Жанр: Электронное издание
Step-t09
..., оказывается. Пойдемте на озеро, погода - чудо. Димка с
Егором пошли на корт.
Звали болеть за них.
Кравченко украдкой разглядывал эту пару. Муж и жена. Скорее стареющая львица и ее
подрастающий львенок. Кстати, тянет он на мужа-то? Вон белобрысая барышня за столом
что-то там о кастратах загнула. Чушь, конечно, но... Он скользнул по фигуре Шипова -
цыпленочек: хрупкие косточки, тонкие ручки, плечики как гардеробная вешалка - в пажи
такому. А этот... Чем он ее привлек, интересно? Голосом? Или тем, что ему на двадцать
пять меньше, чем ей? Ну, она, конечно, на свои пятьдесят не тянет - кожу вон подтянула,
накрасилась, ухоженная, холеная. Для чего так себя холить? Для него?
Он вспомнил, как однажды в метро они с Катей видели одну женщину - увядшую
сорокалетнюю домохозяйку.
Она читала в газете про свадьбу Пугачевой и Киркорова.
Потом уронила руки с газетой на колени и не мигая смотрела в черноту за вагонным
стеклом. Грезила... Он попытался пошутить тогда, а Катя его одернула. Он так до сих пор
и не понял почему.
"Вот отчего тебя, парень, к этой богатой даме тянет, мне объяснять не надо. -
Кравченко изучал кроссовки Шилова, запачканные землей. - Как же - ступенька к славе,
успеху. Звезда со связями. Слово скажет, и будешь петь где пожелаешь: на лучших сценах
мира. За это можно себя продать... - Тут он поднял голову и перехватил взгляд, которым
Шипов смотрел на жену. И покраснел:
- Черт возьми. Мальчишка..."
Они спустились по ступенькам террасы, пересекли подстриженный газон, где трава все
еще была по-летнему свежей и зеленой, и направились к воротам. Перед ними блестело
озеро - точно гигантское зеркало, уложенное среди сосен. Шипов шел впереди, и на фоне
слепившего глаза солнца его фигура казалась особенно четкой и хрупкой - словно тень.
Кравченко надел темные очки. По его виду Мещерский понял: приятель его смущен.
Зверева произвела на него сильнейшее впечатление, но даже себе он не хочет в этом
признаться. "Вот что значит быть знаменитостью, - подумал он. - Вот оно, значит, как".
- Не желаете полюбоваться на местный Кубок Кремля? - пошутил Шипов. - Дима
Егорку там каждое утро до семи потов гоняет.
- Пойдемте. А ваш брат хорошо в теннис играет?
- Воображает, что играет.
- Ну, судя по нему, он со спортом в ладах.
- Я был бы рад, если бы он больше был в ладах с учебниками, чем с ракеткой и
футбольным мячом.
- Оставь ребенка в покое, - в голосе Зверевой зазвучали заботливые нотки. - Егорка еще
растет. В его возрасте мальчикам надо двигаться, расходовать переизбыток силы.
"Хорош ребенок, - подумал Кравченко. - Бугай лет двадцати. А почему не в армии,
интересно? Сверстники вон на Кавказе "силы расходуют", а этот... Кстати, как называется
жена брата? Свояченица или кума? Нет, вроде свояченица".
Бесцельность этой прогулки выбила Кравченко из колеи. Его так и подмывало
спросить эту даму напрямик:
"За каким чертом ты нас сюда позвала? Что нам делать?
Нанимаешь ты нас в качестве охранников, и если да, то позволь мне вести себя так, как
я считаю нужным, а если нет, то..." Но он знал, что после словечка "то" уже не будет
никакого продолжения. Ничего в таком духе он у нее не спросит. А будет поддерживать
вежливую беседу ни о чем, всецело полагаясь теперь на прихоть этой совершенно
особенной женщины, которая может себе позволить заставить кого-то проделать такой
длинный путь только под влиянием своего минутного каприза.
"Если домочадцы собрались послушать ее распоряжения по завещанию забугорного
имущества, - размышлял он, следя вместе с Шиповым, как на корте играли в теннис, - то в
таком случае наш первый завтрак весьма показателен. Мужа-малыша тут не больно любят.
Как эти приемыши на него окрысились. Особенно девица Алиса.
