Жанр: Электронное издание
Step-t09
...ровать. Еще
с вечера договорились - за ужином все это слышали. Я утром встал пораньше. Ждал их за
завтраком.
- Кого "их"?
- Андрея и Егорку - его брата. Мы втроем хотели идти. Андрей пришел, сказал, чтобы я
чуть подождал.
- Снова подождали?
- Ну да, завтракали еще все, а Егора не было и...
- Его брата не было?
- Не перебивайте меня. - Корсаков произнес это тихо-тихо. Было видно, что от
волнения и негодования он еле владеет собой. - Я не знаю, где он был, не видел его до
самого обеда.
- Брата? Или самого Шипова?
- Нет, Андрея я видел. Вы еще к нам тогда приезжали за этими двумя - за Кравченко и
Мещерским. Я видел, как Шипов с вами разговаривал у ворот.
- Это и я видел, - усмехнулся Сидоров. - Ну? Мы уехали, а ты.., что ты стал делать
потом?
- Ничего. Андрей сказал, что ему надо о чем-то переговорить с женой, что-то насчет
отъезда...
- Отъезда? Это что-то новенькое. Он собрался уезжать?
- Не знаю, н-нет вроде бы... Но слово это самое было, я его помню. И он поднялся
наверх к Марине. А я ждал его в саду. Потом минут через пятнадцать он спустился и
сказал, что с ремонтом лодки, наверное, сегодня не получится: "Не надо начинать что-то
хорошее в такой день" - так он сказал. Я еще предложил: "Давай я один там все налажу -
это же несложно, новый мотор поставить, а то все лодку ждут кататься и..." А он сказал:
"Без меня не трогай". И ушел.
- И куда же?
- Откуда я знаю? Я сидел в саду, а он пошел за дом, кажется. Там у нас тоже есть где
позагорать, туда, наверное.
- А ты, парень, пошел следом. Так?
- Да нет же! За ним Петька пошел, а я остался. - Корсаков снова отбросил со лба
упавшую челку. - Зачем мне было идти за ним, если мы не собирались на озеро? За ним
пошел Пит. Да вы его спросите!
- Спрошу. Гражданина Новлянского Петра Станиславовича допросят в прокуратуре как
свидетеля. Пока же мы говорим с вами, Дмитрий Анатольевич. - Сидоров откинулся на
спинку стула. - Господин Корсаков. Вольно ж всяких брандахлыстов господами
именовать, а? Что глядишь, взглядом меня насквозь прожигаешь? Думал, я эти твои
сказки венского леса тут намерен и дальше слушать?
Лодочный мотор, завтрак, пришел-ушел... Нет, ты вот что лучше мне скажи, Димочка,
пока я этот вот документик не заполнил: Шипов знал, что ты спал с его женой? Знал, ну?!
Корсаков вскочил точно ужаленный. Его массивная фигура нависла над опером. Еще
минута, и, казалось, он обрушит на голову своего мучителя ветхий стул.
- Сядь! - Сидоров и бровью не повел. - Кому сказал! Распрыгался, пианист. Руки
побереги - еще пригодятся на рояле-то бренча-ть.
- Вы.., вы мне омерзительны. Вот что. - Корсаков сел на стул.
- А ты что ж, и вправду думал, что ваши про твои амурные художества молчать станут?
- Сидоров цинично усмехнулся. - Мне еще тогда про тебя все выложили. Усек?
- Кто?
- Кто? А ты догадайся. Ну, я жду - ответа жду. Шипов знал про твои прежние
отношения со Зверевой? Про ваше сожительство?
- А вы у него спросите!
- Не надо мне дерзить, Димочка. И вообще, не дерзить тебе надо, а глубоко задуматься,
крепко.
- Над чем? - Корсаков уже взял себя в руки, даже вроде трясти его стало меньше.
- Ну как же, жил ты с такой шикарной женщиной припеваючи. Потом получил под зад
коленом, а она наследство оформила и вышла замуж. Потом ты в ее дом приперся - звано
или незвано - установим, а потом мужа ее зарезали. Ну, тебя ни на какие полезные
догадки эта последовательность событий не наталкивает?
- Нет.
- А меня очень даже. - Сидоров облокотился о стол. - Больше скажу: показалось мне,
что дело это хоть и громкое отчасти, но проще пареной репы. Ну, скажешь, куда нож дел?
