Жанр: Электронное издание
Step-t09
...шка с собакой?
- Я бы не сказал. - Мещерский повернулся. - Разговаривают они друг с другом
действительно бесцеремонно, куда только прежние манеры подевались. Но ты б видел его
лицо в тот миг, когда она разыграла припадок! Петька этот побелел весь - видимо,
действительно искренне за нее испугался. А насчет грубости его... Она ведь такую ерунду
несла - любой бы не выдержал. Иной и на затрещину бы не поскупился - у нас
джентльменов-то днем с огнем, а этот терпел все. Только огрызался.
- Ну, тогда пока будем считать, что брат и сестра друг друга все же любят, но на свой
лад, - подытожил Кравченко. - А Звереву они...
- Их отношения к мачехе я пока еще не понял, - честно признался Мещерский. - Они
живут в ее доме.
Фактически она до сих пор их содержит. И это пока все.
- А с ее братцем к тому же Алиска... Слушай, они с этим Таврическим спят или не
спят?
- Понятия не имею, - Мещерский нахмурился. - Я за ними в замочную скважину не
подглядывал.
- Ну, не принимай так близко к сердцу... Ты ведь наблюдательный, долго ль тебе
понять всю эту ауру - взгляд, жест, вздох. - Кравченко вертелся в постели. - Ты вот тогда
сказал: "Странный дом. Кое-кто здесь не спал". В ту, ночь, накануне, понимаешь? Так я,
грешным делом потом на эту парочку подумал. Амуры, мол, летали-трепыхались.
А ты что имел в виду?
- Не знаю, но не амуры, это точно, - Мещерский помрачнел. - Не могу это объяснить. Я
проснулся среди ночи и в полудреме - ну, знаешь, как это бывает: полуявьполусон - что-то
почувствовал. Может быть, шаги, может, дыхание, может, полоску света под дверью.
Словом, ПРИСУТСТВИЕ. И решил...
- Так что это было? Шаги - это одно, свет - другое, а дыхание это как-то чересчур.
- Отстань ты от меня, - Мещерский досадливо стукнул кулаком по постели. - Откуда я
знаю, что это было?
Это как дуновение, предчувствие чего-то. ПРИСУТСТВИЕ.
Я же сказал: "странно" - именно так я это и ощутил тогда.
Весьма неприятное, надо сказать, ощущение. Тебе такого не пожелаю.
- Призрак замка Моррисвиль, - фыркнул Кравченко.
- Призрак - не призрак, но восприятие мое и восприятие Зверевой некой сгустившейся
в этом доме атмосферы в чем-то совпали.
- Ты о духоте говорил, она - о ненависти. А сошлись вы на слове "анчар".
- Она тоже призналась, что ей вдруг "стало нечем дышать".
- Но сейчас ты ведь этой духоты не чувствуешь, нет?
- Сейчас нет. Вернее, не знаю. Может быть, я просто не сосредоточивался на этой
мысли.
Кравченко отмахнулся.
- Безнадега все это. Полечиться вам надо. В том месте, откуда я сегодня вернулся. А
врачиха там - пальчики оближешь... Ученая-ученая, а сама миндаль в сахаре. Так что в
"Гнезде" лесном есть смысл кое-чем побаловаться.
Потом, когда...
Кравченко недоговорил - по лбу его мягко шлепнула пущенная меткой рукой приятеля
подушка. Следом полетела бы кроссовка, уже поднятая Мещерским с ковра, как вдруг...
БОЖЕ, КАКОЙ ВОПЛЬ!
Мещерский часто потом вспоминал, как они мчались тогда вниз - полуголые, босиком.
А в ушах продолжал звучать этот пронзительный животный вой. Кравченко одним махом
перепрыгнул почти целый лестничный пролет и...
- Кто кричал? Кто? Господи! Мариночка, что стряслось, что такое? - Двери спальни
Зверевой уже осаждали Майя Тихоновна, Александра Порфирьевна, Григорий Зверев и
Корсаков.
Сверху спускался Петр Новлянский в махровом халате.
Алиса - тоже в халате, коротеньком лайкровом - буквально влипла в стену, судорожно
цепляясь за вырывавшегося от нее иранца.
- Да подожди, ничего ведь не случилось, - бормотал Файруз. - Зачем так себя пугать?