Брат Зверевой из этого же лагеря, хотя вести себя по-хамски не позволяет. Возможно,
он просто умнее, оттого что старше".
Он покосился на Шилова и спросил:
- Вы за границей, наверное, долго жили?
- В Италии четыре года. Я там учился. У меня была льготная стипендия от Гнесинского
и Итальянского музыкального общества. - Андрей отвечал охотно.
Кравченко почувствовал, что ему приятно разговаривать с этим парнем, однако не мог
все же отделаться от крамольной мысли: "Интересно, какой ты в постели с этой царицей
Савской?"
- Мы с Мариной там и познакомились. В театре "Феникс" в Венеции.
- Я в Венеции не был. В Италии только в Больцано на горных лыжах катался, а потом
неделю в Риме жил. Красивая страна.
- Очень. Егору тоже понравилась.
- И брат тоже с вами в Италии жил?
- Да, не оставлять же его без присмотра? Но это только последние два года: мы с ним
одни на белом свете, отец умер, - Шипов грустно потупился. - Родителей рано потеряли,
вот и держимся друг друга. Марина предложила ему на выбор поступить в университет в
Болонье либо в Риме. Но он с этим выбором что-то пока не торопится.
Сентябрь пройдет, а там начну с ним мужской разговор насчет этого.
- И на какой же факультет?
Шипов как-то неопределенно махнул рукой. "Ясно.
Жена не только тебя, друг мой ситный, содержит, но и твоего молодца в люди вывести
намеревается. Добрая женщина, надо же. Где бы себе такую сыскать? Щедрую".
- А к музыке, к опере у Егора, значит, нет таланта?
- Слава богу, ни таланта, ни стремлений.
- Вы так горячо сказали "слава богу", - Кравченко усмехнулся. - Видимо, я совершенно
не разбираюсь в вашей профессии. Или опера это не профессия? Забыл, что тут главное
голос.
Шипов опустил глаза.
А Мещерский, значительно отставший, тем временем шел рядом со Зверевой по
бетонной тропинке, проложенной по берегу озера, и слушал, слушал, упиваясь, изредка
вставлял какие-то замечания, но в общем-то целиком был очарован ее монологом.
- Классическая музыка не прихоть каких-то сверхчувственных натур, - вещала Зверева.
- Вы, Сереженька, не обижайтесь, но ваше поколение глухо к одному из самых загадочных
видов искусства. Почему молодежь в массе своей не любит, не понимает великую
музыку? Это всегда меня интересовало. Вот говорят, классику начинают понимать с
возрастом. Отчего это?
- Ну, может, оттого, что становятся умнее, - Мещерский хотел пошутить, да что-то не
вышла шутка.
- Ум - категория постоянная. Либо он есть у человека, либо его нет.
- Да, Марина Ивановна, конечно.
- Может быть, молодые не любят музыку оттого, что у них нет воспоминаний?
- Воспоминаний? Ну почему же, есть.
- Ну, мне всегда казалось, что любая музыка всегда свободна. Понимаете, Сереженька?
- Н-не совсем. От чего свободна?
- От всего. От условностей, предрассудков, запретов, страхов. Она имеет возможность
передавать эту свободу.
- Вы сказали, от страхов?
- Да-да, - Зверева остановилась. Чувствовалось, что, обретя в лице нового гостя
благодарного и покорного слушателя, она намеревается говорить с ним только на тему,
которая в данную минуту интересна исключительно ей. - Музыка подчас рассказывает
нам самим о нас же такие вещи, о которых мы стараемся умалчивать не только в беседах с
другими, но и с самими собой.
- А вы знаете, я никогда не беседую сам с собой о себе, времени как-то не хватает.
- Да? Вы очень занятой человек, Сереженька. В этом, наверное, вся беда вашего
поколения. Вы слишком заняты, чтобы слушать себя в себе.
Мещерскому хотелось возразить: "А разве вы - вы! - не слишком заняты?" Но он также,
как и Кравченко, знал: никогда он не сможет спросить ее вот так прямо. Однако дураком
бессловесным выглядеть не хотелось, и он решился:
- Марина Ивановна, неужели и вам музыка может рассказать то, что вы сами от себя
скрываете? Не знаете, не подозреваете в себе?
- Всегда.
