Жанр: Электронное издание
Tureck16
... характера, которые еще в
недавние прошлые годы могли бы считаться основополагающими для идеальной
производственной характеристики: трудолюбива, последовательна, политически
грамотна, ровна в отношениях и так далее, включая моральную устойчивость.
Но бес, сидящий в каждом, как бы глубоко его ни прятали, ни запихивали, ни
заталкивали, все равно находит изредка возможность неожиданно явить миру
свои чертовы рожи. Не избежала этой участи и ровная, устойчивая и прочая,
прочая - Лиза. Еще Лиза.
Она отчетливо, как сегодня, помнила и тот семинар в ленинградской
"Смене", и молодых московских журналистов, прибывших делиться опытом к
питерским коллегам, и скромного паренька, которого звали Вадим и про
которого ей сказали, что он сын диссидента, изгнанного за границу. Об
обменах, производимых ради спасения советских разведчиков, старались как-то
не очень упоминать, гордиться-то вроде особо и нечем. Но парень показался
Лизе, которая в ту пору подходила к "бальзаковскому возрасту", если верить
роману "Тридцатилетняя женщина", и уже отчетливо ощущала себя человеком
зрелым и опытным, так вот, он показался ей остро нуждавшимся в заботливом и
нежном, почти материнском к себе отношении. Это чувство показалось ей новым
и очень интересным. Рассчитывать для начала хотя бы на его ответную
нежность она бы и не решилась, между ними более десятка лет - одиннадцать,
если быть точным. Но эти годы, которые уже стали ее жизнью, ему еще
предстояло прожить. И неизвестно, какой опыт он из них вынесет. Словом,
опять целесообразность, одна сплошная целесообразность. А душа, не
подчиняясь холодному разуму, страдала, и тело горело в томительном ожидании
его прикосновений, его ласк, черт его возьми, в конце концов! Но то ли он
был неопытен, а она, в свою очередь, никак не могла решиться, чтоб поднести
ему себя на тарелочке с голубой каемочкой, дальше изнурительных касаний
дело никак не двигалось. И Лиза понимала, что совершает грех, совращая
"ребенка", а сам двадцатипятилетний "ребенок" с накачанными мускулами
спортсмена, скорее всего, предпочитал полную волнующих неожиданностей койку
сотрудницы отдела писем, своей ровесницы с постоянно удивленными глазами,
проживающей в комсомольском общежитии. И совсем не устраивала его, и даже
несколько пугала, респектабельная двухкомнатная квартира в доме на
Моховой - с двойными дверьми и высокими потолками, с темным буфетом,
занимавшим полстены, и самой настоящей, унаследованной от предков
конторкой, за которой следовало работать только стоя...
Лиза понимала все свое несовершенство, но... сердцу-то ведь не
прикажешь! Вадим редко приезжал в город на Неве - в короткие командировки,
но останавливаться предпочитал именно у нее. Тихо, спокойно, да и деньги
экономились немалые, гораздо лучше их пропить вместе, а после немного
пошутить, поваляться на старинном кожаном диване с откидными валиками -
дать волю рукам, понаблюдать, как охает, закатывая глаза, крупнотелая и
наверняка фригидная тетка, неумело, но отчаянно почему-то защищающая свою
никому уже не интересную невинность. Так думал он и продолжал настойчиво
мучить ее. А она - она и ненавидела его временами, и обожала, и ждала той
ласки, которая раскрывает женщину подобно раковине, кабы только не его
какая-то нецивилизованная, деревенская какая-то грубость типа Ванька Маньку
завалил... Но впрочем, случались моменты, когда она готова была уже и на
такую грубость: пусть швыряет, пусть рвет, пусть берет свое, лишь бы
скорей, скорей... А ему, она замечала, все уже надоедало: глупая борьба,
бессмысленное сопротивление - нет, эту Евдокимовну на подвиги не
раскачаешь... Отдыхай, тетка!
И так до следующего приезда.