Ну успокойся, ну Лисенок.., ну пожалуйста...
Дверь была не заперта. Они ввалились всей толпой в спальню.
Зверева сидела в кровати. На голове - все тот же завитой парик, ночная сорочка
черного шелка сползла с рыхлого плеча - она даже не пыталась ее поправить, - руки ее
безвольно лежали на атласном покрывале алого цвета.
Кравченко быстренько окинул взглядом место действия: смятую постель, осколки
разбитой чашки на полу, рассыпанные по ковру тут и там листы желтоватой бумаги -
вроде ноты, зажженную на ночном столике лампу на фарфоровой подставке.
- Марина, что произошло? - вопрошал в который уж раз Зверев. Он единственный из
всех был одет - видимо, еще не ложился. - Почему ты так ужасно кричишь? Снова
приснилось что-нибудь?
- Нет, нет. - Она согнула ноги, тяжело заворочалась на подушках. - Здесь только что..,
только что кто-то был, Гришенька.
- Кто? - Зверев присел на кровать.
- Не знаю. Я почувствовала. Он стоял надо мной. Вот здесь. - Она чиркнула по воздуху
ребром ладони. - Близко. Очень. Я слышала, как он дышит.
- Подожди, подожди, - Зверев поймал ее руку, погладил стиснутый смуглый кулак. -
Успокойся. Но кто же это мог быть?
Она закрыла глаза, потом прошептала:
- Я почувствовала. Это ОН пришел за мной.
- Да кто он? - Корсаков подошел к кровати с другой стороны.
- Андрей. О господи!
В комнате повисла пауза. Потом все разом загалдели.
- Тебе снова приснился кошмар, - Майя Тихоновна, подоткнув полы халата, тоже
взгромоздилась на кровать. - Гриша, подвинься-ка. - Она по-хозяйски пощупала лоб
Зверевой. - Так и есть. У тебя небольшая температура. Ты лекарство приняла?
- Приняла, - Зверева всхлипнула и легла лицом в подушку, словно прячась от глазевших
на нее перепуганных домочадцев.
- Чашку разбили... - Майя Тихоновна потянулась к осколкам.
- Оставь. Это я разбила. Я дернулась включить лампу и столкнула ее.
- А тот, кто был здесь, ну куда же он мог деться? - подал голос Мещерский. - Убежал?
Вы успели его разглядеть?
Все воззрились на него так, будто он сморозил несусветную глупость.
- Я закричала.., и не знаю, кажется, это был мгновенный обморок. - Зверева бормотала
все неувереннее и тише. - Но я слышала, как он дышит! О, это ужасно. Я закричала.., я не
соображала, что делаю.
- Я бы тоже заорала, если бы меня что-то напугало.
Ну все, все. Это всего лишь дурной сон. Прошло уже. Ты...
Марина, хочешь я побуду с тобой? Я все равно уже не усну.
Мещерский с удивлением обернулся: голос Алисы Новлянской. Той самой, которая
всего несколько часов назад буквально языком еле ворочала! А сейчас - трезвый
тревожный взгляд, и никакого джина с тоником и в помине нет!
- С Мариной Ивановной останусь я. - А это уже было брошено точно перчатка в лицо
врагу: вызов и утверждение своего права. И бросил этот вызов не кто иной, как Георгий
Шипов.
Он явился в спальню мачехи в одних плавках. На крепкой шее его висел на цепочке
золотой католический крестик. А на груди его Мещерский с удивлением разглядел
крупную ярко-голубую татуировку: раскрытую ладонь, поднятую в приветствии римских
цезарей, - любимый жест Бенито Муссолини.
- Марине Ивановне приснился кошмар. - Шипов шагнул вперед и словно заслонил
певицу от сгрудившихся у кровати родственников. - Не суетитесь. Все уже кончилось.
Можете отправляться спать. Я останусь в зале, - он кивнул на двери музыкального зала, -
Марина Ивановна, будьте спокойны. Сюда больше никто не войдет. Я клянусь.
- Слушай, давай только без этого самого, - Корсаков поморщился. - Без
трагикомических жестов, а? Тут и так уже голова кругом.
- Не твое дело.
- Не веди себя как шут гороховый.