- А нам, вашим слушателям, зрителям, поклонникам вашего таланта, она тоже что-то
может о вас рассказать неизвестное?
- Конечно, если будете внимательно слушать.
Зверева засмеялась. Порыв ветра взвил концы ее ало-розового шелкового шарфика,
повязанного поверх свитера. Алая полоска обвила шею. Мещерскому показалось на миг,
что она похожа на след крови на горле того пьяницы на обочине шоссе, которого...
- Сережа, что с вами?
- Ничего. Повернулся, наверное, неловко. Тут выбоина, Марина Ивановна. Позвольте, я
вам помогу.
- Я тут каждое утро брожу, каждый камешек знаю.
Мещерский смотрел на нее: "Вот ей, ей! - приснился кошмар о том, что она пытается
расчленить труп. Ей!"
- Поздравьте победителя! - со стороны кортов донесся призыв Шипова. Они подошли к
ограде спортивной площадки. И вместе с Кравченко и Андреем похлопали выигравшему
партию Дмитрию Корсакову. Несмотря на свою массивность, на корте он двигался
проворно и действительно загонял своего более молодого соперника. Он помахал им
рукой, однако подходить не стал. Вместе с Егором они подхватили ракетки и, горячо чтото
обсуждая, направились к дому.
- Я рассказывал Вадиму, как мы были свидетелями пожара в театре "Феникс" в
Венеции, - сообщил Шипов Мещерскому. Он подошел к жене и поправил сбившийся
шарфик.
- Ужасная потеря, такой был милый, уютный театр. - Зверева вздохнула и отвела его
руку. - Там шли реставрационные работы, потом с фирмой начались какие-то странности
- лопнули какие-то кредиты. И вдруг театр сгорел.
Все погибло. Даже рояль Верди спасти не удалось. И теперь в Венеции туристы
любуются опаленным остовом "Ля Фениче". - Она вздохнула. - Вот так мы относимся к
святыням. А ведь я специально приезжала в Венецию, чтобы увидеть спектакль, в
котором некогда блистал Луиджи Маркези... - Увидев, что на лицах приятелей отразилось
замешательство, она поспешила объяснить:
- Это самый знаменитый тенор начала прошлого века. Им еще Наполеон восхищался.
Знатоки говорят, что Андрей - новый, воскресший Маркези.
- Но ведь зрителей, слышавших того певца, не осталось, - заметил Кравченко.
- Осталась великая школа. И кто ее постиг в совершенстве, тот...
- Луиджи Маркези был кастрат, - произнес Шипов.
Кравченко и Мещерский умолкли. Снова это коротенькое слово повисло в воздухе,
оставив после себя облако отчуждения и неловкости.
- Знаете, про Маркези ходило множество анекдотов.
Он ведь был неисправимый волокита. Однажды даже был бит братом своей
любовницы. Его палкой угостили. Это сразу стало достоянием всей Венеции. Люди
говорили:
"Ах, проклятый сопрано, и он туда же". Но ни побои, ни сплетни его не останавливали.
- Шипов говорил все это медленно, словно смаковал каждую фразу.
Зверева улыбалась. Мещерский почувствовал, что против воли неудержимо заливается
краской.
- А что, я, наверное, в анатомии не силен, но как же это возможно быть вот таким, - он
запнулся, но быстро подобрал нужное слово, - ущербным и тем не менее волочиться за
прекрасным полом?
- Вы не точно выражаетесь, Сергей. Не тем не менее, а несмотря на. - Шипов смотрел
на него в упор.
- Я крайне невежествен в вопросах итальянской оперы. Вообще, честно говоря, ничего
о ней не знаю. - Кравченко поспешил на выручку приятелю и даже до вежливого тона
снизошел. - Но мне казалось, что подобными сладкозвучными голосами обладали не
только такие вот не совсем здоровые люди. Я прав, Марина Ивановна?
- Мужское сопрано редчайший голос, - коротко ответила она.
И приятели так и не поняли, звучало ли в том ответе "да" или "нет". А уточнить не
отважились.
- Мда-а, ну и дураками мы смотримся с тобой, Серж, - резюмировал Кравченко, когда
супружеская чета покинула их на берегу озера и отправилась навестить каких-то соседей.
- Интересно, тут все такие?