Выбросил, что ли? Куда? На выходах показать сможешь?
Корсаков стукнул себя по колену.
- Да вы что! В чем вы меня подозреваете? Я что - ненормальный совсем уже? Да с
какой стати мне было убивать Андрея?!
- С такой стати, что тебя - вон, а его - в загс.
- Да это я от Марины ушел! Я, я! - Корсаков снова вскочил. - У нас с ней
действительно.., было. Ну было и прошло. Кончилось все. Давно. Точку мы на этом
поставили. Я поставил, сам, потому что...
- Ну да, характерами не сошлись, - фыркнул Сидоров.
- Я собрался изменить свою жизнь. - Корсаков вытолкнул это из себя как бы через
силу. - Понимаешь ты это или нет, кретин пустоголовый? Поэтому с Мариной мы и
расстались. Хотя все, что нас связывало, кончилось еще раньше. Ушло и... Но мы все
равно остались друзьями. - Он сглотнул какой-то ком в горле. - Она же удивительная,
редкая. С ней ведь невозможно не быть друзьями. - Это прозвучало горько-насмешливо. -
С Андреем ей больше повезло, чем со мной. Вот и все.
- Нет, не все. А ведь заговорил-таки. - Сидоров слушал внимательно. - Итак, повторяю
вопрос в третий раз:
Шипов знал про вас?
- Вы же говорите: про нас вам все выложили. Что же меня спрашивать?
- Да или нет?
- Ну да, да!
- Ну и как же он реагировал?
- Никак. Верней, нормально. Как можно реагировать на того, кто уже не представляет
для твоей жены никакого интереса?
- А ты, значит, уже интереса не представлял?
- Она.., она - великая женщина. - Корсаков выпрямился. - И в чувствах своих свободна.
Она никогда не возвращается к тому, что для нее уже в прошлом. Она новое ищет. И
находит. А отработанный материал ей не нужен! Она.., это только пес на свою блевотину
возвращается, его судьба такая, а мы...
- Прекрати истерику. - Сидоров поморщился. - Словечки тоже - "пес", "блевотина", а
еще культурный.
Ты ж все-таки с ней любовь крутил, охи там, вздохи, а теперь... Сколько вы с ней
жили?
Корсаков молчал.
- Ну?
- Полтора года.
- За границей?
- Я приезжал к ней, когда она этого хотела.
- А кто платил? Кто твои вояжи в Италию, в Швейцарию оплачивал?
Корсаков опустил глаза, на щеках его заходили желваки.
- Молчишь, - Сидоров придвинулся ближе. - То-то.
Обычный рядовой альфонс. А гонору-то:
- Не смейте со мной так.., так разговаривать. Я ее любил. И она меня. Деньги тут
никакой роли не играли.
- Да? Как же! Будь это тетя Мотя с ткацкой фабрики, не очень бы ты с такой
переспелкой роман завел. А с мировой знаменитостью - рады стараться. Любовь! А что
же она тебя в загс-то не пригласила?
- Тогда ее муж был еще жив.
- Ну-ну, а когда он почил, так сказать, что же вы тогда не захотели все узаконить? Или
ты хотел, а она не очень?
- Я не хотел! Я! Потому что... - Корсаков вдруг запнулся. - В общем, в моей жизни
многое уже изменилось.
- И что же изменилось?
- Я не буду отвечать на этот вопрос.
- Чтой-то вдруг? А если я бланк заполню и конвой вызову?
- Да вызывайте! Вызывайте, ну! Идиот! - Глаза Корсакова сверкнули. - Только учти; это
тебе так не пройдет - невинного человека в камеру бросать. Совсем оборзели! Попробуйте
арестуйте меня, я.., я голодовку объявлю, и пока в камеру не войдет судья или прокурор и
не скажет, какие есть доказательства моей вины в том, что я не делал, я...
- Ладно, потише ори. Зачем ты сюда заявился, если у вас со Зверевой все давно
закончилось?
- Мы по-прежнему друзья. Она так хотела. А друзья имеют правило приходить на
помощь в трудную минуту.
- Неужели? Как сентиментально. И у кого же из вас эта трудная минута настала? Кто
кому помочь собрался? - Сидоров достал из кармана пачку сигарет и щелкнул зажигалкой.