А потом он вернулся из Америки. И случилось неожиданное. То ли все еще
действовала новизна ощущений, то ли сама Елизавета засветилась счастьем, но
после ужина как-то очень просто и само собой все и произошло. Он был
изумлен. Сказал лишь одну запомнившуюся фразу: "Жаль, что мы потеряли
столько времени!"
Тогда же, в порыве уже полной откровенности, он рассказал ей историю
отца, посвятил в свои поиски, показал сделанные в Штатах находки. Он
отчетливо представлял себе, какой убойной силы компромат попал в его руки.
Причем чисто случайно. И тогда же решил, как она его ни отговаривала, как
ни предостерегала, сделать себе имя на сенсации, подобно известным западным
журналистам. Тут ведь надо только удачно начать, а дальше... Она и не
догадывалась, а он, видимо, уже твердо знал, что станет делать дальше.
Они сняли ксерокопии у нее в редакции. Оригиналы остались у нее, а он
с копиями отправился в Москву. Обещал после первых же публикаций снова
появиться в Питере, чтобы на этот раз серьезно отпраздновать свое новое
рождение...
Лиза и верила, и безумно боялась. Вернее, надеялась, а не верила.
Слишком опасную игру затевал Вадим. Об этом его, кстати, по собственным же
рассказам, неоднократно предупреждали и Заславский, и Кристич. Но что она
могла поделать со всеми своими сомнениями и опасениями, если он, утомившись
от очередной порции умствований, замолкал на полуслове и врывался к ней под
одеяло! И все, что было в ней последовательное, политически грамотное и
морально устойчивое, вмиг таяло под натиском просто женщины, пусть даже и
очень трудолюбивой.
Наконец он уехал. Недели разлуки складывались в месяцы, но за себя они
оба были спокойны: отношения нигде не афишировались. Она все чего-то ждала.
И лишь однажды не выдержала, сорвалась, сошла с резьбы. Это был вечер,
когда по телевизору показали фотографию мертвого - в этом она могла бы
поклясться! - Вадима и попросили знакомых опознать погибшего при странных
обстоятельствах журналиста.
Только назвав по телефону имя Вадима, Лиза поняла, что совершила
непоправимую глупость. Она невольно обозначила себя. Она по-своему предала
его! Господи, что она натворила! Будет ли ей когда-нибудь прощение?!
Сегодняшний телефонный звонок показал, что не будет...
Только московских прокуроров и следователей из уголовного розыска ей
не хватало в эти последние необычайно тяжелые дни...
ОПЕРАЦИЯ "ДУСЯ"
По коридору в распахнутом модном плаще, с засунутыми в карманы брюк
руками, скользя глазами по дверным номерам, шел высокий мужчина примерно ее
возраста. Лиза стояла с дымящейся сигаретой в руке у окна и наблюдала за
ним. В его внешности, по ее мнению, не было ничего от "важняка" - она
вспомнила, что люди этой профессии очень любят себя называть этим словом,
так сказать, свой собственный сленг.
Вот он остановился возле ее двери. Прочитал надпись, вынул руку из
кармана и вежливо постучал по филенке.
- Э-э... - произнесла Елизавета, поднимая руку с сигаретой и делая как
бы приветственный жест. Она забыла, как зовут этого человека.
Он повернулся в ее сторону, разглядел на фоне солнечного окна и сделал
жест, который мог бы означать: да-да, как же я вас сразу не признал!
Подошел, протянул руку, представился. Она ответила, что он может для
удобства звать ее просто Лизой. Он в ответ предложил именовать его Сашей,
как все. Саней зовут близкие друзья, а Шурой - только жена. Это хорошо, все
было сразу поставлено на свои места.
