Я отупела. Словно Лотова жена, я превращаюсь в соляной
столб. Я даже плакать о ней не могу - не то что думать!
- Но как вам все-таки кажется: это убийство направлено против вас или...
Мещерский покачал головой: не мудри, выражайся яснее. Зверева, видимо, тоже не
поняла вопроса, глаза ее тревожно перебегали с травы на их лица, с их лиц - на бурые
стволы сосен, ее так и притягивала луна...
- Ну скажем иначе. - Кравченко подумал секунду. - Влияние Майи Тихоновны было на
вас достаточно сильным, если даже в таком важном деле, как распоряжение собственным
имуществом, вы предпочли послушаться ее совета...
- Она всегда была мне как сестра. Мы дружили с молодости. Она была так предана,
любила меня беззаветно.
С ней можно было говорить обо всем, даже о самом личном. С Гришей я так не могу -
он добрый, тоже любит меня, но он ведь только собой занят, у него ветер в голове.
Он же сущий Нарцисс - его женщины ужасно избаловали.
А Майка... Господи, да иногда мне казалось, что она лучше меня знает то, что мне
нужно. Она была такая чуткая, такая мудрая, такая добрая.
- Но сегодня утром вы, кажется, сказали ей, что некоторые ее советы вы предпочли бы
не слышать, и я так понял, что и не исполнять, - кротко заметил Мещерский.
- Вы нас подслушивали? - Зверева резко обернулась к нему. - Вы?
Он густо покраснел.
- Так получилось, я не хотел.
- Возможно, это мы сами слишком громко говорили, - быстро согласилась она, но глаза
ее недобро блеснули. - Значит, сами виноваты.
- Майя Тихоновна сегодня утром уговаривала вас не совершать какой-то опрометчивый
поступок.
- Это к делу не относится.
- К какому делу? - Кравченко наблюдал за ее лицом - черты его ожесточились, Зверева
начинала гневаться, и это ему не нравилось, потому что гнев-то был напускной, а под ним
скрывалось... Эх, прав, Серега, искренности мало в людях.
- К тому, чем вы так интересуетесь: к моему несуществующему завещанию. Заверяю
вас: мы говорили совершенно о другом.
Кравченко видел, спрашивать: "О чем вы говорили?" - бесполезно. И он заметил,
тяжело вздыхая:
- Ее убили спустя час после вашего разговора.
Певица молчала.
- Марина Ивановна, а что за деньги отвозила в Красково Майя Тихоновна? Она вам еще
за завтраком об этом напомнила, - спросил он после вынужденной паузы.
- Деньги? Ах это... Это она имела в виду дела нашего благотворительного фонда:
помощь сиротам, детским домам, школам-интернатам. Этим занимается наш фонд при
Русском музыкальном обществе, председателем которого я являюсь. В Краскове тоже есть
детское учреждение, ну и когда еще в прошлом году Майя ездила туда по моим делам
насчет дачи, я попросила ее отвезти туда уже не помню какую сумму. Таким же образом
мы помогаем многим: направляем субсидии в детские дома в Москве, в Твери, в Самаре и
Санкт-Петербурге. Недавно вот оборудование для родильного дома в Люберцах закупили
в Бельгии, сейчас хотим организовать приют-приемник для сирот на Ярославском
вокзале.
- Ясно и с этим, - Кравченко кивнул. - А теперь последнее. Опишите, пожалуйста,
только по возможности более детально, что произошло в музыкальном зале перед тем, как
Майя Тихоновна пошла смотреть телевизор. Вы ведь были там?
- Конечно, мы все были. Дима сел к роялю и порезался. Эта жуткая шутка с бритвой...
- Нет, Марина Ивановна, это случилось позже. Итак, вы собрались в зале и к роялю
села Майя Тихоновна. Ну вспомнили? Сереж, что она исполняла?
- Прокофьева, - ответил Мещерский.
- Ах да, отрывки из "Ромео и Джульетты", это, наверное, единственное, что она помнит
наизусть без ошибок. - Зверева скорбно улыбнулась. - Я ее приучила все вещи читать с
листа, мы на сцене в молодости были с ней как единое целое, она была первоклассным
аккомпаниатором, а самостоятельно исполнить не смогла бы и...
