Жанр: Электронное издание
Tureck16
...ловеком... ну скажем
так, святого, конечно, маловато. Да плюс, как ты походя заметила, желание
прославиться, а в конце пуля в лоб. Неприятно такое говорить, но, похоже,
она была заслуженной.
- Ты меня жалеешь или вправду так считаешь?
- А ты мне эти страницы не давай. Сожги их, выбрось, забудь. Кстати, -
улыбнулся он, - почти уверен, что ничего нового о тебе они мне не
расскажут. А вот я, полагаю, мог бы! Так что, остановимся на этом варианте?
- Спасибо. - Лиза опустила глаза. - Я тебе теперь, конечно, отдам все.
А ты поступай, как диктует твоя совесть. Хочешь - читай, не хочешь... Но я
бы не хотела, чтобы эти записи фигурировали в следственном деле. Чужие
глаза...
- Ты - умница. Какие у тебя самой на сегодня планы?
- Надо провести редколлегию по мартовскому номеру. Но это будет не
очень долго. Если, конечно, у наших обиженных писателей не возникнет
желания обменяться слезными жалобами.
- Ты и писателей печатаешь?
- Это литературно-критический журнал. Тираж крохотный. Едва выживаем.
Писательская община в Германии главным образом помогает. Наши, уехавшие
туда и имеющие средства. А!.. Но когда тебе надо будет уйти, возьмешь мои
запасные ключи... Или... - она с улыбкой взглянула на него, - у тебя свои
методы?
- Это ж не я, это крупный специалист трудился. Около трех минут. А
опытный жулик с набором отмычек за пять справится. Ты подумай и поставь
сигнализацию. Если, конечно, есть, за что бояться.
- Бояться я могу только за собственную жизнь. Но для этого совсем не
надо запираться в квартире. Машины бегают, кирпичи на головы падают,
налоговая инспекция за горло держит... много способов.
- Вернемся к баранам? А то что-то тебя на элегию потянуло.
- Ты хочешь есть? Разогреть пиццу?
- Нет уж, если я останусь, то придется соорудить что-нибудь повкуснее.
- Тебе не понравилась моя пицца?!
- Не твоя - магазинная. Я посмотрю, как сложится со временем, и
попробую сам что-нибудь путное сочинить. Женщинам, предпочитающим
холостяцкую жизнь, кухня, как правило, противопоказана. За исключением
салатов, где они просто режут все, что есть в холодильнике, и заливают
майонезом. Не так?
- Боже мой, какой нахал! - она с ужасом прижала ладони к щекам. - И я
его...
- Да-да, ты - меня, не возражаю. Но расскажи мне про эту твою
знакомую. Едой мы потом займемся...
Ирина Косенкова была соседкой семейства Пастушковых по лестничной
площадке. Она была старше Лизы на пять лет, и, значит, сегодня ей было
сорок три года. Столько же, сколько и Турецкому. Но в отличие от него она
не заканчивала юрфаков, не гонялась за преступниками, а вела до поры до
времени самый благопристойный образ жизни. Папа - Василий Петрович - был
неприметным работником советской торговли. И эта неприметность позволяла
ему за всю его торговую биографию ни разу не быть обвиненным в нарушении
даже самого незначительного из великого множества положений и законов. Как
это у него получалось - отдельный разговор. Если в том возникнет
когда-нибудь нужда.
Мама - Этель Абрамовна - была, во-первых, красавица. А во-вторых,
художница, предпочитающая абстрактную живопись всем иным видам и жанрам
изобразительного искусства. Ее страсть не приносила никаких дивидендов,
если таковыми не считать постоянные неприятности с властями. Началось все
это еще при недоброй памяти Романове, который, как государь император,
понимал решительно во всем. Как, впрочем, и другие его соратники по
партийной верхушке, занимавшие самые высокие посты в государстве. Все знать
обо всем - это была отличительная черта советского руководства. И очень
плохо было тому, кто позволял себе в этом усомниться. Василий Петрович
никогда не сомневался, чего совсем нельзя было сказать о его супруге. Этель
же не только сомневалась, она еще и воевала! Она пыталась известными ей
способами доказывать, что реализм, во всех его проявлениях, есть удел
тупоголовых чиновников и не менее примитивной публики, не желающей дать
себе труд поразмыслить над глубочайшими, космическими причинами, двигающими
рукой художника-абстракциониста.