В коридоре появлялись люди. Некоторые здоровались с Лизой. Турецкий
присел рядом с ней на подоконник и заслонился ладонью так, чтобы как можно
меньше "отсвечивать". Это Лиза поняла сразу. Но вести его в редакцию,
состоящую из двух арендованных комнат, где ютились пятеро штатных
сотрудников, да плюс десяток договорных, да еще авторы, Лиза не хотела. Она
и вообще-то не собиралась долго разговаривать. Согласилась для самой себя
лишь с той целью, чтобы выяснить обстоятельства гибели Вадима. Выдавать его
тайны она не собиралась.
Но первая же фраза этого Саши напрочь разрушила ее хлипкие построения.
Он сказал:
- Чтобы сразу внести между нами ясность, Лиза, я скажу, что речь у нас
с вами пойдет главным образом о документах Вадима.
Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки и попыталась показать, что
эта реакция была у нее на сигарету, которой она нечаянно обожгла пальцы.
Турецкий поверил, забрал у нее окурок, скомкал его в пальцах, несмотря на
тлеющий огонь, и, потянувшись к полуоткрытой форточке, выщелкнул его
наружу. Добавив по-мальчишески:
- Сейчас кому-нибудь на шляпу!
Она улыбнулась, но скованно, принужденно. Спросила:
- О каких документах вы говорите? И какое я к ним имею отношение?
- Лиза, в коридорах не дискутируют. А внизу, на лестничной площадке,
стоит рыжеватый такой симпатяга и следит, чтоб нам с вами никто не помешал
говорить, понимаете? Да, кстати, вы в курсе того, что вместе с Вадимом был
застрелен американский консул в Москве? Я так полагаю, что стороны
договаривались - о чем, я вам скажу позже, а вы либо подтвердите, либо
начисто отметете мою версию. Но кто-то третий - впрочем, я и тут могу
догадаться кто - принял свое решение, идущее вразрез с надеждами американца
и желанием Вадима Кокорина. Вот все это, вместе взятое, да плюс то, что мне
поручено Генеральной прокуратурой раскрыть это преступление - а за собой я
уже тут, в Питере, обнаружил хвост, - все это, моя дорогая, дает мне право
быть с вами предельно откровенным. Еще скажу, что ваше имя, слава богу,
нигде не "засвечено". Даже очень близкий приятель Вадима, которого вы
наверняка знаете, в смысле слышали о нем, когда ему перечисляли фамилии
знакомых Кокорина, о вашей просто ничего не мог сказать. А у него, между
прочим, тоже хранились кое-какие важные документы Вадима. Словом, давайте
так. Я не желаю подвергать вашу жизнь опасности, а она рядом, даже иной раз
ближе, чем мы предполагаем, поэтому сами придумайте и скажите, где мы можем
встретиться и поговорить. Сделать это надо быстро, пока меня самого не
засекли. Правда, у меня есть прикрытие, но тем не менее.
- Я, конечно... могла бы, - задумчиво проговорила Лиза. - Но никак не
могу сосредоточиться... Не готова, понимаете?
- Вам и не надо ни к чему готовиться. Я буду спрашивать и слушать ваши
ответы. Поймите меня, в тех бумагах, которые, по моим личным
предположениям, спрятал у вас Вадим, заключается и тайна его смерти. И
американца тоже. И кстати, отца Вадима - Игоря Красновского и еще многих
хороших людей. И если мы не найдем способ сделать тайное явным, погибнет
еще немало людей. Хороших в том числе. Можете мне поверить, я не первый
десяток лет в прокуратуре и знаю, о чем говорю.
Пришла очередь улыбнуться и Лизе.
- Это у вас ничего получилось. Не первый десяток лет... а что, уже
второй?
- Как вы догадались? - засмеялся он. - Точно, второй. Ибо первое мое
дело по поводу убийства одного крупного деятеля было в восемьдесят втором
году, значит, шестнадцать лет назад... А в прошлом году я раскручивал,
кстати, убийство вашего вице-губернатора Михайлова -См. Н е з н а н с к и й
Ф. Ярмарка в Сокольниках. М., 1997; Убийство на Неглинной. М., 1996.>.
