Жанр: Электронное издание
Tureck16
...тамент и конгресс хотя бы частично возьмут на себя финансовые
заботы ЦРУ в плане поддержки отдельных независимых радиостанций, институтов
и всех тех организаций, которым необходима конкретная и действенная помощь.
И в этом контексте он позволяет себе напомнить о тех финансовых
трудностях, с которыми в последнее время столкнулся возглавляемый им
институт "Российское общество" в связи с необходимостью дальнейшей
разработки программы "Вопросы стратегии и тактики политической и духовной
перестройки России".
К представленному ранее проекту, находящемуся в настоящий момент у
заместителя директора господина И. Крафта, добавляется проект программы
семинаров для молодых иностранных политиков, аспирантов и студентов,
проходящих практику по линии взаимных международных обменов в Гарвардском
университете. Семинары предлагается провести под эгидой ЦРУ.
Список кандидатов на эти семинары будет представлен для рассмотрения и
утверждения отдельно.
И подпись - полным титулом.
А ведь Вадим, подумал Турецкий, не будучи знатоком различных аспектов
политической борьбы в Соединенных Штатах и заинтересованный в добыче
сведений личного характера, сумел-таки углядеть в Михайлове несколько иные
качества, нехарактерные для большинства людей, окружавших его отца в
эмиграции. А сам-то Михайлов ни на диссидента, ни на конформиста не тянет.
Скорее - платный агент.
Но с другой стороны, продолжал размышлять Турецкий, по сути, ничего
сверхдраматического в этом письме не было. Из-за таких писем не убивают. Во
всяком случае, сегодня. Ибо даже дураку нынче известно, что все
антисоветские - а они и не могли быть иными по духу - эмигрантские
организации, идейные противники коммунизма, в той или иной мере
финансировались по решению госдепа и ЦРУ. Они и сами этого не скрывали,
как, впрочем, и их коллеги - все эти радиоголоса "Свободы", "Свободной
Европы", "Фонда Азии" и так далее.
Поэтому если это письмо и могло представлять какую-либо опасность, то
исключительно для репутации господина Михайлова, не более. А сегодня
подобным вряд ли кого удивишь. И Турецкий, вздохнув, взялся за следующую
страничку.
Пространный финансовый документ, в котором указано, какие средства и с
какой целью израсходованы. Здесь оказалось довольно сложно разобраться в
позициях, тайный смысл которых был, видимо, хорошо известен господину Р.
Куперу, на чье имя готовился документ. Но парочка строчек, если Турецкий
верно их перевел, были интересны. Одна графа, на которую, судя по отчету,
было отпущено и, вероятно, уже истрачено восемьсот тысяч долларов,
называлась так: "Эффективная поддержка усилий организаций Хельсинкского
договора по защите прав человека в Поволжском регионе Российской
Федерации". А вторая - "Организация международной конференции по теме
"Общие положения программы противостояния натиску тоталитарного
социализма".
Мудрено, но, в общем, понятно. Раньше это называли подрывной
деятельностью. Но если судить по оценкам собеседников Вадима Кокорина,
принимавших участие в работе института, там имелись вполне позитивные
разработки. А может, эти ученые эмигранты поступали истинно по-русски? То
есть брали деньги под одно, а занимались совсем другим? Никому же не придет
в голову назвать отпетым антикоммунистом, к примеру, нобелевского лауреата
и известнейшего экономиста Василия Васильевича Леонтьева. Или других, о
которых, если опять же верить Кокорину, с огромным уважением ему
рассказывали отцовские знакомые. Только вряд ли есть американцы, которые
поверят липовым отчетам. А значит, Михайлов действительно мог играть сразу
на два фронта - и нашим, так сказать, и вашим, то бишь ЦРУ. Ну, в конце
концов, это его личное дело, суд его собственной совести. Но и за это тоже
не убивают. Особенно американских консулов.
А может быть, мелькнула вдруг шальная мысль, Вадим действительно
выкрал эти документы, наносящие определенный урон реноме Михайлова,
имеющего, скажем, какие-то виды на свое вхождение в политический
истеблишмент России? Тогда выход напрашивался такой: убрать похитителя
вместе с его идеей предать документы гласности. А консул? Заодно - как
убирают случайных и ненужных свидетелей... Что-то есть, но - очень шатко.