Одним, кстати говоря, таким посланцем из космоса, горячим
единомышленником ураганной Этели был Гоша Черкезов - недоучившийся
архитектор, худющий, с длинными руками-граблями и взволнованно воспаленными
глазами, который и требовал от входившей в женскую стать Ирининой соседки
полностью отдаться во власть его видения и фантазии. Леонардо да Винчи он
уважал как ученого, мыслителя, но категорически отвергал его живописные
опусы. У Гоши был свой путь в будущее, он его четко представлял, однако
соседка - полненькая краснощекая девушка с чистым лбом и такими же
мыслями - так и не решилась составить ему компанию на этой скользкой для
нее дорожке...
Ирка, наблюдая за всем этим, хохотала. Она была достаточно трезвой
девицей, занималась с учителями музыки и пения, немного рисовала, бегала в
кружок в ледовый дворец, хорошо плавала, была прекрасно сложена и рано
научилась понимать подоплеку многозначительных мужских взглядов,
провожающих ее стройную и очень спортивную фигуру.
Где и чему она училась, Лиза не знала. Наверное, что-нибудь этакое,
возвышенное. Не может такая девушка стремиться стать бухгалтером...
Конечно, другие времена, свои нравы и цели! Но вращалась она, скорее всего,
в достаточно высоких кругах. Случалось, приезжала за полночь на большой
черной машине, каких во всем городе было наверняка не больше десятка. Отец
сперва нервничал, потом смирился: главное - его никто не трогал. Мать же
занималась исключительно собой и своим творчеством.
Похоже, что Ирина унаследовала от матери ее яркую красоту, а от отца -
спокойную рассудительность, граничащую с несколько циничным равнодушием.
Гром грянул среди ясного неба. В "Ленинградской правде" появилась
разгромная статья по поводу выставки произведений современной живописи.
Этель тщательно и долго готовилась к ней, собираясь экспонировать десяток
полотен, которые должны были продемонстрировать миру восход ярчайшей
звезды - даром что почти Этуаль! Но, во-первых, сволочи из отборочной
комиссии зарубили лучшие, оставив только две работы, а во-вторых, что
оказалось поистине смертельным ударом, в той статье было походя замечено,
что два полотна художницы - это слово было оскорбительно взято в кавычки -
представляют собой не более чем бред сумасшедшего.
Разгневанная Этель дала сногсшибательное интервью корреспонденту
Би-би-си о том, кто и как командует в "колыбели" Революции вкусами
одуревшего от голода быдла. В Ленинграде в ту пору как раз сложилась
очередная напряженка с продовольствием.
Василия Петровича вызвали в Управление Комитета госбезопасности и
предложили во избежание иных, более тяжелых последствий раскованных
действий супруги выбор. Но Этель оказалась не так проста, как казалось
гэбистам. Она уже сумела списаться со своими родственниками, давно, еще с
шестидесятых годов, обосновавшимися в Соединенных Штатах, и сообщила
властям о своем непреклонном решении выехать из Союза, где ее творчество и
образ художественного мышления предаются остракизму.
Странно, но власти почему-то охотно пошли на такой вариант, убедив
бунтарку, что исключительно для ее же пользы ей не стоит в дальнейшем
поносить свою родину. Хочешь жить - живи там, но держи себя в рамках
лояльности, большего от тебя и не требуется. К нелояльным же, известно,
отношение иное.
Они выехали в Америку на ПМЖ, то есть на постоянное место жительства,
в конце семьдесят девятого года. Ирине шел в ту пору двадцать четвертый
год...
Нью-йоркский период жизни Иры Косенковой, благодаря мемуарам господина
Красновского, был уже частично известен Турецкому. Он не забыл, что и Вадим
упоминал эту фамилию, еще не ведая, откуда он ее знает. Теперь-то какая тут
тайна? От Елизаветы наверняка и слышал. Не исключено, что просто
промелькнуло в разговоре и запомнилось.
Какие же напрашивались выводы? Девушка в расцвете лет безудержно
охмуряет сперва физика-эмигранта, потом его великого шефа. Ну и что? Не
бывает, что ли, в жизни подобного? А для кого тогда предостережение: седина
в бороду, а бес в ребро?
Но все это было в восьмидесятых годах, где-то в середине. С тех пор
прошло почти полтора десятка лет. И Ирина снова в Питере. Почему? Америка
не понравилась? А здесь что, лучше? Нечто из области фантастики...
Лиза перешла к печальным фактам биографии героини.