Помните, которого расстреляли в машине? Так вот, мне удалось-таки в тот раз
поймать обоих киллеров. Правда, один оказался женщиной. Вот какие случаются
вещи... Ну ладно, это все беллетристика. Я жду ваших предложений.
Лиза отвернулась к окну, и Турецкому показалось вдруг, что она плачет.
Он осторожно тронул ее за плечо:
- Я понимаю, вам очень тяжело. Но что поделаешь? Да, чтоб у вас не
возникло подозрений, вот вам мое удостоверение, а вот - визитка. Только вы
ею, пожалуйста, не размахивайте.
Она посмотрела удостоверение, а визитку сунула в карман.
- А почему не размахивать?
- Могут неправильно понять. Нет, если вы, к примеру, махнете ею перед
носом вашего городского прокурора Семена Маркашина или там перед замом
начальника угрозыска Витей Гоголевым - ради бога. А если вдруг перед
каким-нибудь чекистом - ни-ни! Обрадуется, что вы такая доверчивая, и вам
же голову свернет. Я не очень туманно выражаюсь?
- Ладно, - она словно построжела. - Вы наверняка знаете, где я живу.
- Естественно. Ваш звонок в Москву был очень неосторожным. Но мой друг
Слава Грязнов, начальник МУРа, генерал милиции, сразу это понял и сделал
так, чтоб этот факт нигде не фигурировал. Знаете почему?
- Интересно.
- А потому, что сейчас на всех друзей-приятелей Вадима начинается
самая натуральная охота. Полагаю, что виной тому - упомянутые документы.
Итак, улица Моховая, дом и квартира известны. Дальше?
- А что дальше? Приезжайте часам к восьми вечера. Напою чаем.
Расскажу, что знаю. Но я знаю совсем немного.
- Это не очень хорошо, - задумчиво ответил Турецкий. - Целый день
пропадает... А впрочем... Вам известно, где живет мать Вадима? Со вторым
своим мужем.
- Нет. А что, разве она жива?
- Любопытно! Вадим что же, никогда не говорил вам о ней? Она живет
здесь, в Питере. Только сменила фамилию Кокорина на мужнину.
- Так не говорят, - поморщилась Лиза. - На фамилию мужа.
- Верно. Значит, придется искать. Надо же ей хотя бы сообщить о гибели
единственного сына.
- Действительно странно, столько лет его... знала, а он ни разу даже и
не обмолвился.
- Скрытный был парень?
Она посмотрела с неодобрением:
- Вам это тоже надо?
- Лиза, мне очень многое надо. Иначе... ни черта у нас с вами не
получится.
- У нас с вами? - удивилась она.
- Извините, это я так. Значит, никак нельзя раньше?
- У вас просто завидная настойчивость. Ну хорошо, я сейчас должна буду
подумать, прикинуть, раздать задания, а потом... Ну может быть... Но все
равно не раньше двух!
- Отлично! Тогда я целую ваши ручки. - Турецкий поднялся с подоконника
и приложил два пальца к виску. - К вашим услугам, мадам.
- Послушайте, Саша, - задержала она его. - Ответьте мне, если не
трудно, на чисто литературный вопрос: это ваше нетерпение - оно заведомо
профессиональное или, как бы это... мужское? Очень у вас вид
возбужденный... взъерошенный, что ли. Как у кота... узревшего мышь.
Турецкий на миг задумался и рискнул сказать правду:
- Скорее всего, и то и другое. Но вам-то зачем?
- Чтобы знать, к чему быть готовой, - с некоторым вызовом ответила она
и полезла в пачку за новой сигаретой.
- Готовьтесь к лучшему, - посоветовал он, поднося ей огонек
зажигалки...
"Черт меня побери! - мысленно воскликнул он, сбегая вниз по
лестнице. - Неужели я представляю интерес для женщин среднего возраста? А
глаз-то у нее, надо заметить... да! Интересная женщина - неброская, даже
чересчур неброская, но очень притягательная... Да нет, все это флирт, иначе
говоря, игра в расслабуху. Как раз с нею-то и надо держать ухо востро... А
удар оказался точно в десятку! Ай да Славка! Он ведь первый сказал..."