Оставалось выяснить, кто такой этот Р. Купер, перед которым
отчитывался господин Михайлов. Но для этого надо будет потом связаться с
соответствующими службами внешней разведки.
Интересными оказались и следующие две странички, представлявшие собой
разработку, скорее всего, американского гражданина под псевдонимом
Музыкант. Причем оба документа относились к восьмидесятому и восемьдесят
второму годам.
Турецкий вспомнил, что в восьмидесятом в Москве проходила всемирная
Олимпиада, в которой из-за известного инцидента с южно-корейским самолетом
не участвовали Соединенные Штаты и некоторые их союзники, проводившие так
называемую альтернативную Олимпиаду. Со ста белыми роялями, как говорили,
посреди стадиона. Зато у нас Мишка-талисман летал на воздушных шарах и по
телевизору показывали, как люди плакали от умиления...
Но документ, который являлся ответом господина Михайлова все тому же
господину Р. Куперу, свидетельствовал о том, что именно во время Московской
Олимпиады, вопреки запрету государственного департамента США, столицу
Советского Союза собирается посетить делегация ряда левых организаций,
пребывание которых в Москве желательно использовать с максимальной пользой.
Это, в частности, и студенты американских университетов. Некоторых из них,
а конкретно упомянутого Музыканта, предлагается использовать в качестве
курьера для доставки денежных средств и некоторых важных документов,
предназначенных правозащитным организациям Советского Союза, диссидентам и
узникам совести, осужденным коммунистическим режимом.
Характеристика на Музыканта в высшей степени положительная. Умен,
энергичен, отличается деловой хваткой, легко входит в контакт с новой
средой и при этом не нуждается в дополнительных сведениях, раскрывающих
подлинный смысл проводимой работы. То есть, иными словами, его можно
использовать в темную.
Таким образом, господин Михайлов как бы принимал предложение господина
Купера и подключался к дальнейшей работе с Музыкантом, с тем чтобы
использовать его, как перевел Турецкий, на всю катушку. Ну что-то в этом
роде.
Второй документ, посвященный все тому же Музыканту, дал неожиданную
разгадку. Михайлов сообщал уже известному - в смысле упоминавшемуся -
Куперу, что весьма плодотворное сотрудничество института с господином Дж.
Петри позволяет надеяться на его активное продолжение. Очередная поездка
Музыканта в Москву и Ленинград запланирована на середину декабря - время,
когда предпраздничные настроения советских людей делают их более доступными
для общения и полностью снимают ощущение мнимой опасности, позволяя при
этом объекту их внимания расширять круг своих знакомств без боязни какой-то
слежки за собой. Тем легче будет ему встретиться с некоторыми лицами с
целью передачи им дополнительных средств, а также ряда документов,
содержащих теоретические разработки института по программе переустройства
Советского государства и практические рекомендации на этот счет.
Как и в первом документе, Музыкант получил и здесь вполне достойную
деловую характеристику: серьезен, исполнителен, обладает отличными
дипломатическими способностями.
Два соображения возникли попутно у Турецкого. Второй документ
датирован октябрем восемьдесят второго, а ведь... одну минуточку!
Он вытащил с полки толстенный Советский энциклопедический словарь,
нашел букву "Б", а вслед за этим - Брежнева. Точно, он умер десятого
ноября. Александр помнил: как раз шло первое его крупное дело - труп на
сокольнической международной ярмарке, которое началось сразу после
торжественных похорон, буквально через несколько дней, чем и особо
запомнилось. А приезд этого Музыканта в Москву был запланирован господами
Михайловым и Дж. Петри - скорее всего, это именно покойник нынешний тут
упоминается, ибо случайные совпадения в таких делах почти немыслимы, - еще
в октябре. И не могли они, конечно, предполагать, что к середине декабря
власть в Советской стране сменится. Но если поднять архивы бравых чекистов,
то, вообще говоря, Музыканта можно будет вычислить.