Василий Петрович, оказывается, был болен раком. Ему, с помощью
родственников жены, сделали сложную операцию, но она не помогла. И старший
из рода Косенковых покинул бренный мир, не дождавшись благополучия, на
которое в глубине души очень рассчитывал. Оно пришло в самом конце
восьмидесятых, когда картины Этель, выставленные в нью-йоркских галереях,
получили вдруг неожиданное признание "пресыщенной публики", как писали в
таких случаях советские газеты. Появились деньги - появилась и определенная
независимость. Мать занималась по-прежнему исключительно собой и живописью,
Ирина же была предоставлена сама себе. Неизвестно, какая кошка пробежала
между женщинами, но кончилось тем, что Ирина Косенкова - она не собиралась
менять отцовскую фамилию, - нашла возможность вернуться в Россию. Старое
жилье получить обратно, конечно, не удалось, но она купила отличную
квартиру в районе Черной речки. Зеленый район, исторические места, дуэльная
поляна. Ирина сумела закончить в Штатах экономический колледж, а теперь
работает в филиале Манхэттен-банка. По нынешним временам выглядит более чем
прилично, богата, по-прежнему красива, замуж не собирается, хотя возраст
уже заставляет задумываться. Но... она по духу американка. И никуда от
этого не денешься. Эмансипе! Самостоятельная роскошная стерва. Нравится
такая характеристика? А куда денешься от правды?..
Лизавета пообещала устроить деловую встречу Турецкого с Косенковой.
Но для этого он должен был хотя бы досмотреть до конца мемуарную
историю и прочитать финальные страницы дневника Вадима, исключая,
разумеется, те, которые, говоря языком гордого Кавказа, неприличны для
настоящего мужчины!
ОТКУДА РАСТУТ ХВОСТЫ
- Ловко ты, однако, залег! - двусмысленно заметил Гоголев, увидев
Турецкого в коридоре своей конторы за пять минут до начала рабочего дня.
- Ты же знал, где я.
- Вот поэтому я и не стал тебя беспокоить. Твой друг и мой старший
коллега звонил где-то с час назад, интересовался. Я объяснил, конечно, как
мог.
- Я думал, что только бабы бывают сплетницами... А чего ему надо? Он
же прекрасно знает мой мобильник.
- Ну как мешать? Сам посуди.
Дожали-таки!.. Турецкий махнул рукой и, подумав, сообщил, что
практически всю ночь читал и переводил документы, затем совершенно
нечитаемые записки, затем...
- Я понял, что время не зря потрачено, - остановил его признания
Виктор Петрович. - Теперь мне бы узнать о дальнейших планах. На когда брать
обратный билет?
- А что, уж надоел? Разве я здесь кому-нибудь мешаю?
- Ха, живи сколько хочешь, если нравится! Но через полчаса мне сюда
скажут адрес мамаши твоего Кокорина, если таковая еще проживает у нас.
- Вот за это спасибо! Это вы молодцы.
- Так Вячеслав позвонил же. Отчима зовут, - Гоголев взял со стола
писульку, - Геннадием Юрьевичем, тридцать шестого года рождения, а мадам -
Фира Сергеевна Кокорина, сорокового года.
- Эсфирь, наверное?
- Нет, именно Фира, я переспрашивал. Сам поедешь?
- Ну а кого, тебя, что ль, просить? Своих дел мало? Поеду... Ты мне
вот что скажи. У тебя кто-нибудь среди ваших чекистов есть такой, кто умеет
держать язык за зубами, но владеет информацией?
Гоголев неопределенно пожал плечами.
- Если поискать... А что нужно?
- Выяснить про одну дамочку. Она здесь жила, потом вместе с семьей,
после громкого скандала - не с ней, с ее матерью, - им предложили выезд в
Штаты. А после она вернулась одна. Как бы узнать?
- А что конкретно тебе надо?
- Понимаешь, такое ощущение, что появляется слишком много хвостов. Вот
и хочу узнать, откуда они.
- Как скоро?
- Пока я тут. В Москве мне уже будет не нужно.
- Попробую, но твердо не обещаю. Слишком ты условия жесткие
выставляешь: и чтоб знал, и чтоб честный был, и чтоб мзды не требовал. "Еще
скажи - чтоб в Бога верил! Где ж я тебе найду такого?
- А в Москве есть такой человек. - Турецкий имел в виду Генриха, или
Гену, как звал его Костя Меркулов, но он и под страхом смертной казни не
"вспомнил бы" это имя. Да и далеко. Хотя сведения об этой Косенковой нужны
были, как иногда говорит Грязнов, "до разрезу". Сама ведь она ничего не
скажет. Разве что ответить согласится на не очень опасные вопросы. А в том,
что они могут быть для нее опасны, Турецкий не сомневался.