- Ей четвертый муженек надоел? И ты решил помочь избавиться?
Корсаков хрустнул пальцами. На лице его отразилась борьба: он решался сказать чтото,
видно, очень для себя важное.
- В сентябре, только не сейчас, а.., два года назад, - он снова сглотнул, - в сентябре в
автокатастрофе...
- Ну что в автокатастрофе?
- На двадцать третьем километре Ленинградского шоссе погибла моя жена Корсакова
Наталья Николаевна, - он опустил голову. - И мой двухлетний сын. Они ехали в
Шереметьево на такси встречать меня. Ваню не с кем было дома оставить, и Наташа
думала.., что я буду рад.., рад его увидеть. Поэтому и взяла с собой. А в них врезался
дачник на "Москвиче" - у него стало с сердцем плохо прямо за рулем и... Там все погибли:
и мои, и таксист, и этот старик... Все. В ГАИ мне потом сказали - несчастный случай.
Судьба. А я их не дождался в аэропорту - думал, не приехали встречать, поймал частника
и по Ленинградке до Москвы,.. А там авария на шоссе. "Скорая" с мигалкой. Я вышел -
там пробка была на дороге, вышел посмотреть и.., и увидел, как их забирали. У Наташи
все лицо было осколками изрезано, я ее сначала даже не узнал. А сын... - он закрыл лицо
рукой.
В кабинете повисла гнетущая тишина. Сидоров затушил сигарету - раздавил о стол,
точно таракана. Бросил окурок на пол. Он прятал глаза.
- Сентябрь для меня такой месяц.., тяжелый. Я себе места не нахожу. - Корсаков
говорил теперь словно сам с собой. - Все думаю: почему такое со мной случилось?
Именно со мной? За что? А Марина - она понимала, как мне больно... Вернее, не
понимала, но все равно хотела помочь. Вполне искренне. И она позвала меня, ну чтоб я не
был один, сам с собой в этом сентябре. И я был рад, что она меня сама позвала.
Сидоров встал, подошел к окну, налил из графина воды в мутный стакан. На Корсакова
он по-прежнему не смотрел.
- На, выпей.
- Не надо мне ничего.
- Выпей, говорю, вон побелел даже весь.
- Пошел ты.
- То, что ты мне сейчас рассказал, парень, конечно, грустная история. - Опер взболтнул
воду в стакане и полил засохший кактус на подоконнике. - И поверь, мне очень жаль,
что.., что тебе довелось такое пережить. Такой ужас. Но дело все в том, что это два года
назад было, а Шипова убили - и четырех дней не минуло. И я не вижу причины, почему бы
тебе, как теперь оказалось, человеку вдовому, свободному, не вспомнить о том, что...
- Пошел ты! - Корсаков дернул головой так, что едва не стукнулся затылком о сейф. - Я
тебе.., как человеку.., как нормальному человеку рассказал о том, что я.., а ты... как
подонок последний...
- Я выслушал, и поверь - соболезную тебе, Дима, не дай бог никому ребенка потерять.
- Пошел ты со своими соболезнованиями! Ну сажай меня, арестовывай, я больше все
равно ничего не скажу.
Я его не убивал! Не убивал! И доказательств у тебя никаких нет, потому что.., потому
что их вообще против меня быть не может - я его не убивал!
- Ну, не убивал, и чудесно. Зачем так нервничать? - Сидоров вернулся к столу и убрал
свои бумажки в ящик. - Видишь, как мы с тобой обстоятельно поговорили? Многое друг о
друге узнали. И хорошего и грустного.
- Я одно узнал: какой ты подонок, что так с людьми обращаешься.
- Не надо оскорблять представителя власти при исполнении.
- Пошел ты, представитель власти! - Корсаков был взбешен.
Сидоров покачал головой:
- Ай-яй-яй, а еще интеллигентный человек. Музыкант, пианист, продюсер. Да я, может,
живого музыканта первый раз вижу. А ты так.., и вы так себя ведете. Шесть раз уж меня
послали. А я - заметьте - ни одного черного похабного слова вам за всю нашу беседу.
- Да лучше бы ты орал тут на меня, чем так издеваться!