И тут снова будто что-то ударило в голову! А чем же, собственно,
вызван странный интерес всех президентско-фээсбэшных служб, граничащий с
легкой паникой, к этому загадочному убийству? Двум убийствам, если быть
точным. Музыкант? Надо бы дома посмотреть, полистать биографии штатовских
политических деятелей: кто когда родился, когда и где учился, большего-то
все равно не узнаешь...
Музыкант... А ведь, между прочим, нынешний их президент с
удовольствием играет на саксофоне! Ну и чем он тогда не музыкант? Нет, это
было бы слишком!
Ладно, решил Турецкий, нечего себе посреди ночи голову ломать. Надо
отложить до Москвы.
Бегло просмотрев остальные бумаги, представляющие собой новые отчеты о
потраченных средствах, большую программу проведения в конгрессе Сахаровских
чтений, копий писем личного характера к писателю Солженицыну, уже, видимо,
проживающему в то время в Штатах, наконец трудночитаемых рукописных копий и
черновиков приказов о зачислении в штат сотрудников института совершенно
неизвестных Турецкому людей с русскими фамилиями - Лебедева, Косорукова,
Скобеля. О, так последний же очень даже хорошо известен: судя по дневнику
Вадима, это один из СС - Станислав Скобель! Кем же Рюрик Алексеевич его
зачислил? Заместителем директора по связям с общественностью!
Действительно, это тебе не баран начихал!
А что ж нигде, интересно, не упоминаются фамилии того же Бруткова,
Заславского, Кристича, Красновского, активно работающих в институте у
Михайлова? Если верить записям Вадима.
Задав риторический вопрос, Турецкий тут же сам на него и ответил:
потому что в Америке совсем не так, как у нас. У нас, если уж я, даже
внештатно, сотрудничаю с конторой, извольте мне платить. А вот сознательные
русские за бугром могут, вероятно, себе позволить и бесплатно делиться
высокими идеями освобождения родины от большевистского засилья, от
угнетения наций, от колхозов и вообще от проявлений всяческого
коллективизма. Каждый должен быть, в конце концов, сам за себя. Один Бог за
всех, что ли? Вот они и сотрудничали, как видно, не ради золотого тельца и
не за страх, а за совесть...
Но тогда почему же им всем сейчас не очень хорошо? Боятся чего-то,
скрывают? Разве что лишь Крокусы, что из Бостона, спокойно доживают свою
старость. И то не советуют Вадиму вступать в конфронтацию с Михайловым.
Чудно!
Турецкий сложил листы в целлофановую папочку-карман, которую нашел
среди бумаг и рукописей Лизаветы, грудой лежащих на подоконнике. Ничего, ее
не убудет. А Турецкий любил порядок: все должно лежать отдельно и на своем
месте - легче искать. И после этого придвинул к себе самиздатовский труд
господина Красновского Игоря Владимировича.
Решил для начала хотя бы ознакомиться с общей концепцией "сочинения".
У сынка почерк был собачий. Но - папаша! Ну да, конечно, он же был физиком,
а у тех, наверное, только и можно четко прочитать что одни формулы.
Александр Борисович не хотел себя мучить так уж чрезмерно. К примеру,
английские тексты он даст толковому переводчику, который все аккуратно
изложит русскими печатными буквами. Вот тогда и можно будет размышлять над
теми или иными нюансами, формулировками и так далее. Помимо сути
изложенного. А вот с рукописью Красновского так не поступишь - велико
сочинение. Значит, придется выбирать только необходимую информацию, если
таковая имеется, оставляя без внимания всякого рода эмоции и лирические
отступления.
Перелистывая страницу за страницей, Александр Борисович старался на
каждой выловить ключевое слово для общего понимания. И скоро понял, что
примерно первую треть составляли воспоминания в чистом виде. Это были
фрагменты пережитого за пять лет заключения. Около года под следствием и
остальное - на пересылке и уже на зоне, в мордовской колонии. Включая
момент освобождения, вернее, обмена.
Тут, конечно, имелись любопытные наблюдения. Но о них потом. Кстати,
вся эта часть написана уже в Штатах. А воспоминания подобного рода обладают
характерной особенностью: в них, в отличие от дневниковых ежедневных
записей, отсутствуют малозначительные, частные детали. Больше обобщений,
упор, в общем, на главное, наконец, уже продуманные оценки, лишенные
сиюминутных эмоций.
