Жанр: Электронное издание
Tureck16
...а автоответчик. Буду рядом, отзовусь. Нет, придется
ждать. Все, пей кофе. И рассказывай, как здоровье. Может, тебе какое
лекарство нужно? Ты говори, а то ж я знаю цены нынче непроходные. Легче
загнуться, чем какую-нибудь но-шпу купить...
Сережа привез Меркулова домой, поднялся вместе с ним на лифте,
несмотря на протесты, объяснив это строгим приказом Дениса Андреевича. А
против приказов, как известно, не возражают.
Константин Дмитриевич позвонил Вячеславу и торжественно от лица службы
попросил выразить Грязнову-младшему искреннюю благодарность. Славке же
просто сказал:
- Думаю, все будет в порядке.
В ответ Грязнов сообщил, что недавно наконец удостоился звонка из
Питера, где общий знакомый как-то уж больно комфортно себя чувствует. И это
подозрительно. И голос вальяжный, довольный, хотя никаких поводов для этого
Вячеслав Иванович пока не видел.
Нет, сам-то он понимал, что, скорее всего, неведомая ему главный
редактор Невская вполне могла оказаться далеко не тем, о чем они с Саней
думали, и тогда... В общем, тут фантазия могла свободно парить в любом
направлении. А Саня, при всех его отменных и, разумеется, исключительно
положительных профессиональных качествах, при его вполне приемлемых
моральных принципах, все-таки не был, да и не стремился стать идеалом для
подражания. Особенно среди молодых последователей. Так что в этом плане
всякое может случиться - не трагическое, нет, и не морально уродливое или
откровенно безнравственное, такого быть не может. Просто, ежели образно
выразиться, как в старом американском кино с участием Мэрилин Монро, -
некоторые любят погорячей. Вот так будет правильно.
А еще Саня просил, сообщил Грязнов, по фамилии отчима Кокорина,
гражданина Коваленко, за которого мадам Кокорина вышла замуж еще в Москве,
попытаться найти их питерский адрес и сообщить о смерти Вадима. Это чтоб он
на себя не брал эту драматическую миссию. Но он готов будет хоть завтра же
подъехать по указанному адресу и выразить соболезнования.
И последнее: материалы на руках. Это нечто! Завтра ночной "Стрелой"
Саня собирается убраться в Москву. Если неожиданные обстоятельства не
помешают...
ФАКТЫ И АРГУМЕНТЫ
Открывая дверь, Лиза интуитивно почувствовала, что в квартире кто-то
есть. Она не закричала, но испугалась. Словно сжалось сердце, стали
каменными и неподвижными ноги, чем-то ледяным мазнуло по спине. Не вжимая
ключа, она чуть толкнула дверь, и сквозь щелку до нее донеслась музыка. И
так же сразу отпустило. Почему-то показалось, что, если играет музыка,
опасности нет.
Но вошла она тихо, не зажигая света в прихожей, вынула ключ и
аккуратно, без щелчка прикрыла дверь. Музыка доносилась из большой комнаты,
меньшая была ее спальней. Лиза решительно шагнула к стеклянной двери
гостиной и толкнула ее. Увидела светловолосый затылок человека, сидящего в
кресле спиной к ней и слушающего по телевизору выступление симфонического
оркестра.
Незнакомец повернулся вместе с креслом и поднялся. Это был Турецкий.
- Извините, Лиза, - просительным тоном сказал он, - но у меня не
оказалось другого выхода. Я сейчас вам все объясню.
Больше всего ее поразил не сам факт присутствия московского
следователя в ее квартире и даже не возникший было риторический вопрос:
каким образом он умудрился проникнуть в ее квартиру, запертую на два
секретных замка, как ее убеждал слесарь из РЭУ, а то, что он стоял перед
ней в домашних тапочках - своих, потому что у нее таких не было. И она с
тяжелыми сумками в руках смотрела, как самая настоящая дура, на эти
тапочки.
Турецкий проследил за ее взглядом и рассмеялся.
- Понимаете, какая штука... Номер мне забронировали в "Октябрьской",
это не так далеко, на Лиговке. А из вещей у меня - одна маленькая сумка. Я
подумал, что ради нее ехать в гостиницу, а потом возвращаться сюда, к вам,
и при этом, как у нас говорят, "светиться" - вот он, мол, я, - никакого
резона нет. Еще и хвост к вам, не дай бог, за собой притащу! А вам это
надо? Вот я и решил подождать вас возле вашего дома, благо и времени-то
оставалось не бог весть сколько. Ну а ваш замечательный начальник сыщиков
говорит: чего ты будешь у подъезда ошиваться, внимание привлекать? И
прислал специалиста, для которого всякая техника подобного рода - игрушки.