- Какие? - буркнул Мещерский.
- С вывихом.
- Гении всегда со странностями.
- Гении само собой. У нее вон сам принц Чарлз ручки лобызал.
- Таких женщин, Вадя, в мире можно по пальцам перечесть. Бриллианты чистейшей
воды это. Им позволено все.
- Даже иметь таких вот мужей?
- Он что, тебе не понравился?
- Нет, отчего ж. Выглядит он даже симпатичнее, чем все эти ее родственники-шакалы.
- Шакалы? Странная ассоциация.
- А что? - Кравченко поднял камешек, размахнулся и зашвырнул его в воду. - Собрались
и ждут. На лицах все написано. Кому отвалится самый жирный кусок, гадают.
И если этому певуну-тенору, то жаль мне его.
- Я теперь думаю, Вадя, она специально это все устроила.
- Что все?
- Ну это - сбор всех частей и намек на завещание.
Зверева наблюдает реакцию, понимаешь? Видел ее лицо, когда ее милейший Андрюша
вещал про кастратов? Ведь он это намеренно сделал.
- Для нее, что ли? Унизился?
Мещерский кивнул:
- Понимаешь, Катя все время любит цитировать фразу Наполеона: "Всего не увидишь
только глазами, что у вас на лице". Так вот: на лице Зверевой много чего есть.
Только мы не видим глазами. И думаю, не увидим никогда. Потому что смотреть не
умеем.
- Ты думаешь, он у нее такой, что ли? - Кравченко поморщился.
Мещерский пожал плечами:
- Я слышал его голос на кассете. Не мешало бы и тебе его послушать.
Кравченко сплюнул себе под ноги.
- Я думал, таких сейчас не бывает. Что они, операцию, что ли, себе делают? Или как...
А нас-то она для чего сюда позвала? - спросил он почти жалобно. - В качестве кого нам
тут теперь кантоваться?
Приятель его молчал.
- Давай уедем. Серега, слышь? Пошли они все, а? Плюнем и сделаем ручкой.
- Я хочу остаться.
Снова наступила пауза. И потом Кравченко сказал:
- Знаешь, я все смотрел на нее и думал про то письмо с кошмаром.
- И я тоже. А еще о чем?
- О том, что подозрительно быстро этот сон сбываться начал: трупешник оттуда в
реальность перекочевал. Самый кондовый такой трупешник - топором пришибленный
забулдыга. Странные полюса какие, а? Пьяный шабашник и итальянская опера с
господами кастратами - и все, считай, в одни сутки.
- Сережа, Вадим! А я за вами, - раздался бодрый возглас.
По дороге к ним шел приветливый и улыбающийся Агахан Файруз.
- Марина Ивановна просила передать: обедаем в четыре. Александра Порфирьевна
приготовила свое фирменное блюдо.
Глава 4
СМЕРТЬ В НЕУЮТНОМ МЕСТЕ
На следующее утро - а это была суббота - солнце светило все так же ярко и гладь озера
за окном снова слепила стальным блеском. Кравченко, на удивление спокойный и
довольный, распахнул настежь окно.
- Ох вы косточки мои. - Потом высунулся по пояс и возвестил:
- Свежо. Красиво. Приятно.
Мещерский сел на кровати. То ли спал неважно, то ли еще что - но был в отличие от
приятеля задумчив и сосредоточен.
- Ну что, не хочешь прощаться со здешней компанией? Погостим еще денек? -
осведомился Кравченко. - Ты вон все о приличиях волнуешься. Так когда удобнее сказать
хозяйке этого дома "адье"?
- Странный дом, Вадя.
- Что?
Мещерский откинул плед.
- Ты ничего не заметил вчера за ужином?
- Нет, а что?
- Закрой окно. Дует.
- Балтика, дуралей. Дыши глубже. Так что вчера было за ужином?
- Я просил, кажется, закрыть окно.
Кравченко подчинился. Когда на приятеля его накатывала черная волна (а случалось
это крайне редко), лучше было не раздражать его.
- Ну что было-то? - повторил он с ленивым любопытством.
- Подумай сам.
Кравченко хмыкнул: ужинали вчера всем домом, дружно, в десятом часу. Были
отличные жареные цыплята, свекла в молочном соусе, салаты и сносное испанское вино.