Это хорошо, с одной стороны - для изучающего биографию сразу
выстраивается четкая картина. Но с другой - исчезают, казалось бы,
малозначительные детали, которые, скажем, ему, следователю, помогли бы
самому разобраться в хитросплетениях эмигрантской деятельности того же
Красновского и выяснить причины, по которым тот стал вдруг неугоден тем
людям, которые боролись именно за его освобождение и выезд за границу.
Нашли бы в тех же лагерях фигуру, возможно, и позначительней! Ну а
поскольку боролись, охотно предоставили все визы и виды на жительство,
обеспечили работой, что не так и просто, значит, знали, во что вкладывали
капиталы и какие дивиденды могут получить. И вот именно эта сторона больше
всего интересовала Турецкого. Вечный вопрос следователя: почему был
благополучным человеком, а стал вдруг трупом?
Александр Борисович перешел ко второй части текста. Благо и глаз
привык, немного адаптировался, стало легче разбирать профессорские
каракули. Так величали Красновского представители американского посольства
в Москве, находившиеся возле огромного "боинга", ожидавшего приказа, или
разрешения, на взлет. Дело происходило во Внукове, в стороне от
аэровокзала. На летном поле стояло несколько автомашин. В одной прибыли
американские представители разных посольских служб и держали связь с
Нью-Йорком, где возле советского Ил-62 находилась примерно такая же
компания. Только там вместо "господина профессора" сидел наверняка в таком
же закрытом микроавтобусе "господин полковник". Вот и вся разница. И еще
там были представители советского посольства, а здесь, как сказано выше,
наоборот.
Была теплая весна восьмидесятого года. До международных конфликтов
тоже было далеко. И Леонид Ильич чувствовал себя довольно сносно. Отношения
со Штатами развивались, как всем представлялось, поступательно в сторону
смягчения.
Наконец Нью-Йорк сообщил, что "господину полковнику" разрешен доступ в
самолет компании "Аэрофлот", то есть на советскую территорию. Сейчас же
последовала команда и "господину профессору". Он в назначенный час с
минутами также должен был "пересечь границу" и оказаться на "территории"
Соединенных Штатов Америки. Символика! Но как колотится сердце! Которое
понимает, что это уже навсегда... Как смерть. И как полнейшее освобождение
от всех вериг, оставляемых за порогом - от веры, надежды, любви, от
всего...
Александр Борисович остановился, вышел на кухню и нашел в холодильнике
бутылку с остатками коньяка. Немного сейчас в самую пору. Да и полночи
впереди еще...
ИЗ ЗАПИСОК КРАСНОВСКОГО
"...Рюрик первым встретил меня. Боже, какая это была встреча! Какие
цветы! Какие лица! Даже шампанское, подобного которому я никогда не пил!
Я оказался в кругу знакомых мне людей, о существовании которых даже и
не догадывался. Нет, однажды мне сообщили, что за меня кто-то борется, но
для меня эта борьба имела чисто умозрительный характер. А теперь мне
предстояло узнать, что такое подлинные единомышленники. Которые, не
жалея... и так далее. Речь Рюрика Алексеевича, как мне с почтением
сообщили - одного из лидеров российской эмиграции, произвела впечатление.
Как все в нем: его в высшей степени респектабельная внешность, врожденное
чувство собственного достоинства и при этом полнейшая открытость и умение
без нашей, расейской показухи действительно слушать собеседника - с
интересом и уважением к его мыслям. Даже если он их считал в чем-то
ошибочными. Наверняка я - со своим максимализмом - наговорил при первом
знакомстве массу глупостей, но он не позволял себе указать мне на это. Он
был предельно внимателен и тактичен. Да что говорить, давно я не имел
подобного собеседника. Какое это счастье, когда тебя понимают!..
Если бы я был женщиной - влюбился бы в этого светлого человека!..