Но я клянусь вам, что ни к чему здесь не притрагивался. Вот кроме этого
кресла и телевизора. И еще на кухню заходил. Просто посмотреть. Давайте же
ваши сумки!
Он взял ее сумки в одну руку, другой помог ей снять плащ и повесил его
на крючок вешалки в прихожей. Она тем временем прошла на кухню. Увидев на
столе бутылки, пакеты и надломанный батон, с новым интересом обернулась к
Турецкому.
- А-а, - кивнул он, - я забыл вам сказать, что со вчерашнего вечера ни
черта не жрал. Если не считать бутылки коньяка, которую мы в купе выпили
пополам с моим другом, я о нем уже имел честь вам сообщить, с генералом
Грязновым. Он начальник Московского уголовного розыска и всегда провожает
меня в командировки. Обычай у нас такой, понимаете? Вот я и прихватил по
дороге к вам, чтоб перекусить немного. Ну а остальное - так, за компанию.
Вы не будете сердиться?
- Уже нет, - ответила она и стала разбирать свои сумки, вытаскивая и
загружая в холодильник пачки пельменей, замороженной рыбы, банки каких-то
консервов, пакеты с зеленью и овощами и прочее. - Ну а это зачем? - она
показала на бутылки. - Вы же, насколько я понимаю, работать собираетесь.
Или ваши планы с утра изменились?
- А одно другому никогда не мешало, - уверенно произнес он. - Спросите
хоть того же Славку. Он подтвердит. Вас соединить с ним? - он достал из
кармана мобильный телефон. - Я забыл, какой код Москвы? Ноль девяносто
пять?
Она смотрела на него как на шутника, пытающегося заморочить ей голову.
- Ну о чем же я буду с ним говорить? Что за нелепость?
- А я вам объясню. Между прочим, это была его идея показать по
телевизору фотографию Вадима. Дело-то в том и заключалось, что ни у него,
ни у американца при себе не оказалось никаких документов. Убийца,
выполнявший чей-то заказ, унес с собой буквально все, что было у них в
карманах. Понимаете, в этом-то и была вся сложность. Убит - а кто? Ну с
американцем быстро разобрались, его назвал охранник, находившийся в
коридоре. Он, между прочим, и убийцу видел.
- А почему вы уверены, что стрелял один?- проявила она неожиданную
литературную грамотность.
- Убийца был в форме официанта ресторана... Но это все детали, которые
вам наверняка неинтересны. Да и знать вам это, честно говоря, совсем
необязательно. В нашем деле вообще - чем меньше знаешь, тем дольше живешь.
Вечером фото показали по телевидению, а спустя короткое время пошли звонки.
Вот так мы и вышли на вас. Знаете что! Давайте мы Славке позвоним попозже.
Очень есть хочется. Да я б и от рюмочки не отказался. Ах, совсем потерял
нить! Слушайте, Лиза, вы совсем мне мозги запудрили!
- Я?! - она задохнулась от такой наглости. - Словечки же у вас!
- Ну не я же. Мы о коньяке говорили, так? И я сказал, что он полезен.
А вы почему-то стали возражать. Я предвидел это и купил бутылку вина. Лиза,
это очень вкусное вино, я знаю, пил его однажды. Когда-то в Абхазии, еще
советской, его мне наливали из бочек. Представляете? И ничего не брали,
пока ты пробуешь. Можешь залиться вином, пока сидишь вместе с хозяином в
его погребке. Но на вынос - плати, пожалуйста! Эх, и времена были! Так вот
это самое "Псоу" - нежное и легкое полусладкое вино. Я давно его не видел.
Или вы предпочитаете коньяк?
- Слушайте, Саша, вы хоть руки-то мыли?
- А как же! На Литейном, в угрозыске. Как прибыл - сразу первым делом.
- Тогда пойдите в комнату и посмотрите еще телевизор. Дайте мне
возможность привести себя в порядок и приготовить на стол.
- Если вам не нужна моя помощь, нет возражений. Но может быть, чтоб
мне даром не терять время, вы дадите посмотреть материалы Вадима? Я успел
прочитать только часть его дневника и в этой связи хотел бы уточнить вместе
с вами некоторые неясные вопросы. Надеюсь, вы не будете возражать?
- Ну хорошо, а если я скажу: буду, - вы ж все равно не отстанете?