- Я сказал - не твое дело. - Шипов-младший опустил глаза, мышцы его напряглись. -
Марина Ивановна, скажите мне только одно: вы хотите?
- Нет, нет, мне, наверное, все показалось. - Она все прятала лицо в подушки. - Не надо
ссориться, ребята, прошу вас. Пожалуйста, идите спать. Дима, Петя, Егорушка -
пожалуйста. Я.., нет, Лисенок, и ты тоже - иди, прошу. Все хорошо. Видишь? Я уже совсем
почти успокоилась. Просто - нервы. Сегодня ужасный, ужасный, ужасный день! - плечи ее
затряслись от рыданий. - Извините меня, я...
- Вот что, все марш отсюда. Все, все! Марш! - Майя Тихоновна начала выталкивать всех
из спальни. - К себе" к себе - нечего тут делать. Мы сами тут с Шурочкой управимся.
Шурочка, голубчик, принеси мне из моей комнаты мохеровую кофту. И, если не трудно,
чайку организуй.
Сейчас, Мариночка, с лимончиком выпьешь горяченького - успокоишься. Это все жар у
тебя. Вот и привиделось бог знает что. А вы что, молодые люди? - она обернулась к
Мещерскому. - Уж, пожалуйста, и вы тоже - идите.
- Но мы бы хотели все же выяснить, что произошло! - заартачился тот.
- Пойдем, - Кравченко хмурился.
- Но мы должны...
- Пой-дем.
Все начали нехотя расходиться. Георгий Шипов, как был полуголый, вышел на
открытую террасу и стоял там, облитый лунным светом, точно юный античный бог,
изваянный из мрамора. Бультерьер, появившийся в зале с непростительным опозданием,
теперь легонько поскуливал и скреб в захлопнутую хозяином дверь.
Когда приятели поднялись к себе, Мещерский в сердцах стукнул кулаком по створке
шкафа-купе:
- Черт-те что! Сумасшедший дом.
- Она смертельно испугалась, Серега, - Кравченко опустился на постель. - Ты обратил
внимание на ее зрачки?
- Мне только и делать было, что на зрачки пялиться!
Там.., там темно - ночник же один!
- У нее остекленелый взгляд.
- Она какое-то лекарство принимает. Наверняка снотворное.
- Зверева смертельно испугалась, - повторил Кравченко веско. - Это даже я,
толстокожий, почуял. Только вот чего? Или кого? А этот гитлерюгенд-то, - он хмыкнул. -
Зигфрид-то наш доморощенный, ах какой резкий мальчик, а? Кстати, ты видел, как он
вошел в спальню?
- Нет.
- И я - нет. Хотя стоял в дверях. Мимо меня он не проходил.
Они переглянулись.
- Может, мы просто не заметили? - пробормотал Мещерский. - Наверняка не заметили!
Ведь мы не следили специально.
- Вот то-то и оно, - Кравченко вздохнул.
Глава 12
ТЕЛО КАК УЛИКА
- Мне не мешало бы отправиться с тобой и самому все проконтролировать, - мечтал
Мещерский, когда на следующее утро сразу после завтрака (за столом на этот раз сидели
все, даже Зверева, и старательно делали вид, что ночью ничего странного не произошло)
Кравченко по телефону связывался с отделом внутренних дел.
- Мне надо самому взглянуть на результаты осмотра тела, - продолжил он. - С чужих
слов какие-либо выводы делать крайне сложно.
- Я тебе все расскажу, - пообещал Кравченко. - Но сам понимаешь, с Сидоровым тебе
общаться пока не резон, а то еще спугнешь его.
- Он же прекрасно понимает, что у тебя нет от меня секретов.
- Ну, понимать - это одно, а убедиться наверняка - совсем другое. Огорчиться можно, в
недоверие впасть.
А это грех. Да ладно тебе ныть, к обеду все и так узнаешь, дольше я в морге нипочем не
выдержу. К тому же не забывай: наш сельский детектор требует от меня подробной
информации. А мне сейчас недосуг отвлекаться на всю эту нервную атмосферу, -
Кравченко скривил губы. - Я и так ночь не спал с их художествами. Ну а ты, Серега, как
барометр тут. В общем, лови настроения. Алло, это милиция?
Будьте добры Сидорова к телефону. Алло, Шура, это я.
Уже! Ну - как скажешь. Ага. Понял. Ну естественно...