...Я немного устаю без привычки. Приходится отвечать на большое
количество вопросов. Они повторяются в разных вариациях, и я понимаю, зачем
это нужно. Рюрик так и сказал, что мне придется немного помучиться, ибо мое
освобождение стоит того. Я понимаю, что никакие эмигрантские силы, каким бы
авторитетом в Европе и Америке они ни пользовались, сами по себе ничего не
смогли бы сделать. Решения принимает, в конце концов, государственный
чиновник. Огромная машина, бесперебойная работа которой зависит от многих
компонентов - политических, экономических, социальных, от тех или иных
аспектов международной политики, дипломатии и даже, возможно, от
конкретного настроения отдельных лиц на данный момент. Попадись, скажем,
предложение об обмене полковника Руденко на заключенного физика
Красновского нашему "выдающемуся ленинцу" Леониду Ильичу под горячую руку
или в момент похмелья - и рухнула бы тщательно подготовленная операция. А
то, что это была действительно операция, я четко усвоил с первых же
допросов, которые достаточно бесцеремонно учинили мне представители
американских спецслужб. Они не называли себя, но, когда я пожаловался
Рюрику, что вовсе не ожидал такого прохладного приема со стороны самых
активных своих освободителей, он спокойно объяснил мне, что без помощи
разведки они вообще не нашли бы того лагеря, в котором я находился. Не
говоря уже обо всем остальном. Поэтому приходится понимать их заботы и -
терпеть. Такова планида всякого русского человека!
И я терплю и стараюсь отвечать полную правду. Да мне, впрочем,
особо-то и скрывать нечего. У меня все на виду: темы, проблемы, сотрудники,
семейные дела, завершившиеся скорым и бескомпромиссным разводом. Я никого
не корю, ибо сам себе выбрал свой скорбный путь.
Моих новых малотактичных и не очень вежливых хозяев интересует
буквально все: от нормы зековской пайки до гипотезы прецессии земной оси и
связанных с нею глобальных катаклизмах. Но я так понимаю, что они,
возможно, и сами немного в растерянности: кого спасали-то? Кого выручали?
Если от него никакой практической пользы? Решив так, я почувствовал себя
уязвленным в моральном отношении. Неужели действительно я ни на что уже не
гожусь!
Рюрик успокаивает, говорит, что это обычная практика: высосать из
эмигранта максимум сведений и отпустить на все четыре. Если, конечно, это
не грозит безопасности Америки. На что я, видимо не без иронии, заметил,
что вообще-то не готовился специально покинуть бывшую родину, а потому
как-то не особенно интересовался ее оборонными и прочими секретами. Уж что
знаю - пожалте! А на что не способен, поздно жалеть. Надо было заранее
предупреждать.
Наверное, я все-таки несколько переборщил с иронией, но, честное
слово, очень неприятно чувствовать себя в роли никчемной подопытной крысы.
Рюрик, я заметил, огорчился. Нехорошо. Будто я его обвиняю в чем-то. Я,
разумеется, извинился, но и заметил, что его отношение ко мне после этого
несколько... изменилось. Внимания поубавилось.
Я, кажется, догадался почему. Видимо, тут, помимо моей воли,
сработала - назову ее, хотя, возможно, и не достоин, - природной
щепетильностью, что ли. Ну не могу я называть фамилии людей, с которыми
вместе сам на себя взвалил тяжкий крест диссидентства. Причем взвалил
вполне сознательно, догадываясь, чем все дело закончится. Но уж очень
хотелось правды! Ведь лгут все - от генерального секретаря до точнейшей из
наук - статистики! И ведь пример Андрея Дмитриевича был, по сути, перед
носом. Я уж не говорю о судьбах таких громких людей, как Александр Исаевич
или милейший и нежнейший Саша Галич, вечная ему память и огромная моя
благодарность Господу Богу, за то что подарил мне счастье познакомиться с
этим замечательным человеком... Ну и как же я мог, как посмел бы называть
после этого вслух имена людей, к которым я и сейчас испытываю глубочайшую
приязнь! Кому, как не мне, и знать, как опасна бывает мысль изреченная...
Но то, что я считаю своим основополагающим принципом, похоже, для
других является деловой информацией. Увы!