Леня внизу встретился с ним взглядом и отрицательно покачал головой.
- Я пойду пешком, а ты посмотри все-таки, - сказал Турецкий.
Опасения были напрасны, никто их не преследовал. Может, просто
потеряли. А возможно, еще и не принимались...
По пути на Литейный Турецкий все размышлял: зачем он сказал Лизе, что
мать Вадима сменила фамилию? Ведь этого же никто не знает. И Зотов ничего
не говорил по этому поводу. А может быть, он просто интуитивно захотел
облегчить Лизе задачу? Мол, сменила, откуда мне знать? Нет, не мог за
столько лет Вадим хоть раз не обмолвиться о матери. И Лиза не могла его не
спросить. Интересно, как она теперь выкрутится из этого положения...
Он вспомнил Кокорина лежащим в кресле. Потом мысленно поставил у того
окна, где только что сидел, рядом с Лизой. Что-то не стыковалось. Но, с
другой стороны, любовь - зла, и черт их всех разберет!.. К чему ей
готовиться? Прежде всего придется говорить правду. И доставать из тайников
спрятанные документы. В том, что они у нее, уже не было сомнений. Иначе она
назначила бы встречу совсем в другом, самом нейтральном месте, а от опасных
документов поторопилась бы немедленно избавиться. Оп! А если вдруг она
именно на это и рассчитывает? Тогда нельзя терять ни минуты.
И снова они для отвода глаз покатались по городу. Только на этот раз
на заднем сиденье рядом с Турецким сидел эксперт с набором отмычек. По пути
на Моховую, возле малоприметного продуктового магазинчика, Турецкий
попросил остановиться и, пригнувшись, проскочил в двери. Он взял бутылку
коньяка, бутылку полусладкого вина и несколько нарезок - буженины, ветчины,
рыбы, колбасы. В сумку же кинул и батон хлеба. Ужин себе он, во всяком
случае, уже обеспечил.
Вообще-то говоря, смешно было ехать от Литейного до Моховой, ногами
быстрее, но предусмотрительный Гоголев снова сделал замысловатый вираж и,
пока ехали, сообщил, что Турецкому забронирован одноместный номер в
гостинице "Октябрьская", что на Лиговке, он уже жил там, помнит. Утром к
гостинице подойдет машина. Гоголев прекрасно понимал, что и разговор и
чтение документов займут у Турецкого немало времени.
Пробежав узкий, словно сошедший со страниц романов Достоевского двор,
они поднялись по слабоосвещенной лестнице на третий этаж. Турецкий на
всякий случай, для страховки, позвонил, но никто не отозвался. И тогда к
делу приступил мастер. Через минуту-другую, напутствуемый взмахом руки
Гоголева, Турецкий вошел в прихожую, зажег свет и стал снимать плащ.
Дверь он закрыл, как и было положено, на два замка. Операция "Дуся"
продолжалась.
Турецкий снял ботинки и надел свои тапочки. Затем прошел на чистенькую
кухню, заглянул в пустой холодильник, присвистнул. После чего вывалил на
стол свои продукты. Время подходило к двенадцати. Вскрыв одну из упаковок,
он вытащил кусок колбасы, отломил от батона ломоть, сделал "гамбургер" и
отправился смотреть комнаты. Никакого обыска он делать не собирался, в этом
не было нужды. Он осмотрел полки с книгами, старинную мебель. Наконец
устроился в кресле у окна, повернулся спиной к двери и включил телевизор.
Начали передавать сводку новостей. Очень хорошо, самое время немного
подремать.
Как она сказала? К чему быть готовой? К лучшему. Только к лучшему,
уважаемая Елизавета Евдокимовна...