Гоголеву позвонили около десяти утра. Он подвинул блокнот, записал.
Положил трубку, вырвал листок и протянул его Александру:
- Если готов на подвиги, делай соболезнующую физиономию, садись в
машину, которую я тебе сейчас вызову, и вали вот по этому адресу. Это в
районе "Электросилы", на Сызранской улице. Скажешь водителю, он и отвезет,
и подождет, сколько тебе надо. Клиенты дома.
Александр Борисович, чувствуя новые силы, наполнявшие организм, без
остановки, не пользуясь лифтом, расписанным и разрисованным школьными
неприличностями, без передышки поднялся на восьмой этаж и остановился перед
обитой коричневым дерматином дверью. Так - он заглянул в бумажку просто для
страховки, квартира девяносто пять. Нажал кнопку звонка и услышал странный
квакающий сигнал - не пенье соловья или там звуки чардаша, а именно
кваканье обыкновенной болотной лягушки.
- Кого вам, простите? - послышалось из-за двери.
Интеллигентные люди. Турецкий стал так, чтоб его было видно всего в
дверной глазок, и, достав удостоверение, раскрыл и протянул вперед.
- Я к вам из Москвы, - сказал он, - из Генеральной прокуратуры. По
очень важному, хотя и печальному делу.
За дверью была тишина, видимо, читали, что написано в удостоверении.
Наконец снова прорезался голос - немолодой, с хрипотцой.
- Печальнее того, что мы уже знаем, вы нам сообщите вряд ли! Ну
хорошо, подождите, сейчас я вам открою...
На пороге стоял мужчина в домашнем халате и тапочках на босу ногу.
Прихожая, освещенная рожковой люстрой, представляла собой узкий коридор,
заставленный картонными коробками. Часть их содержимого валялась на полу. И
вообще тут, похоже, прошел маленький ураганчик.
- Если вы снова с обыском, - сказал этот лысый человек, - то я должен
сообщить: здесь уже все, что могли, переискали. И так и ушли. А я понемногу
решил убирать. Вы извините, но Фире плохо и она лежит.
Турецкому больше ничего объяснять было не надо.
- Нет, я к вам не с обыском. Поэтому, ради бога, не волнуйтесь. А я
хотел бы просто поговорить с вами в связи с той трагедией, которая
обрушилась на вашу семью. Просто поговорить. Что-то узнать, если вы сочтете
нужным мне рассказать. И я не займу у вас много времени.
- Вы хоть вежливый человек! - печально констатировал хозяин. - Ну что
ж, пойдемте в комнаты. Только пусть вас не смущает этот, извините, бардак,
который оставили после себя ваши коллеги.
- А почему вы считаете их, Геннадий Юрьевич, моими коллегами? -
спросил Турецкий, проходя в большую комнату - ему была знакома эта
стандартная трехкомнатная планировка, - где на диване с полотенцем на
голове лежала женщина в спортивном костюме.
- Фира, к нам снова!
- Господи, - простонала женщина, - ну за что такие муки?!
- Здравствуйте, Фира Сергеевна, - сказал Турецкий, - извините меня за
беспокойство. Я-то, вообще говоря, зашел к вам с одной целью: принести свои
глубокие соболезнования по поводу гибели вашего сына. Я и в городе вашем,
собственно, в связи с расследованием этого дела. Но, как вижу, опоздал.
- Фира, послушай, он знает, как нас зовут!
- А что толку, Гена? Ну хорошо, я принимаю ваши соболезнования. А что
дальше? Нет, вы садитесь и извините, что я лежу. Этот обыск, вы знаете, так
плохо на меня подействовал!
- Объясните мне, пожалуйста, что это был за обыск?
Она вдруг села и сняла со лба полотенце. Уставилась на мужа. Тот пожал
плечами так, что руки его поднялись, будто крылья.
- Как это - вы не знаете? Как вы можете ничего не знать, когда они
тыкали нам в нос удостоверениями прокуратуры?! - Женщина начала заводиться.
- Хорошо, я вас выслушал, - примирительно сказал Турецкий. - А если я
вам скажу, что никого с обыском к вам не присылал? А без моего разрешения
никто проводить его тут не имеет права. Тогда как?
- Но ведь они же были?! - воскликнула она, забыв о головной боли. - И
почему вопрос адресуется к нам? Сами решайте у себя!