Он спросил Файруза, где отовариваются жильцы озерных дач. Тот ответил: "Два раза в
неделю из Сортавалы приезжает машина. Мы заключили договор с фирмой "Фри фудс", у
нее прямые поставки из Финляндии для ресторанов. Можно было напрямую с рестораном
договориться.
Но это ни к чему. Александра Порфирьевна отлично готовит". Кравченко выслушал его
с непроницаемым лицом, отметив, что в организации вопросов снабжения Зверева - точьв-точь
его босс Чугунов, который, разбогатев, стал фантастически разборчив в пище. "С
жиру они бесятся, вот что, - подытожил он завистливо. - Сколько она, интересно, платит
за весь этот сервис и изобилие?"
- Я заметил, Сережка, только то, что пожрать тут все любят вкусно и бабок на это не
жалеют, - сказал он, - чужих бабок, заметь.
- Было очень душно.
- Не понял?
- За столом. Очень напряженная атмосфера.
- Все очень мило беседовали.
- А о чем - можешь вспомнить? - Мещерский усмехнулся.
- О кастратах, слава богу, не упоминали. А о чем говорили... Бог его знает. Эта Марина
Великолепная все со своей подругой толковала о...
- О том, что в камине в гостиной надо прочистить трубу. Дымит.
- Вроде. И все ей поддакивали. А братец ее сказал, что на даче вообще нужен ремонт. И
что в его ванной визжит кран.
- Да, - Мещерский кивнул.
- Ну? Э-э, брат, чтой-то на тебя нашло, а?
- Там было нечем дышать, Вадя. - Мещерский взглянул на друга, и тот прочел в его
взгляде тоскливую тревогу, возникающую у многих из нас тогда, когда никак не раздается
долгожданный звонок не вернувшегося издалека близкого человека. - Я там задыхался.
Разреженная атмосфера. Эверест.
- Но что конкретно ты почувствовал? Что это было?
Неприязнь? Страх?
- Не знаю. Просто духота, как перед грозой.
Кравченко только рукой махнул:
- Ты внук милейшей Елены Александровны, Серега.
Яблочко от яблони. Нервы-с.
- У меня стальные нервы или вовсе нервов нет, - промурлыкал Мещерский, взял
полотенце и направился в ванную. - А знаешь еще что?
- Ну?
- Я все равно не хочу отсюда уезжать. Пока.
- Черкни письмецо бабуле, - вдогонку крикнул ему Кравченко. - Изложи ей свои сны.
- Мне сегодня ничего не снилось.
- А мне.., эх! - Кравченко аж зажмурился. - Ладно, пошлить не будем, вы этого не
любите.
- Значит, ты ничего не слышал сегодня ночью?
- Слушай, хватит дурака валять. Это уже не смешно.
Что с утра туман напускаешь?
- Я ничего не напускаю, - Мещерский уже захлопывал за собой дверь. - Просто я хочу
сказать, что ночью в этом доме, кроме меня, кто-то еще не спал.
Завтракали на этот раз все порознь. Агахан Файруз с утра был чем-то уже занят -
Мещерский слышал, как он пылко и раздраженно разговаривал с кем-то по
радиотелефону в комнате, обставленной как некое подобие кабинета - с пыльными
книжными стеллажами, старым письменным столом, на котором теперь красовался
"ноутбук" последней модели с раздражающе ярким экраном. Имелось там и маленькое
пианино в углу, заваленное папками с нотами.
Комната, как пояснила Мещерскому Майя Тихоновна, была некогда кабинетом первого
мужа Зверевой, дирижера Станислава Новлянского - отца Алисы и Петра. И все в ней с
тех пор оставалось так, как и при его жизни. Однако теперь в ней обитал секретарь. И
престижный чемоданчик походного компьютера принадлежал явно ему.
Дмитрий Корсаков с мокрыми после душа соломенно-крашеными волосами взял у
домработницы только чашку кофе и пил его в музыкальном зале. Включил магнитофон.
Мещерский снова услыхал приглушенную "Шехеразаду", на этот раз уже в исполнении
симфонического оркестра.
Первые такты, тему Шехеразады - нежную и трогательную партию скрипки. Корсаков
постоянно возвращался на эту мелодию, щелкая кнопкой перемотки пленки.