Ключи от "Хонды" Кравченко снова получил у Агахана Файруза. Как обычно, тот был
сама вежливость:
- Можете, Вадим, оставить ключи у себя. А ключи от других машин и от гаража - если
вам они потребуются - я немедленно предоставлю по первой вашей просьбе. А от лица
Марины Ивановны и от себя говорю: "Ин хане мал-е ход-е тунэ", - и тут же перевел с
виноватой улыбкой:
- Этот дом - ваш, - и протянул Кравченко толстый конверт.
- Благодарю, Агахан, - Кравченко спрятал деньги в карман не считая: на
первоначальные расходы хватит, а там выудим еще. Можно ни в чем себе не отказывать.
В саду, направляясь к машине, он наткнулся на Шипова-младшего. Парень вроде бы
загорал в плетеном кресле, потягивая из бутылки коку. Кравченко, однако, отметил, что
Шипов поставил свое кресло так, чтобы сидеть лицом к окнам зверевской спальни (хотя
для солнечной ванны удобнее было бы развернуть его спиной к дому). На коленях Шилова
покоился крошечный приемник.
- Погоду не передавали? - осведомился на ходу Кравченко. - Что-то, я смотрю, тучи
клубятся, не было бы дождя.
Шипов покачал головой: то ли тучи отрицал, то ли прогноз погоды - и нажал кнопку
громкости. По радио пела Зверева. Кравченко сразу узнал ее голос. Прислушался к
речитативу: "Condotta ellera in с ceppi" - отчетливая итальянская фраза, смысла которой
он, увы, не понял, дышала тревогой и скорбью. Низкое меццо-сопрано словно
рассказывало о чем-то грозном, неумолимо надвигающемся.
- Концерт? - спросил Кравченко, останавливаясь. - Или опера?
- Верди. "Трубадур". - Шипов наклонил голову.
Взгляд его оставался отрешенным, устремленным на окна спальни.
"Ишь, меломан!" - Кравченко решительно зашагал к машине и тут вспомнил утренние
сомнения Мещерского:
"А ты не считаешь, что после ночного происшествия нам надо предпринять какие-то
меры по охране Марины Ивановны? Если к ней действительно кто-то проник и так ее
напугал, то нам следовало бы..."
"Сидеть пришпиленными к ее юбке мы все равно не можем, - с досадой возразил тогда
Кравченко. - Наши прямые обязательства перед ней какие? То-то. Поиск убийцы ее мужа.
И - финита. А личная охрана... Нет, Серега, в семье подобные вещи обставить
практически невозможно.
Семья - микрокосм. Тут все внутри. Ну как можно отгородить человека от его близких,
а? Ну, приколоться, конечно, можно: попробовать, попытаться. А фактически - ни черта
из этого не выйдет. Да и сама она такого надзора за собой не потерпит. Конечно, если
дело дойдет до подобного абсурда и Зверева прямо попросит нас о подобном, мы,
естественно, окажем ей возможное содействие, но... выглядеть все это будет, думаю,
весьма нелепо и смешно".
"Но ты же сам сказал, что она смертельно испугалась!"
"А сегодня, судя по ее лицу, я бы этого утверждать не решился. Это, как говаривал
Наполеон, "была прошлая ночь". Солнышко пригрело, страхи рассеялись, не до конца,
но... В общем, если хочешь, таскайся за ней по пятам - дело твое. Только она турнет тебя
скоренько и права будет на все сто. И потом.., я не думаю, что в данную минуту Зверевой
действительно что-то реально угрожает. Нет, нет - не в ней тут дело".
"Вообще-то и я так думаю, - согласился Мещерский с явным облегчением. - Но всетаки
в ночном происшествии было что-то не то. Нелогично все это как-то. Если новый
кошмар приснился - дело, конечно, житейское. Если она разыграла комедию - то
напрашивается вопрос: для чего? А если же кто-то к ней действительно наведался, то..."
"Мы это еще обсудим на досуге, - оборвал его тогда Кравченко. - Пока надо заниматься
более насущными делами. Извлекать пользу из улик, так сказать, материальных. И
Сидоров нам с этим поможет".