Кажется, и Рюрик наконец убедился, что я не советский шпион,
заброшенный в Штаты со столь изощренной легендой. Интересное слово - оно
для меня ново, поскольку я привык понимать слова в их истинном, первородном
значении. А убедившись, предложил поработать над своего рода мемуарами -
особенно о моем последнем периоде жизни, чтобы затем прочитать наиболее
яркие эпизоды из них на радио. Причем рассказы мои должны быть абсолютно
доверительными, будто я разговариваю с лучшими друзьями и потому ничего не
стесняюсь, называя вещи своими именами. Предложение мне понравилось, и я
засел за стол.
...Жизнь налаживается. Пособие политэмигранта не позволяет
роскошествовать, но мне хватает. Милейшая Нина Павловна, секретарша Рюрика,
все еще продолжающего оказывать мне определенное покровительство, помогла
снять неподалеку от их института в Бронксе сравнительно недорогое
однокомнатное жилье с кухней и необходимыми удобствами. Меня это вполне
устраивает. По дорогим ресторанам я и раньше не шлялся, а тут питаюсь в
русском кафе, не без волнения слушаю родную речь, штудирую американский,
поскольку мой английский они-то понимают, но я с трудом проникаю в суть их
речи. Кроме того - пишу. Стараясь выбирать для воспоминаний эпизоды
поострей.
Ах этот проклятый внутренний цензор!
Рюрик прочитал несколько десятков страниц, усмехнулся и в течение
буквально пяти минут, с моей, конечно, помощью, предал моим несколько
беспредметным разглагольствованиям остроту настоящего памфлета. Нет,
конечно, он бесспорно бешено талантлив! Как я ему завидую!..
Первый успех!
Ко мне приезжала остроумнейшая женщина, представившаяся нью-йоркской
корреспонденткой радиостанции "Свобода", - помню, помню я, с какой
ненавистью там, у нас, плевались в адрес этого враждебного "голоса"! А
вообще, я заметил, что мне пора бы уже кончать говорить "там, у нас", это
нехорошо действует в той среде, в которой я теперь вращаюсь. Только - "у
них"!
Ну так вот, эта милая Сьюзен легко, без всякого давления так
раскрутила меня со всеми моими мемуарами, что получилось, с моей точки
зрения, просто чудо, а не передача.
А когда она наконец прошла в эфире, мои новые коллеги сделали меня в
буквальном смысле именинником!
Оказывается, они еще и платят хорошо! Я вспомнил свои гонорары за
научные статьи... Убожество!..
...Я надеялся на возрастание интереса к моим экзерсисам, но, увы,
вторая передача прошла с большой задержкой, которую мне объяснили
необходимостью оценок более важных политических событий, а эфир, как
известно, не безграничен. Юмор был в том, что это сказано мне - физику! Уж
кому и знать-то...
А третья передача, вероятно, так и не будет услышана... у них. И
значит, надо кончать заниматься чепухой, а переходить к делу. Гонорары меня
расслабляют и подталкивают жить с непривычной мне распущенностью.
Сказал об этом Рюрику Алексеевичу, он обещал подумать и
посоветоваться. С кем, очень мне интересно.
Время эйфории прошло, наступили будни. Михайлов стал для меня уже не
Рюриком, а Рюриком Алексеевичем. Я сумел оценить его тактичность в этом,
казалось бы, малозначительном вопросе. Он несколько раз подряд на людях
назвал меня Игорем Владимировичем, хотя прежде звал Игорем и даже Игорьком.
Я все понял.
...Меня вызвали в нью-йоркское отделение ФБР для беседы.
Обо мне им было, как я сразу увидел, известно практически все. Но
интерес пожилой господин с явно крашеными волосами проявил лишь к одному
аспекту моей прошлой жизни. Предложив считать нашу беседу доверительной и
потому не подлежащей разглашению, - даже Михайлову? - спросил я наивно, на
что он ответил категорически: да, даже ему, - джентльмен начал подробнейшим
образом расспрашивать меня о работе в моем бывшем институте в Серпухове.
Его интересовало буквально все. И из вопросов я понял, что им тут известны
очень многие из наших отечественных научных разработок, которые в институте
считались совершенно секретными и требовали таких допусков, что ни о каких
посторонних там и речи быть не могло. Однако же...
Я, конечно, отстал за последние пять лет, украд
...Закладка в соц.сетях