Турецкому понравилась эта женщина: что-то было в ней неординарное.
Внешне тяжеловатая, по-русски ширококостная, она, вероятно, могла быть и
по-своему грациозной. Жаль только, что должность явно давит ее. Ей бы не
этот прямой темный балахон без особых выкрутасов, а как раз наоборот -
что-нибудь воздушное, обтягивающее да каблук точеный, высокий, а не эти
бутсы на платформе, вот тогда б и заиграло ее тело. И еще зря она
пренебрегает макияжем. Ей бы очень даже следовало оттенить полные губы,
реснички подкрасить, тогда глаза станут еще крупнее - они у нее красивые,
как сливы. Высоколобая, скуластенькая - нет, есть в ней свой шарм! А голос!
Но что же она такая отчужденно-мрачноватая? Может, траур? Или Лизавета
обыкновенный синий чулок?
ПО СЛЕДУ С ФОТОРОБОТОМ
Капитан Саватеев получил от Грязнова специальное задание: катить в
Шереметьево-2, отыскать там дежуривших в день убийства таможенников,
пограничников и с ними поработать над фотороботом "официанта".
Вообще-то говоря, работка не для ленивых. Объем ее Николай представлял
себе заранее и поэтому выпросил у Вячеслава Ивановича помощника. Вдвоем и
уехали. Лейтенант Жигалов сидел рядом с водителем милицейского "жигуленка",
а капитан, как старший, развалился на заднем сиденье. И оттуда
инструктировал недавнего выпускника Высшей школы милиции.
- Значит, для начала запоминай, Гриша, нам нужны только те рейсы,
которые уходили бы после четырнадцати тридцати.
- А откуда такая точность?
- Сам считай. Трупы обнаружены в два часа. Врачи установили, что со
времени убийства прошел примерно час. То же подтверждает и американец
охранник. "Официант", говорил он, появился где-то около часу дня. А теперь
смотри: сколько времени убийце потребовалось бы, чтобы добраться из
"Мегаполиса" до аэропорта? Середина дня, от транспорта не продохнуть.
Получается, минут сорок, никак не меньше. Далее - так не бывает, чтоб все
рассчитывалось по секундам. Должен иметься хоть небольшой люфт во времени.
Час. Приехал около двух. Если регистрация объявлена, значит, накидываем еще
минут тридцать. Посадка, рулежка, взлет. Вот я и говорю, отсчет надо вести
от половины третьего. А кстати, в это время, по-моему, у них нет особого
напряжения. Самое важное - найти людей из той смены. Лицо у этого киллера
довольно запоминающееся. Как твое мнение?
- Полностью согласен, товарищ капитан.
- Закончим с таможней, перейдем к погранцам...
- А откуда вы, товарищ капитан, знаете, что он уходил через
Шереметьево? А не через Домодедово? Или Быково? Или вообще не сел в поезд -
и поминай, как звали!
- Ты думаешь, один такой умный? Это тебя по моему указанию к операции
подключили, понял? А до тебя люди весь вчерашний день уже все, что могли,
обшмонали. Этот фоторобот во всех линейных отделах обсудили, на
автовокзале, в портах. А вчера, поздно уже, в Шереметьеве-2 один носильщик
сказал, что определенно видел это лицо, но где и когда, не помнит. Да оно и
понять можно: у него в течение дня сотни людей мелькают перед глазами, как
упомнить. Но это уже для нас конкретное указание.
- Но если он не знает, где его видел, то как же...
- Видел-то он его в порту, а вот справа или слева или просто тот
ошивался в зале, - это нам с тобой и предстоит выяснить. И учти, на тебя
теперь весь МУР в упор глядит и лично Вячеслав Иванович. Понял
ответственность?
- Так точно!
- Вот и молодец.