- Логично. Тогда из двух зол выберите меньшее и на нем остановитесь.
- И какое из двух вы рекомендуете?
- Послушаться меня.
Он, словно нечаянно, отщипнул от батона кусочек и сунул в рот. Жевал и
улыбался, чем окончательно добил Лизу. Слишком все происходящее было
каким-то домашним, искренним, чтобы подозревать Турецкого в изощренной,
хитрой игре.
- Идите в гостиную и сядьте за стол. Я сейчас вам принесу.
Он послушно ушел, не забыв отщипнуть еще кусочек батона. Она лишь
покачала головой - без неприязни или строгости, а словно бы укоряя
непослушного мальчишку. И тут же одернула себя: "Ты чего это, мать,
расквасилась-то? Опять, что ль, потянуло?.."
Куда потянуло, не стоило и рассуждать. После возвращения Вадима из
Штатов и последнего его приезда в Питер, после того неожиданного события,
которое, по ее убеждению, полностью перевернуло ее мироощущение и даже
характер, Лиза вдруг почувствовала, что ей удалось-таки добиться того, о
чем мечтала, к чему стремилась со всей своей неумелой настойчивостью. Но
шло время, а Вадим не спешил возвращаться к ней, чтобы, по его словам,
наверстать упущенное за доброе десятилетие. И ей снова показалось, что
любви как не было, так и нет, но есть опять одна сплошная физиология.
Лиза прошла в спальню, достала из комода старую, еще бабкину шкатулку,
в которой хранила немногие свои драгоценности - материнское обручальное
кольцо, несколько пар сережек и прочую бижутерию, носить которую почему-то
стеснялась. Высыпав все содержимое на покрытую пледом широкую тахту,
заменявшую ей кровать, Лиза поманипулировала с каждой из маленьких ножек
шкатулки, и изнутри выпало дно, обнаружив небольшой тайник. Вот из него она
и достала нетолстую пачку сложенных пополам листов и вырванные из тетради в
клеточку страницы. Потом она вставила дно на место, сгребла туда свое
"богатство" и убрала шкатулку обратно в комод.
Турецкий сидел за столом и указательным пальцем крутил по скатерти
пепельницу в виде морской раковины.
- Вот, - сказала Лиза, входя и кладя перед ним стопку листов. Он
посмотрел на них, потом поднял удивленные глаза к Лизе:
- Это что, все?
- Прочитайте, - с непонятной для себя усталостью сказала она и
припечатала листы ладонью. - Здесь то, за чем, вероятно, и идет охота.
Думаю, что остальное вам вряд ли понадобится. Там сугубо личное.
Она повернулась, чтобы вернуться на кухню, и вдруг почувствовала, что
из ее души в этот миг что-то ушло безвозвратно. Будто состоялись похороны,
могильщики уже насыпали свежий холм и воткнули сверху железную табличку с
надписью: фамилия, которая уже никому ничего не скажет, а ниже - даты
рождения и смерти. И черточка между ними. А в эту короткую черточку, иначе
говоря, тире, как заметил какой-то очень наблюдательный писатель,
вместилась вся человеческая жизнь, полностью и без остатка... Вот это она
сейчас и поняла.
Полчаса спустя Турецкий, шлепая тапочками, вышел на кухню и увидел,
что хозяйка так ни к чему и не притронулась. Молча сидела на стуле и
глядела в окно. А перед ней стояла пепельница с окурками.
- Э-э, моя дорогая! - сообразил он, что случилось. - Так нельзя! Зачем
же изводить-то себя? Никто из нас не вечен, но это совсем не значит, что
народ должен теперь помирать от голода. Я прошу вас взять себя в руки и...
А собственно, зачем вам это делать?
Турецкий взял нож и косым движением вскрыл упаковку с бужениной. Потом
без спросу залез в холодильник и достал оттуда бутылку с острым кетчупом.
Из шкафчика над столом достал два высоких стакана. Свернув пробку на
коньячной бутылке, плеснул в один, в другой налил побольше. Затем разломил
батон, раскрыл мякиш, уложил пластины буженины, щедро полил кетчупом между
ними, а сверху тоже прижал хлебом. Протягивая это изделие Лизе, сказал:
- Вот если бы без кетчупа - гамбургер, а когда в доме имеется кетчуп -
чизбургер. Так мне моя дочка объяснила. Дети - они все досконально знают!
Ну вот, берите свою посудину. Так мы обычно делаем, когда на душе
по-сволочному тяжко. И еще если закуска имеет место быть. Давайте, земля
ему пухом! - Он влил в себя свой коньяк. И снова отщипнул от батона.