- Разве недоверие - это издевательство? - Сидоров холодно улыбнулся. - А что ты сам
сделал, чтобы это недоверие разрушить, а?! - рявкнул он вдруг так, что в окне звякнула
фрамуга. - Что? У вас человек убит, считай что в доме, а вы? А ты? Ты хоть чем-то помог
следствию? Хоть пальцем о палец ударил, сообщил следствию что-нибудь путное?
Заладил, как попугай, про какой-то лодочный мотор! Где ты был с десяти до двух часов в
тот день? Ну?!
- Нигде. То есть.., как обычно - в саду, в доме. Хотел в город съездить, кое-что купить
надо было, но не поехал.
- Почему?
- Не знаю. Жарко было. Просто загорал, ну и разморило.
- Разморило его! А остальные? Кого ты видел? Кто чем был занят?
- Не помню.., нет, погодите-ка... - Корсаков торопился теперь так же, как и Сидоров.
Гнев, выплеснутый им после рассказа о пережитой трагедии, которая не произвела на
сыщика особого впечатления, теперь сменился какой-то лихорадочной угодливостью. Так
любой, слабый духом человек, у которого отсутствует алиби и которого начинают
подозревать в таком тяжком преступлении и грозят немедленным арестом, старается
словно бы задобрить следователя: рассказать ему о том, что и другие могут без всяких
колебаний быть втянуты в этот проклятый круг подозрений, угроз, недоверия и страха. "И
другие тоже, почему только я?!"
Сидоров на такой эффект и рассчитывал и поэтому жал теперь на свидетеля, из
которого так и не удалось сделать пока "подозреваемого номер один", вовсю:
- Ну? Я жду, кого ты видел? Кроме Новлянского, который ушел за дом вместе с
Шиповым? Зверева видел? - он кивнул на стену.
- Нет. Они вроде бы с Алисой на озеро ходили.
- Откуда тебе это известно?
- Майя Тихоновна сказала. Хотя нет, это еще до завтрака было.
- Так, информация гражданки Даро Майи Тихоновны, так и запишем. А она сама что
делала?
- Я не знаю. Может, на кухне была или где-то в саду...
- А брат Шилова Георгий так до самого обеда и не появлялся?
- Нет.
- Но потом, когда уже стало известно о смерти, он говорил, как провел тот день?
- Мне - нет.
- А вы с ним что - не дружите?
Корсаков пожал плечами.
- Не так он, значит, свободомыслящ, как его брат-всепрощенец, - усмехнулся Сидоров.
Корсаков упорно молчал.
- Ну а что делал этот ваш секретарь?
- Файруз появился раза два в саду. А потом куда-то уехал на машине.
- Куда?
- Он мне не докладывал. Спросите у него сами.
- Когда он вернулся?
- Незадолго перед тем, как на дачу приехала милиция.
- Если потребуется, подтвердишь на очной ставке, что Файруз уезжал на машине и ехал
по шоссе в то самое время, когда там убили Шипова?
- Но он мог по другому шоссе ехать в город! Спросите у него сами.
- Спросим. Но ты подтвердишь?
- Да, - Корсаков опустил голову. - Да, да!
- Не ори.
- Значит, вы нас в убийстве подозреваете? - Корсаков смотрел теперь на сыщика. - Нас?
С самого начала?
А про сумасшедшего вы нам солгали? Специально?
- Мы привычки такой не имеем - лгать. - Сидоров прищурился. - Это вы вот
любители... Сумасшедший сам по себе, вы - сами по себе. Когда его поймаем, и с ним все
разъясним, а пока... Можешь своим там передать открытым текстом: я это дело раскрою
во что бы то ни стало.
И на все эти там ваши звания, известность и славу мне плевать с тридесятой
колокольни. Пока у меня Генеральная прокуратура и ГУУР это ваше дело не очень-то и
затребовали - своих, видимо, в столице выше крыше, ну, значит, это мой крест. И ежели
мне для дела по-свойски с кем-то потрепаться придется, как вот с тобой сегодня, то...
А там жалуйтесь на меня хоть в ООН. Граница - вон она, через болота. Так что дальше
границы меня не пошлют, а разжаловать-то - у нас тут все равно работать некому. Так что
- жалуйтесь. Тут человек убит. Зарезан, как кролик.
И все на моем участке. А вы ни на грош следствию помочь не хотите. Что я с вами,
цацкаться буду?!