- Да уж, конечно, вы нас извините, но получается так, что у вас правая
рука не совсем знает, что делает левая, - снисходительным тоном добавил
Геннадий Юрьевич.
- Вы, уважаемые, стали жертвами обмана, вот что я вам скажу. Ладно, а
что хоть они искали?
- Они требовали какие-то документы, о которых мы и понятия не имеем.
Дневники какие-то, - сказал хозяин.
Хозяйка, раскачиваясь, держалась за голову, глядя на беспорядок,
оставленный лихими ребятами, осуществлявшими шмон с великой поспешностью.
- И когда они были у вас?
- Сегодня утром, совсем рано еще. В семь, наверно.
- А постановление на обыск они вам предъявили?
- Ой, сунули под нос какую-то бумажку...
- А зачем же вы их впустили в дом? Вы что, не знаете своих гражданских
прав? Понятых они приглашали?
- Послушайте, - как ребенку сказал хозяин, - о каких правах вы нам
толкуете? Они сказали, что, если я не открою, они просто взорвут дверь.
Понятые... это ж надо такое сказать!
- Нужно было позвонить в милицию!
- Так они и это предвидели. Сказали, что, если я сниму трубку, они
обрежут линию. А вот такого, как у вас, мы, извините, не имеем, - добавил
он, увидев мобильник, который Турецкий достал из кармана с острым желанием
немедленно позвонить Гоголеву и рассказать о налетчиках.
- Значит, они были утром? Опять обогнали. Обошли на повороте...
- Что вы сказали? - наклонился к нему хозяин.
- Это я про свои ошибки... Так, ну, значит, вошли, а дальше?
- А дальше потребовали сперва у меня, а потом у Фиры, чтоб мы без
промедления представили им все, что здесь оставил Вадик. А что он мог
оставить, если в последний раз был в гостях полтора года назад? Мы говорим,
а они не поверили и стали... извините, искать. Все повышвыривали, выдвинули
ящики, кинули на пол. Как будто в куче на полу искать легче, чем просто в
ящике стола! Это уж порядок. Вы не видели, что тут было!
- Представляю.
- Нет! - с жаром принялся было уверять хозяин, но запнулся. - Хотя что
я вам говорю! Вы ведь тоже из прокуратуры. Значит, и вам приходится... Нет,
я понимаю, когда надо! Но все-таки вот так - зачем? Как же мы будем после
этого верить, извините, в свои гражданские права?
- Эти люди были не из прокуратуры, уверяю вас. Они тут долго
находились?
- Около часа, но успели...
- А с розетками, с электричеством они не пробовали возиться? Не
заметили?
- Их трое было, и каждый куда-то исчезал, за ними не углядишь. Да и
они приказали сидеть и не сходить с места.
- Вы запомнили их лица?
- Нет, что вы! - И хозяин отвернулся, пошел к дивану и сел рядом с
супругой.
- Ну хорошо, я понял вас. Они вам хоть сообщили, что произошло с
Вадимом Игоревичем? Или обошлись только констатацией факта?
- Сказали, что у него были какие-то неприятности, чего-то с кем-то не
поделили. В общем, говорят, смотрите телевизор, там каждый день про это
показывают. Чтоб Вадик - и с уголовниками! Такого просто быть не может!
- Он недавно вернулся из Америки, - сказал Турецкий, не сводя с
супругов глаз.
- Быть того не может! - едва ли не хором воскликнули оба. - А на какие
же деньги?! И зачем?!
- Он ездил в командировку от своей редакции. А заодно разыскивал следы
родного отца, который погиб в Нью-Йорке при довольно странных
обстоятельствах.
По тому, как они смотрели на него, Александр понял, что его рассказ
воспринимается где-то на уровне сказок "Тысячи и одной ночи".
Он набрал номер Гоголева:
- Петрович, нас опередили. Уже устроили здесь шмон. Это значит, они
поставили кого-то из нас на прослушку. И пробуют идти на шаг впереди.
Сделай одолжение, чтоб мне не спускаться, звякни водителю, пусть он
смотается к тебе и привезет сюда "акулу". Хочу проверить, чем тут ребятки
занимались.
- Не надо, я сам подскочу. Все понял.
Отключившись, Турецкий сказал:
- Сейчас подъедет мой коллега со спецаппаратурой и мы проверим, чего
тут суетились мои так называемые коллеги.
Гоголев приехал со своим специалистом. Вошли, поздоровались, Турецкий
уже предупредил хозяев, чтоб они не волновались и не задавали лишних
вопросов.