Григорий Зверев и Алиса Новлянская, как оказалось, с самого раннего утра гулявшие
вокруг озера, явились к завтраку тихие и очень серьезные и тут же составили компанию
приятелям. Алиса принесла из бара в гостиной бутылку бренди и хотела было налить
мужчинам, но все отказались - утро все-таки. Тогда она налила себе в кофе солидную
порцию. Новлянский Петр, сошедший к столу ровно в девять ноль-ноль в шикарном яркоалом
спортивном блузоне от Ферре и белоснежных брюках, молча забрал у нее бутылку и
так же молча вернул ее в бар.
Майя Тихоновна кофе пить не стала, жаловалась на мигрень, на "мухи в глазах" и
попросила Шурочку выжать ей на кухне морковного сока пополам с апельсиновым.
Однако на гренки и на булки налегала так, что те только Хрустели у нее на зубах.
К столу не вышли только Зверева с мужем да Шипов-младший. В саду не было слышно
и лая бультерьера. Мещерский ел без особого аппетита. Мысли его блуждали далеко. Где -
он никогда бы никому не признался. Даже себе. Из зала лилась "Шехеразада": корабль
Синдбада плыл навстречу приключениям. И вот капитан увидел принцессу - точно
Одиссей Навсикаю... Мещерский подцепил вилкой сардинку. "Музыка говорит нам то, что
мы скрываем даже от себя". Точно. Скрываем то, что постоянно стоит перед нашими
глазами. А что стоит? Спальня. Вчера вечером он узнал, что спальня Зверевой - на первом
этаже рядом с музыкальным залом, двери ее выходят в холл перед гостиной. Белые двери,
окна - на озеро. И Шипов ушел туда первым. Мещерский откусил кусочек тоста со свежим
огурцом - на столе, как назло, не оказалось соли.
Господи, что это за пара? Как она просыпается по утрам, как засыпает ночью? У
Шилова слишком кожа нежная, слишком покорный взгляд. Неужели ему не противно
видеть рядом с собой эту постаревшую женщину, которой уже пятьдесят два (!) года, эту
великолепную, странную женщину? Он пил обжигающий кофе. Ну а тебе, тебе самому,
доведисъ вот так, какие бы чувства ты сам испытал с ней рядом? Он потянулся за
салфеткой.
Ведь у нее было четыре мужа, а любовники? Да что говорить! Кто не вздыхал по ней,
кто не хотел ее.., когда она была молодой? Кастро вон с ней по пляжам гулял, Рейган на
ранчо возил. А еще баба Лена рассказывала, что в семьдесят восьмом в Мадриде из-за нее
вроде бы свел счеты с жизнью какой-то знаменитый тореро. И все это - ее век.
Прошлое. От которого остался только голос. Да еще эта увядшая ухоженная маска
искусно загримированного лица. И этот мальчишка Сопрано тоже вот остался...
Мещерский отложил салфетку и, улыбнувшись, вежливо поблагодарил Александру
Порфирьевну за отменный завтрак.
- Сергей, прошу прощения, но там какой-то парень на машине вас спрашивает. -
Мещерский почувствовал на плече чью-то руку. Бело-красный фирменный Петр
Новлянский кивнул ему, распространяя вокруг себя аромат дорогих мужских духов.
- Меня спрашивает?
- Вас и вашего приятеля.
- Кто же это?
"Яппи" пожал узкими плечами:
- Пригласить его в дом?
- Нет-нет, сейчас мы выйдем, - Мещерский поспешно поднялся.
Он разыскал Кравченко - тот сидел на террасе с появившимся откуда-то Андреем
Шиповым. Сопрано держал в руке стакан молока и пил его маленькими глотками.
В белесых потертых джинсах и синей хлопковой футболке он казался совершеннейшим
подростком. На его шее поблескивала золотая цепочка.
Они с Кравченко о чем-то оживленно беседовали, а когда подошел Мещерский,
умолкли.
- Интересно, кому это мы понадобились? - заметил Кравченко. - Хотя я, кажется,
догадываюсь.
Шипов вышел вместе с ними. У ворот стояли потрепанные вишневые "Жигули", а за
рулем - оперуполномоченный Сидоров собственной персоной.