Мещерский едва успел отскочить от двери: Корсаков, видок был у него - краше в гроб
кладут, вылетел из кабинета точно пушечное ядро.
- Вам плохо, Дима? - участливо осведомился Мещерский. - Он что, плохо с вами
разговаривал? Грозил? Что вы ему сказали?
- Поехали отсюда! - Корсаков стиснул его руку. - Это просто ненормальный. Маньяк.
Представляете, он обвинил меня в том, что я убил Андрея! Вот так взял и без всего -
словно кнутом по лицу. Сказал: мы все для него - нули, он нас всех подозревает в
убийстве и... Господи боже, никогда не думал, что мне захочется въехать кому-то по
зубам! Но я.., я просто растерялся от неожиданности.
- Если бы вы его ударили, вас бы точно арестовали за хулиганство. - Мещерский быстро
потащил его к выходу. - Тише, он же все слышит! Поехали, а то он еще передумает.
Неужели и с Григорием Ивановичем так беспардонно посмеют обращаться?
- Они и его подозревают, - сообщил Корсаков. - Всех, он же сказал. Всех, кроме...
- Кроме?
- Да кроме вас и Вадима. Можете считать, вам крупно повезло, что вы оказались тогда
в милиции. - Корсаков покачал головой и вымученно улыбнулся. - А я думал, что алиби
только в детективах бывает нужно. А получается, кто его не имеет...
- Глупости все это. Заранее подготавливают себе алиби только самые недалекие умы.
Даже в детективах. - Мещерский тоже улыбнулся в ответ.
- Да?
- Точно, - Мещерский уже открывал дверь. - Стопроцентное алиби - это самый веский
повод к подозрению. Парадокс, скажете? По крайней мере я так считаю.
Это искусственное нагромождение причин и следствий, которые вроде бы
опровергают возможность конкретного лица совершить что-либо в конкретном месте в
установленные временные рамки, но...
- Что? - Корсаков смотрел на собеседника с тревожным интересом.
- Эта искусственная стройность и безупречность всей логической цепи и должна
настораживать в первую очередь. Природа - иррациональна. А в нашей последовательной
жизни властвует хаос. Даже наука сейчас появилась такая - хаусология. Словом, на всякую
причину находится антипричина, на всякое следствие - антиследствие, а в результате - все
течет, все меняется. И постоянства нет ни в чем. Вот почему я не верю в стопроцентные
алиби, Дима.
- Даже в свое собственное? То, что вы во время убийства находились там, где это могут
подтвердить многие свидетели?
Мещерский улыбнулся, давая понять, что шутит.
- Надо выпить. - Корсаков с силой захлопнул за собой дверцу "Хонды", поймал взгляд
Файруза и только махнул рукой. - Григория Ивановича дождемся и прочь от этого
клоповника. Сейчас отниму у Алиски бутылку и напьюсь в стельку. А кстати, интересно...
- Что интересно? - Мещерский увидел, как дверь клоповника растворилась и на пороге
появился невозмутимый и спокойный Григорий Зверев.
- Да вот когда этот милицейский Малюта на меня там набросился, я вдруг вспомнил,
что в то утро Новлянский ходил за Андреем точно приклеенный. А прежде Петька такой
общительностью не отличался. Вот меня и заинтересовало, что именно ему потребовалось
от Андрея именно в то утро: вы не спрашивали его?
- Я впервые от вас это узнаю, Дмитрий.
- Тогда поинтересуйтесь. Только не так грубо, как этот жандарм.
Глава 16
РЕЕСТР ЗАГАДОК
Когда Сидоров и К° отбыли в отдел, когда страсти в доме понемногу улеглись, когда
Марина Ивановна Зверева впервые за эти дни сошла в столовую завтракать, когда
превосходный кофе прояснил туманное сознание и подстегнул угаснувшее воображение,
словом, когда все эти факторы, чудесным образом совпав, сплелись в единое целое,
Вадим Андреевич Кравченко решил твердо и бесповоротно: пора наконец без суеты и
спешки составить свой личный реестр событий и наблюдений, свидетелем которых ему и
Мещерскому довелось быть.
Для подобной умственной медитации требовалось уединение, и он не нашел ничего
лучшего, как покинуть дом и сад и направиться к артезианскому колодцу. Именно там, на
месте убийства Сопрано (как ему представлялось), его обязательно должно было посетить
детективное вдохновение.