- Итак, вот она закончила играть и закрыла крышку рояля. Встала. Сосредоточьтесь,
пожалуйста. - Кравченко улыбнулся ободряюще. - Вспоминайте. Она сказала, что хочет
посмотреть "Времечко" или.., что там было по ящику?
- "Иванов, Петров, Сидоров", - снова подал свою реплику Мещерский.
- Да, она очень любила эту передачу. Она вообще разную ерунду любила смотреть.
Вообще жить не могла без телевизора. Даже разговаривала с ним вслух иногда, спорила -
это было так забавно. - Голос Зверевой дрогнул.
- Майя Тихоновна пошла к двери. Ну? Кто-то выходил следом за ней, а потом
возвращался? - Кравченко следил за ее лицом, но на нем ничего не отразилось.
- Я не помню, Вадим.
- А что вы сами делали в это время?
- Бог мой, мне все время кажется, что я стояла у рояля и вытаскивала эту
окровавленную мерзость из клавишей, хотя, вы говорите, это было позже... Ну да, я точно
не помню... Точно: я сидела и разговаривала с Егором. Хотела встать и подойти к... Нет, я
так и осталась сидеть рядом с ним.
- Но все-таки, кто-то выходил из комнаты. Подумайте.
Зверева провела рукой по глазам.
- Кажется, да.
- Кто же?
- Агахан. Я сказала ему, чтобы он зажег камин.
- Это вы еще за завтраком ему сказали, - напомнил Мещерский.
- За завтраком? Ну значит.., хотя мне кажется, это все-таки было именно там, в зале, и
он пошел... Но я вечно все забываю, повторяю по десять раз. Мои ко мне уже привыкли,
не сердятся.
- На вас нельзя сердиться, Марина Ивановна, - сказал Мещерский. Он все еще не мог
отойти от ее "Вы нас подслушивали?", и это выдавал его обиженный тон.
- Не сердятся, Сережа, только на детей и слабоумных, - она смотрела на озеро. - Как
холодно тут. И уехать из этой сырости теперь нельзя. Мы здесь точно в плену, в
заточении.
- А что сказал вам прокурор, когда вас допрашивали? - поинтересовался Кравченко.
- Что он сожалеет о том, что такие ужасные вещи могут происходить в моем доме. А я
ему сказала, что я не только сожалею, но.., но лучше бы мне умереть, чем выносить такой
позор и такую муку. Я просто не знаю, что мне делать. Как жить теперь? Я все думаю: ЗА
ЧТО? Почему именно со мной такое происходит? Что стало причиной того, что все так
внезапно рухнуло?! Неужели эти деньги?
Эти проклятые деньги?
- Может быть, дело не только в ваших деньгах.
- А в чем, Вадим? Вы знаете, в чем? Нет? И я не знаю.
Как же жить человеку дальше, если он даже не знает, что происходит в его семье?!
Когда он не знает, что творится в сердцах тех, кого он любит, кому всегда хотел только
добра?! Когда он чувствует, что все, все идет прахом, почва уходит из-под ног?!
- Вам страшно, Марина Ивановна. В такой ситуации это вполне естественно. Но мы
здесь и находимся для того, чтобы вы чувствовали себя...
- Мне уже не страшно, молодые люди. - Она выпрямилась. - Что-то сломалось во мне.
А может, наоборот - срослось, окрепло. Мне уже совсем не страшно, а только... больно.
Сердце болит. А страх уже умер.
- Ну все равно, так даже лучше. - Кравченко был сама решительность. - Однако сейчас
мы с вами все же обсудим кой-какие меры относительно вашей личной безопасности...
- Ах, оставьте вы это. - Она махнула рукой и пошла по бетонке к дому. - Оставьте,
пожалуйста, эти глупости.
- Марина Ивановна, но мы настаиваем, дело очень серьезное, в вашем доме - опасный
преступник, и вы должны быть осторожной, вы должны с нашей помощью...
- А я сказала - оставьте... Это мои дела, моя семья, и я не позволю, чтобы.., я не
нуждаюсь ни в чьей опеке, не нуждаюсь ни в каких идиотских телохранителях. Я просто
хочу, чтобы мне сказали, КТО УБИЛ, и все, ясно? Я хочу знать только, КТО и ПОЧЕМУ. А
потом уж... И не смейте за мной ходить! Я не переношу, когда что-то делают мне назло!