Молодых надо учить! Это хорошо знал по своему опыту Николай Саватеев,
который работал в МУРе уже четвертый год. Правда, еще в прошлом году, до
присвоения ему звания капитана, уважаемый человек Александр Борисович
Турецкий, лучший друг Вячеслава Ивановича, некоторым образом обидел
Николая. Они с Грязновым послали его в магазин за бутылкой коньяка - выпал
у них какой-то повод, - а когда он принес и поставил, "важняк" заметил
Грязнову, что детям он бы не стал разрешать спиртное. И самое обидное, что
Вячеслав Иванович согласился:
- Верно, Коля, тебе еще рано. Вот получишь капитана, тут мы тебе с
милой душой, а пока - извини. Посиди в приемной, чтоб к нам чужие не
заходили...
Но это, можно сказать, давно было. В прошлом году. Поэтому какие
теперь обиды!
Мягкий женский голос объявлял на английском и русском языках о начале
регистрации билетов на рейс номер... вылетающий... Пассажиров просят пройти
к стойке номер... И вдруг в привычные звуки суматошного аэропорта ворвалась
непривычная фраза:
- Равиль, зайди, пожалуйста, срочно в линейный отдел!
Минут через пятнадцать в кабинет майора милиции Христенко вошел
высокий и худой парень в комбинезоне и форменной голубой куртке носильщиков
Шереметьева. Навстречу ему со стула поднялся белобрысый крепыш, по
возрасту - его ровесник, протянул руку, представился:
- Капитан Саватеев, МУР. - Потом он ткнул большим пальцем за спину, на
сидящего совсем молодого парня: - Лейтенант Жигалов, мой помощник.
- А-а, - догадался носильщик, - это вы все по поводу того мужика, да?
Позавчерашнего, да?
- Ну?
- Так я ж вспомнил!
- Присядьте, расскажите.
- Так чего сидеть-то, мне работать надо! Сейчас Гонконг повалит! Днем
было, точно помню. А чего обратил внимание, да? Это я как раз сегодня
подумал и вспомнил. У нас как. Бежишь, а сам Веркин голос слушаешь, чего
объявит. Вот и было. Только, значит, Сингапур разгрузили, он с большим
опозданием шел, товарищ майор, - Равиль обернулся к начальству, - а там
во-от такие упаковки, - он руками показал размеры картонных ящиков, - их же
больше шести на тележку и не поставишь, и в смене, как назло, трое не
вышли - Трофимов, Рыжих и этот, новенький, как его...
- Ты давай по делу, Равиль! - перебил майор. - Людям же некогда
слушать про твои проблемы.
- Так а я про что? Дело и есть. Людей-то нету! Бегаешь за двоих! Вот я
и бегу, да? И Верку слышу. Чудно говорит: "Господин Апостол, пройдите на
регистрацию..." - ну и называет куда. Мне это не нужно. А сам думаю: вот уж
и апостолы летают, кто следующий? Патриарха вашего однажды видел, еврей
этот, в шляпе, - тоже летал, армянскому Вазгену однажды две большие сумки к
машине подвозил. Ну наш верховный мулла - я и не говорю, сколько раз тут
видел! А вот апостолов не видал! И тут мужик - чего он мне запомнился? -
останавливает меня вот так, пальцем, - Равиль тронул себя указательным
пальцем в плечо, - потом поднимает его вверх и говорит: "О, Берлин?" И
смотрит на меня. Я не сразу сообразил, что ему на берлинский надо, на
"Люфтганзу". Ну и говорю: "Вам в Берлин, что ли?" А он кивает: "Берлин,
Берлин". Показываю ему налево, где вылеты. Справа-то мы как раз Сингапур
принимали. Он и побежал. Нет, быстро так пошел - высокий мужик, а лицо
длинное и бледное, будто он больной, да? Ну он туда, а я - к дверям. У меня
работа была.
- Значит, по-вашему выходит, что он летел в Берлин?
- А я знаю, летел он или нет? Может, провожал. Хотя нет, у него же
сумка такая была - кофр называется. Кожаная и на "молниях", с замочками.
Только эти
...Закладка в соц.сетях