Кравченко терпеть не мог логики - даже в Институте имени Патриса Лумумбы, в
котором он с грехом пополам учился по настоянию своих родителей, некогда имевших
возможности устроить туда сына, схлопотал по этому предмету жирный "неуд". И еще он
терпеть не мог, когда в его умственные процессы вмешивались посторонние.
А посему, добравшись до ТОГО САМОГО МЕСТА, он решил действовать так, как ему
уже давно хотелось. Скинул куртку, примерился, прогнулся назад, словно собираясь
сделать гимнастический мостик, и.., опустился сначала лопатками, а затем и всей
напрягшейся от усилия спиной на горячий от солнца металлический "крест" - крышку.
Голова и руки безвольно свисали вниз, ноги носками упирались в землю. Он
продвинулся чуть вперед, и ноги тоже свободно свесились. И теперь он ЛЕЖАЛ НА ТОМ
САМОМ КОЛОДЦЕ, так же, как и тот, кого истекающим кровью взгромоздили сюда
четыре дня назад. Только живому тут было гораздо неудобнее.
Он напряг шею, приподнял голову: солнце сегодня хоть и яркое, но светит уже поосеннему.
Направо - кромка кустов. В густой зелени тут и там уже мелькают золотистые,
оранжевые листья, красные огоньки спелых ягод боярышника. Небо высокое, вылинявшее
- серо-голубое, а со стороны озера ползет лохматая туча-шарик. Снизу из колодезной
глубины несет прохладой и сыростью - хоть и на самом дне, но вода там, видно, все же
осталась.
Кравченко закрыл глаза, расслабился. Попытался хоть на мгновение полностью
слиться и с этим колодцем, и с осокой у его основания, и с боярышником, и с молодыми
соснами на холме. Спина ныла, в голове уже шумело от прилива крови. И тут - яркая
вспышка. Ослепила и.., погасла. Только легкий туманчик клубился, а затем и он растаял в
солнечных лучах - смутное озарение, увы, так и не превратившееся в догадку.
Он поднялся, поудобнее уселся на колодце, достал из брошенной на траву куртки
блокнотик и черный фломастер, позаимствованные из кабинета Файруза. Провел вверху
черную траурную полосу.
Вот на листочке появился первый кособокий крестик.
Далее они заполняли собой бумажное поле, превращая его в миниатюрное кладбище. И
каждый что-нибудь да означал. Первый: "Кошмар с расчленением трупа". Второй - "испуг
Зверевой и вызванная им реакция - письмо". Тут Кравченко на минуту задумался и потом
вывел: "Ее замешательство от нашего быстрого приезда. Примечательная фраза: "Меня
ничто не беспокоит. Я никогда прежде не была так счастлива". В центре кладбища
появился пузатый нуль:
"Она сознательно меняет свое первоначальное намерение обезопасить себя. Почему?"
Затем на листе появились фразы и слова, начертанные вроде бы беспорядочно и
хаотично, так, как приходили на ум:
"Кто-то бродит в доме по ночам".
"Разорванный шарфик".
"Синяки, появившиеся до..."
"Волна ненависти".
"На ее дне рождения впервые во всеуслышание объявили о выигранном наследстве".
"Кому понравится, если его считают кастратом?"
"Любовник, ставший преданным другом дома".
"Падчерица-дурнушка любит очень красивого человека".
"Брат, засыпающий под взглядом дуче".
"Парень, не терпящий, когда его сестра пьет и исповедуется посторонним".
"Старуха, вырастившая детей дирижера".
"Иранец, но не мусульманин".
"Пересохший колодец. Возложение тела".
"Психопат, сбежавший из..."
Слово "УБИЙСТВО" он поместил в нижнем углу листа.
К нему от черты сразу же потянулось множество параллельных линий. Каждая
обозначилась соответствующей буквой: Н - НАСЛЕДСТВО, Л - ЛЮБОВЬ, Р - РЕВНОСТЬ,
снова Н с цифрой 2 - НЕНАВИСТЬ, 3 - ЗАВИСТЬ, Н с цифрой 3 - НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ
МОТИВ.