По пути в город он заметил наглядные признаки того, что местные стражи порядка
действительно работают по усиленному варианту уже которые сутки. На шоссе через
каждые триста метров попадались патрули: гаишники, омоновцы, вооруженные так,
словно они выступили на тропу войны. Шел досмотр транспорта - в том числе,
выборочно, даже рейсовых автобусов. Серая и камуфлированная форма мелькала и на
рыночной площади, и в толпе пассажиров на пристани. "Интересно, лес они тоже
шерстят? Или думают, что Пустовалов их тут у пивного ларька дожидается? - размышлял
Кравченко. - Хотя все возможно. Этим лунатикам ведь правила не писаны - стукнет ему
моча в голову, он и сюда с топором заявится, не все же в лесу комаров кормить".
Сидорова он застал в том же самом кабинете в меланхолически-мрачном состоянии
духа. Оперативка у начальника отдела, видимо, органически перетекла в капитальную
головомойку сотрудникам служб, ответственных за раскрытие убийства. В кабинете
плавали сизые кольца дыма. И еще ядренее попахивало спиртом (видимо, не выветрилось
"амбре" прошлой ночи).
- Салют, - опер захлопнул какую-то пухлую папку, плавно развернулся на стуле и
забросил ее в сейф. Запер его. - Ну, поехали, что ли, с музыкой?
- Александр Ваныч, - в дверь просунулся некто в милицейской форме, но по виду -
сущий мальчишка-восьмиклассник: румяный, как яблочко, тоненький, как спичечка, и
ужасно деловитый. - А что с задержанным Ногайло делать? Какие ваши указания будут?
Сидоров сморщился, точно от зубной боли.
- Разберись-ка с дежурным.
- Так он ответственность брать не хочет!
- А ты опер или кто? Сделай так, чтобы взял. Ну ладно, подожди, я сам сейчас.
Тут за дверью послышался шум, истошные крики, взрыв брани: "Не имеешь права!
Отпусти меня, ну, я кому сказал?! Все вы суки здесь!.. Гнездо змеиное, всех перестрелять
пора!"
- Утренняя песнь? - ухмыльнулся Кравченко. - Голосистый. По нашему делу ктонибудь?
- А, - Сидоров отмахнулся. - Это наша достопримечательность - гражданин Ногайло
Спартак Устинович.
Юродивый. И дерзкий, прохиндей. Его как на льдине унесло, так он у нас...
- На льдине?
- Угу. У нас как весна, рыбачки, знаешь ли, на Ладоге полыньи, точно мухи,
облепляют. Сколько раз предупреждали - все без толку: сидят, пока лед под ними
крошиться не начнет. Их тоже понять можно: жрать хочется, дома - семьи. Они ж все
безработные - кто с фабрики, кто с леспромхоза бывшего. Ну, рыбалкой семью и кормят,
когда напряг с деньжонками. А напряг сейчас всегда. А как оттепель, лед трескаться
начинает, их все равно от полыньи не оттащишь. Ну и уносит бывает. Этого Ногайло
прошлой весной тоже вот так утянуло. Искали его - аж вертолет на погранзаставе
поднимали: туман, ветер, снег. Короче, нашли с опозданием, и прокантовался он на
льдине на сквознячке двое суток. Ну и маленько крыша съехала. Сейчас как примет на
душу пузырь - тут же за домашние баталии принимается: жену лупит, детей. Потом по
соседям идет куролесить. А вчера задержан участковым с топором на улице.
- С топором?
- Так точно. Полнейшая отключка. Как это Наталья Алексеевна называет? - Сидоров
щелкнул пальцами. - Паралогическое опьянение - вот. Мы его ведром холодной воды в
чувство быстренько привели - сразу включился и матом нас. Ну мы и... В общем, по
показаниям он якобы шел с топором квитаться с директором ТОО "Викинг",
целенаправленно, так сказать, метил: он у него подрабатывал грузчиком, а тот его с
получкой вроде кинул.
За дверью снова яростно заревели: "Гестапо проклятое!
Продались все! Дождетесь - всех вас по камешку разнесем!"
- У него трое детей, - Сидоров вздохнул. - А кормить нечем. И спросить ведь не с кого,
а? Вот жизнь пошла. Экономика. Какая, к хрену, экономика... Да-а, так что почеловечески
понять можно, и топор в том числе. Но... проверять по нашим фактам будем.