- День добрый, - поздоровался он подозрительно приветливо. - Вадим, Сережа, вас не
затруднит снова кое в чем оказать нам помощь?
Мещерский хотел было огрызнуться: "Да вы что себе позволяете?" - но Кравченко уже
жал оперу руку, словно лучшему другу, и дергал дверцу машины.
- А в чем дело, простите? - спросил Шипов встревоженно. - Это мои гости. А вы,
собственно, кто такой?
- Это сотрудник местного уголовного розыска. Мы вам, Андрей, рассказывали вчера. -
Кравченко вздохнул.
- А, случай на дороге, убийство. А куда же вы их забираете? На каком основании?
- Да не волнуйтесь вы так. - Сидоров лучился душевностью. - Украду ваших друзей
всего на часок. А потом лично домой доставлю.
- Но как же это...
- Андрей, все в порядке. - Кравченко махнул рукой. - Мы скоро вернемся. Серег, не
стой как столб. Садись. Видишь, человек занятой ждет нас. Так, что ли, занятой человек,
а?
В машине Сидоров весьма развязно спросил:
- Что это за красавчик такой настырный?
- Муж, - коротко ответил Кравченко.
- Муж? Зверевой?!
Мещерский поморщился - от такой наивной несдержанности.
- Ни хрена себе!
- Вы видели Звереву? - ледяным тоном осведомился Мещерский.
- По телевизору. Концерт какой-то передавали. Она все арии пела. Маловат муженекто
у нее. В сыны годится.
Сейчас мода, что ли, пошла на такие мезальянсы?
Мещерский отметил, что словечко "мезальянс" опер произнес с особым шиком, "в нос"
- нате, мол, вам. И мы понимаем, мол.
- Мода-мода, - Сидоров лихо заложил поворот, аж тормоза взвизгнули. - Словно с ума
все посходили.
- Куда вы нас везете? - не выдержал Мещерский. - Что это все значит, в конце-то
концов?!
- Да понимаешь, такое дело, друг. Ну, тот осмотр, что мы делали-то при вас. Не на всем
вы тогда расписались.
Лопухнулись мы в спешке. Там еще схему пришлось начертить, фототаблицу сделали,
ну и... Мне Валентина наша из прокуратуры с утра телефон оборвала - вези немедленно
понятых, пусть распишутся, а то уедут отпускники - и поминай как звали. Ну, черкнете
сейчас завиток, она вас быстренько допросит и...
- Допро-о-сит? - Мещерский уже негодовал. - Зачем?
- А на случай сомнений в суде, - опер подмигнул. - Страхуемся мы так. С судом у нас
знаешь как? Во, - он чиркнул ребром ладони по горлу, машина при этом лихо метнулась
на встречную полосу. - Председатель - зверюга. Тигр. Милицию на дух не переносит. Что
ни принесешь - протокольную там, ордер, - все ему липа. А с понятыми вообще лютует,
все в подлоге нас подозревает. Вот мы и придумали понятых допрашивать на протокол,
чтоб комар носа не подточил.
- Так допрашивает же прокуратура, - хмыкнул Кравченко.
- А дело-то мы раскрываем. Вот нас потом и долбят в суде как дятлы. Так что, ребята,
выручайте по второму разу.
- Я так и знал: так просто теперь ты от нас не отстанешь.
- Ну! - Опер широко улыбнулся. - Работа такая. Вы из Первопрестольной ведь? -
спросил он немного погодя. - Я сразу там, на дороге, понял. Даже еще документы ваши не
смотрел. По выговору. А я в Москве учился, между прочим, в Вышке - Высшая школа
милиции. Пять лет отбарабанил.
- Земляки, значит. - Кравченко по-хозяйски потянулся к "бардачку", нашарил там пачку
сигарет. Курил он редко - сегодня что-то нашло. - А сам откуда?
- Городок такой есть в Подмосковье, Железнодорожный. Слыхали?
- Слыхали. А как же тебя, Саша, сюда, в карельские болота, занесло?
- Женился, - опер хмыкнул и уточнил:
- По любви.
- Ну, это дело хорошее.
- А через полтора года развелся. Теща меня чуть-чуть до дырки от табельного не
довела.
- Тещи - заразы, - поддакнул Кравченко. - А потом что?
- Снова женился.
- Опять по любв
...Закладка в соц.сетях