Тут же появился крестик: "Она снова меняет первоначальное намерение теперь уж под
влиянием обстоятельств: нанимает нас для розыска убийцы. Почему? Только потому, что
мы под рукой или для подобного выбора существует особая причина?"
Следующий крестик: "Произошла ли фактическая подмена жертвы?" "Мог ли быть
жертвой кто-то другой?"
А потом крупными буквами: "СТАНЕТ ЛИ ЖЕРТВОЙ КТО-ТО ЕЩЕ? ЕСЛИ ДА, ТО
КТО: ЗВЕРЕВА ИЛИ НЕ ЗВЕРЕВА?"
Эту фразу он обвел. К фамилии певицы устремились стрелки от букв Н, Р, Н2, НЗ.
На листке уже оставалось мало места. Почерк стал более убористым:
"В доме известно всем: версия об убийстве Шипова сбежавшим сумасшедшим критики
не выдерживает".
"Майя Тихоновна подслушала нашу беседу со Зверевой".
"Кто-то видит в нас союзников, кто-то - врагов".
"Любовник допрошен с пристрастием. Расскажет ли он свои впечатления? Утаит ли?
Что именно?"
"Внешне они друг друга совершенно не боятся".
"Маленький фашист спит на ЕЕ пороге".
"Собаку на ночь запирают в кухне".
"Куда делся из спальни тот, кто ее напугал? Был ли он вообще?"
Листочек был исписан. Кравченко перечитал все, что на нем уместилось. Потом
нарисовал на обороте два круглых нуля и огромный вопросительный знак. Подумалподумал,
и у нулей выросли ножки, ручки с пальчиками-растопыркой. Потом появились
точка, точка, запятая, рот-палочка до ушей и сами уши, круглые, точно лопухи.
Он созерцал портреты с видимым удовольствием. Вот одному человеку фломастер
вложил в руку пистолет-кочергу: легендарный "деррингер". А второму - скрипичный
ключ.
Человечки смотрели на Кравченко выжидательно и ехидно. Они явно были себе на уме.
Он спрятал листок в карман, наклонился за курткой.
Внизу на бетоне еще сохранились темные потеки. Крупная мясная муха, уже поосеннему
снулая и ошалевшая, привлеченная запахом протухших кровяных шариков,
описав восьмерку, спикировала на колодец.
БРАТ И СЕСТРА
На обратном пути Кравченко встретил Новлянского.
Тот стоял на холме и издали созерцал место убийства мужа своей бывшей мачехи. На
этот раз "яппи" был одет в джинсовые шорты-"бермуды" и растянутую хлопковую кофту с
подвернутыми рукавами. На макушке едва держалась бейсболка цвета хаки козырьком
назад. В руках он сжимал пластмассовый шест с сетчатой корзиной - некое подобие сачка
- и плоскую коробку с выдвижной стеклянной крышкой.
Кравченко решил, что вот наконец-то Пит попался во время своей излюбленной охоты
на бабочек или... Убийцу тянет на место преступления - банально? Однако подобные
факты общеизвестны: любопытство сгубило кошку.
- Позагорать решил? - Новлянский оперся на свой шест как на посох, сгорбился. -
Тихое местечко.
- Слишком тихое. - "Что-то не помню, чтоб мы с тобой на брудершафт пили, Пит, ну да
ладно".
- Раньше - давно, правда - колодец работал: кнопку сбоку нажимали, и вода по трубке
шла. - Пит надвинул козырек бейсболки, глаза его исподлобья изучали Кравченко. - Воду
мы, конечно, ту не пили, а ходить к колодцу ходили. Еще с отцом.
- Зачем же?
- За бабочками, - Новлянский криво усмехнулся, - которые влагу любят.
Кравченко молчал, ждал.
- Да, давно его забыли, - Новлянский говорил медленно, прямо вымучивал из себя
слово за словом. - Там такие стальные полосы на ободе, я помню, как их приваривали:
еще мальчишкой за сварщиками подглядывал. Там сначала была сплошная крышка - люк,
потом ее убрали - вода стала затхлой. А мы с ребятами сюда бегали на звезды глядеть.
Знаешь, их в колодце даже в солнечный день видно.
- Говорят, что так. Они в воде отражаются, что ли?
- Я видел, - Новлянский подошел ближе, - Венеру видел. Марс, даже ковш Медведицы и
Полярную. А
...Закладка в соц.сетях