Всенепременно.
Ладно, пошли.
- Погоди, - Кравченко полез в карман куртки. - Я тебя спросить хотел: там с Шиповым
как? Все в норме?
- В каком смысле?
- Ну при осмотре - все у него на месте? Или чего-то не хватает? Тебе анатом ничего не
говорил?
- О чем? - Сидоров прищурился.
Кравченко сделал весьма красноречивый и весьма непристойный жест. Потом оглядел
кабинет.
- Маг у тебя найдется? Поставь-ка вот эту пленочку.
- Да на минуту всего! Послушай сам.
Заинтригованный опер достал из стенного шкафа магнитолу (наверняка из
"трофейных" - отметил Кравченко).
И поставил кассету. (Это была запись "Лючии ди Ламмермур", оперы Доницетти, в
исполнении Шилова. Утром эту кассету Кравченко всучил Мещерский с настоятельным
советом прослушать на досуге.) Кабинет наполнился музыкой Доницетти: первые такты
вступления, а затем зазвучал голос. Кравченко нахмурился - нет, хоть он и готовился к
чему-то очень необычному, однако такого не ожидал. Несмотря на странное свое
звучание, голос-то был просто чудесный, чарующий, но все-таки...
- Александр Ваныч, Ногайло прокурора требует. Иначе голодовку объявить грозит, -
юнец опер, снова сунувшийся в дверь, озадаченно умолк, потом глупо ухмыльнулся: во
начальство дает! Изощряется с утра - уже на классику потянуло.
- Закрой дверь. Я занят. Сказано тебе - подожди, - Сидоров напряженно слушал.
А из коридора "унесенный на льдине" вопил: "Да я вас всех.., в гробу... Охренели?! Я и
прокурора вашего..."
Кравченко выключил магнитолу.
- Ну? - Сидоров вопросительно смотрел на него.
- Это он поет.
- Кто? Зверева? Почему он?
- Это Шипов поет, Саша. Наш с тобой потерпевший.
Мужское сопрано это называется. Понял?
- Это ж баба.., певица...
Кравченко только головой покачал. Опер соображал на этот раз туго.
- Ну и ну, - выдавил он наконец и добавил что-то уж совсем туманное:
- Ну вы там все и даете!
- Потому-то я тебя и спрашиваю насчет осмотра тела, все ли там на месте. Или чего-то
самого важного, - Кравченко снова повторил свой жест-демонстрацию, - не хватает. В
старину такие рулады выводили кастраты папского двора в Ватикане. Ну, шевели мозгом
быстрее.
- Поехали, - Сидоров решительно поднялся. - А кассету, если можешь, оставь. Я потом
еще разок прокручу. Ну и даете вы! А красиво.
- Красиво?
- Как ручеек журчит. И жалостно так. Я думал, это Джульетта какая-нибудь по сопляку
своему убивается. Да, темные мы люди, Вадик, - закончил он со вздохом. - В искусстве -
как коза в апельсинах.
Кравченко только пожал плечами и взглянул на опера снисходительно.
После краткого совещания с дежурным и такого же краткого с ним препирательства об
"ответственности" Сидоров минут пять опрашивал Ногайло - громадного, опухшего с
перепоя мужика, похожего на медведя-гризли, и затем, оформив протокол, водворил в
камеру "на предмет проверки на причастность к аналогичным преступлениям". Затем они
отбыли, наконец, в городскую больницу, точнее, в морг, помещавшийся на ее задворках,
здание которого живо напомнило Кравченко какой-нибудь мучной лабаз с картины
Кустодиева или склад скобяных изделий: слепые окошки, полуприкрытые дощатыми
ставнями, пудовая дверь, амбарный замок на дверной ручке. Оставь надежду всяк сюда
входящий - он едва не задохнулся от тошнотного запаха: в морге явно перебарщивали с
формалином и хлоркой, однако все равно заглушить того, что заглушить хотели, не могли.
Он пытался дышать только ртом и думать исключительно о той информации, которую
скармливал Сидорову по дороге сюда - отчет о "внутреннем мире" дачи над озером.
Рассказ вышел какой-то путаный, бессвязный, однако по лицу опера можно было
заметить, что тот (особенно после прослушивания кассеты) очень даже этим "миром"
увлекся.