Спец быстренько пробежался по квартире и громко дважды щелкнул
пальцами. Гоголев с Турецким переглянулись. Турецкий, глядя на притихших
хозяев, приложил палец к губам и подошел к эксперту. Тот показал снятую
крышку выключателя в прихожей, под которой притулился самый обыкновенный
"жучок" - не японец какой-нибудь, а грубое изделие умельцев из конторы.
Турецкий взял крышку с "жучком", от которого тянулись усики к проводке,
кончиками пальцев, взглянул на спеца:
- Работает?
Тот кивнул.
- Тогда вот что. Слушайте меня, ребята. Это я вам говорю, Турецкий,
надеюсь, вы меня знаете. Так вот, вы мне надоели. Работаете скверно, грубо.
Мешаете. Не вынуждайте принимать ответные меры. Все! - И резким движением
оборвал усики. - На, - протянул он специалисту, - возьми на память. На
всякий случай пробеги еще раз. От этих дураков ведь можно ожидать чего
угодно.
А когда спец наконец ушел, Турецкий с Гоголевым спокойно уселись перед
хозяевами для более подробного разговора.
Но ничего путного от них добиться не удалось: испуг - страшное дело.
Они даже не смогли вспомнить хоть какие-то детали, чтобы можно было
воспроизвести внешний облик тех, кто более часа производил обыск в их
квартире. Сведения были самые общие: в темных куртках и кепках,
широкоплечие, грубые голоса, друг друга по именам не называли,
бесцеремонные... Да, по таким признакам фотороботы не составишь. Ну а что
нейтральные, незапоминающиеся лица, так это специфика работы - в идеале ты
должен с час проговорить с человеком и не иметь никаких визуальных зацепок
при описании его внешности.
Значит, здесь дело было откровенно тухлое. Вадима мать с отчимом
видели в последний раз действительно года полтора назад: у него, несмотря
на все старания матери, почему-то никак не складывались отношения с
Геннадием Юрьевичем. Он поэтому и в Ленинграде не показывался - Фира
Сергеевна, видно, никак не могла привыкнуть к новому, а точнее, к самому
первому названию своего города. А в последнее время даже и звонить как-то
перестал, оправдывался частыми командировками и загруженностью работой. Это
они понимали и старались не судить его строго. Обидно, конечно, на старости
лет, но что поделаешь...
Не поверить их искренности Турецкий просто не мог. И следовательно,
искать в этом доме какие-то утаенные или спрятанные документы было бы
бесполезно. Да и Вадима, в конце концов, можно было понять: если уж он
собирался пуститься в какую-то чрезвычайно опасную авантюру, то наверняка
понимал, что по логике компрометирующие документы в первую очередь будут
искать у родителей. Потом уже - у друзей-приятелей, любовниц и прочих.
Вадим же выбрал наиболее радикальный путь: спрятал у человека, имя которого
практически нигде не фигурирует. Разве что в старой записной книжке, где
добрых две сотни других фамилий, нередко случайных.
По сути, миссия Турецкого в этом доме закончилась ничем. Но, если уж
быть до конца справедливым и осторожным, кое-что Александр Борисович
все-таки извлек - пусть и немногое, но важное. И самое главное, что
Елизавету "светить" нельзя ни при каких обстоятельствах. Ни сейчас, ни
потом.
И вот уже в этом плане у него вдруг возникло сомнение, связанное с
предстоящим знакомством с Ириной Косенковой. Но обсуждать эту проблему в
доме Вадимовых родителей он с Виктором Гоголевым, естественно, не стал,
отложив до улицы. Поэтому, чтобы скорее завершить ненужный уже разговор,
еще раз посочувствовал по поводу безвременного ухода Вадима из жизни,
выразил свое возмущение действиями неизвестных людей, скорее всего,
конечно, из одной из силовых структур, привыкших за долгую свою историю к
бесцеремонности и насилию, а потому посоветовал как можно скорее позабыть
эту неприятность с обыском. Все равно ведь не на кого подавать заявление. А
что эти люди не служили в прокуратуре, Турецкий мог ручаться.
С тем и расстались. Александр Борисович проконсультировал их
относительно квартиры Вадима, попрощался и спустился вслед за Гоголевым.
- Душно у них как-то, затхло, - поморщился Виктор Петрович, когда они
оказались у подъезда.
- Как ты считаешь, моя наглость с этим микрофоном охолонит их или
нао
...Поділитися у соцмережах