- Я провожу вас только до дома, Марина Ивановна. - Мещерский, двинувшийся за нею
следом, отступил в тень. - Уже поздно. Если вам неприятно мое общество, подождите
здесь, я схожу за Егором. Но одну я вас не отпущу. Так мне его позвать?
Кравченко не понравился и ее взгляд, кинутый в сторону Мещерского, и ее тон, когда
она ответила очень спокойно и холодно:
- Нет, зачем же вам себя утруждать, Сережа, еще и этим. Идемте, раз вы такой
настойчивый. Можно я возьму вас под руку?
А Кравченко остался у озера. Смотрел им вслед, пока они не скрылись во тьме. Ему
очень хотелось, чтобы Зверева обернулась. Но он знал, что такие женщины не
оборачиваются никогда.
ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ ЛГУНЬЯ
Часы показывали уже четверть двенадцатого, когда Кравченко наконец-то заставил
себя вернуться в дом. На озере, на воле дышалось, конечно, легче, однако...
Дом светился яркими огнями, как елка на Рождество.
Только окна гостиной оставались темны: после отъезда милиции двери там закрыли, а
зеркало в холле напротив Александра Порфирьевна завесила куском черных кружев.
Кравченко поднялся по ступенькам террасы-лоджии и по ней медленно обогнул
здание. Ночь была холодной и ясной: тучи окончательно рассеялись. Из сада пахло
прелой листвой, сыростью, грибами и дымом: клочья его, вырывавшиеся из каминной
трубы, цеплялись за кроны сосен.
Стеклянная дверь музыкального зала была приоткрыта, белая штора легко колыхалась.
Кравченко заглянул в окно: в зале потушен верхний свет, горят только напольные шарысветильники
да камин. Агахан Файруз в позе задумчивого полководца - скрестив на груди
руки - смотрит на багровые угли. Лицо его, освещенное только, наполовину, отрешенное и
сосредоточенное. Вот он наклоняется и... Кравченко увидел, как секретарь взял с
подставки щипцы (другие, принадлежность камина музыкального зала) и пошевелил ими
прогоревшие дрова: пламя вспыхнуло ярче.
Сквозняк приоткрыл дверь шире и донес чьи-то приглушенные рыдания. Кравченко
чуть отодвинул тюль:
Алиса сидит на полу, прислонившись к ножке рояля. Теперь и ее освещает пламя. И
видно, как по лицу ее текут и текут слезы. Она быстро вытирает их ладонями, но они
текут сильнее - и вот она уже давится слезами, всхлипывает, хлюпает носом. Файруз
оборачивается. Щипцы в его руке плавно покачиваются - он словно бы в раздумье. Потом
он аккуратно возвращает их на подставку, подходит к Новлянской и протягивает
извлеченный из кармана пиджака клетчатый носовой платок. Новлянская скоро затихает,
Файруз хочет отойти, но она внезапно удерживает его, кладет руку на сгиб его локтя,
царапает пиджак. И тут иранец делает неожиданный красивый жест: почтительно и мягко
целует эту бледную, тощую, мокрую от слез лапку.
Дрова в камине трещат, из столовой доносится бой часов.
Идиллия да и только! Однако продолжения эта идиллия не получила.
Секретарь убрал скомканный платок, грустно улыбнулся девушке и направился к
двери: в глубине дома слышался громкий голос Марины Ивановны.
Кравченко осторожненько прикрыл дверь и продолжил свою прогулку по террасе.
Темная лошадка этот иранец. Вот о нем как раз вообще никакого мнения у них с
Мещерским не сформировано. Ни хорошего, ни плохого.
Одно слово - иностранец, неведомая восточная душа.
Странное у него лицо, когда он вот так смотрит на огонь.
Глаза словно теплеют, становятся яркими, нежными даже, словно это женщина перед
ним, которую он хочет. А в остальное время на лице его только эта вечная
предупредительная вежливость пополам с меланхолией.
- Не спится?
Кравченко вздрогнул: из темноты бесшумно появился некто и облокотился на ограду
террасы. Пахнуло алкоголем. Свет луны упал на лицо - Зверев.
- Мне
...Закладка в соц.сетях