- Мы охрану вашу стали проверять, рабочих с водонапорной станции, дворников,
газовщика - словом, всю обслугу, - хмыкнул он как-то неопределенно и вроде бы совсем
не по теме услышанной информации. - Начальство распорядилось активизировать, так
сказать, и расширить радиус поиска. Это параллельно розыску Пустовалова идет, - он
умолк на секунду. - А любопытное местечко этот ваш замок с черепичной крышей. У
богатых свои причуды.
"У бедных - свои, - Кравченко вспомнил рыбака Ногайло. - Все вы здесь с приветом,
климат, что ли, действует?"
В морге Сидоров с собой в "святая святых" патологоанатома Кравченко не взял: велел
дожидаться в узком, точно душегубка, коридоре. Кругом было тихо как в могиле: ни
сотрудников, ни безутешных родственников, приехавших за телами усопших, ни
автобусов-катафалков с венками во дворе - ничего. Пусто, глухо - мерзостное запустение.
Только удушливая вонь, да солнечные пятна на дощатом полу - яркие и словно жирные на
ощупь.
Сидоров отсутствовал двадцать восемь минут. А когда покинул наконец кабинет
заведующего моргом, старательно и плотно прикрыл за собой дверь. Та заскрипела, точно
ржавые качели.
- Комплексная экспертиза будет, - сообщил он почему-то шепотом. - Повторная.
- Почему?
- Валентина наша из прокуратуры не удовлетворена результатами этой. Они ей
заключение еще вчера отправили с их курьером. А сегодня она уже звонила: уточнений
требует.
- Насчет чего? Насчет этого? - Кравченко насторожился.
Сидоров покачал головой.
- Этого как раз и нет, голубь. Что-то ты напутал.
- Как? Как напутал? - Кравченко встал с жесткой больничной банкетки, на которой
коротал ожидание. - Он что, разве не...
- Он мужик, - Сидоров потянул его к выходу. - И все при нем что надо - в целости и
сохранности. Идем-ка воздуха глотнем, а то меня мутит что-то.
- Яков Палыч, патологоанатом наш, - башка мудрейшая, опыта у него тридцать шесть
лет работы, он этих жмуриков распотрошил видимо-невидимо, - говорил он быстро,
увлекая Кравченко за собой "на волю". - Я ему полностью во всем доверяю - раз сказал, то
и... Ну, он мне копию обещался с заключением отксерить. Подождать просил минут
десять. Уф, тут хоть дышать можно, а то я думал - кранты мне там. А насчет Шилова - вот
что: есть там кое-какие гормональные изменения. Палыч их в описательной части указал,
но заверил - ничего, мол, существенного. А это его сокровище при нем. Так что, Вадик, с
пением его ты сам теперь разбирайся, а мне голову не крути еще и этим. Но вот другая
подробность любопытная там действительно имеется. Даже несколько подробностей.
- Каких? - Кравченко был весь огромное жадное ухо.
Сидоров потер рукой подбородок.
- Итак, рана на горле причинена колюще-режущим предметом, как и предполагалось.
Нож искать надо в перспективе. А вот дальше... Удар нанесен с большой силой.
Вроде бы для этого нужна твердая опытная рука - попасть в горло, не задев
подбородка. Но это при обычном положении головы и шеи.
- А у Шипова необычное, что ли, было?
- Да нет... Но анатом делает вывод: удар нанесен снизу вверх. Понимаешь разницу? Вот
так. То есть при таком механизме нанесения удара и по расположению раны потерпевший
должен был в момент нападения находиться: а) в состоянии покоя и б) голова его должна
быть откинута назад, открывая горло. Палыч говорит: Шипов по логике вещей должен
был стоять и смотреть вверх. На небо любоваться, на птичек, на облака - бог его знает,
короче, задрал голову и считал ворон, а ему в этот самый миг горло и перерезали. Причем
молниеносно.
- А в положении лежа, если он, скажем, лежал на каком-нибудь возвышении с
запрокинутой головой, ему не могли нанести такой раны? - Кравченко хмурился. - Я
колодец имею в виду, куда его затащили.
- Это было бы вероятней всего, если бы мы не обнаружили в кустах у шоссе следы
крови и след волочения тела до колодца.
- А может, это было инсценировкой?
...Закладка в соц.сетях