Лиза храбро выпила, но поперхнулась и закашлялась. Турецкий легонько
стукнул ее по спине. Она наконец пришла в себя, вытерла глаза и откусила
"чизбургер".
- А вы сами чего же? - сказала она с набитым ртом.
- О! Заметили? Уже полегчало! Все, девушка, жизнь продолжается. И я
вам должен доложить, та еще жизнь!
Он повернулся, чтобы идти, но она его остановила:
- Не уходите. Теперь-то вам уже спешить некуда. Посидите со мной.
Он послушно опустился на стул напротив, взялся за бутылку:
- Еще?
- Но я же стану пьяная!
- Не-а, - покачал он головой. - Можно мне закурить?
- Нате, - она подвинула к нему свою пачку сигарет.
- Спасибо, я свои, - он достал "Честерфилд", закурил.
- Какие мы! - Она вальяжно повела плечами. Большие черные глаза ее
вызывающе заблестели, в движениях проявилась раскованная грация крупного
зверя, этакой Багиры.
Турецкий улыбнулся.
- В наше время говорили так: девушка, кажется, нарывается.
- Это в какое же ваше-то? - спросила с вызовом.
- Когда вы, дорогая моя, еще, к счастью, не знали, что это такое.
Устраивает?
- А почему - к счастью?
- Не испортились раньше времени.
- Все, уходите! Разговор становится опасным, - безапелляционно заявила
она и поднялась. - Идите, идите, там тоже можно курить. А здесь вы мне
мешаете готовить обед...
Кризис миновал, понял Турецкий и послушно удалился в комнату, к тем
страничкам дневника, которые Кокорин вырвал из своей общей тетради и не без
вызова озаглавил - "Факты и аргументы".
Почерк, конечно, собачий, но Александр Борисович, уже скорее по
инерции, смог разобраться в нем и уяснил для себя, почему автор не пожелал
оставить эти странички у своего приятеля.
НАЧАЛО ДНЕВНИКА ВАДИМА КОКОРИНА
"Вот и приспело, подобно классикам жанра, начать свое повествование. И
я хочу, подражая известному рязановскому киногерою, замахнуться на
Шекспира, понимаешь, Вильяма нашего. А что, рано? Но ведь однажды станет
поздно? А сюжетец, кажется, выстраивается весьма прелюбопытный, батенька...
Но для того чтобы начать сначала, необходима предыстория. И вот ее-то
я даже и не знаю - стоит ли воскрешать? А с другой стороны, куда без нее? И
дневниковая форма подачи материала в этом смысле чрезвычайно выигрышна, ибо
уже изначально подразумевает абсолютную искренность, продиктованную
откровенно мазохистскими наклонностями автора. Вот, мол, я какой - бейте
меня, секите, травите собаками, а я буду купаться в собственном унижении!
Труден, как утверждается в черном анекдоте, заплыв в соляной кислоте. Нет,
в жидком дерьме куда трудней...
Итак, я, кажется, уже имел все шансы попасть в Штаты. Все. Кроме
одного. Я не учел, что есть конторы, для которых моя фамилия - Кокорин,
такая скромная и безобидная, - является, как теперь модно выражаться,
знаковой. Все, давно кончились райкомы с их старыми большевиками, с их
разрешениями и запретами.
Вот, к слову, вспомнился один любопытный эпизод из прошлого. Но я о
нем обязательно напишу позже...
Давно ушли в прошлое идеологические учреждения, диктующие нам, как
жить, чем заниматься, а от чего шарахаться, как от сатаны. Я так думал.
Увы. И мое знакомство с ними состоялось.
Я проанализировал все случившееся и понял, что моей вины ни в чем не
было. Как ничто от меня, в сущности, и не зависело. Все уже было
предопределено.
Но - к делу!
Папаша Катьки Бессоновой - личность, как говорится, широко известная в
довольно узких кругах. Тех, куда ваш покорный слуга, вероятно, никогда - ни
прежде, ни в будущем - хода не получит. И слава богу! Есть такой институт
ответственных референтов по специфическим, как сказала Катерина, вопросам,
без которых и наш президент, и премьер ну просто как без рук. Мистер
Бессонов - один из советчиков. Но к чему я?
А к тому, что, когда мы с ней, с Катькой, основательно поддатые и
окончательно утвердившиеся в близком телесном знакомстве, покинули мою
однокомнатную берлогу, оставив на кухне Рэмку продолжать шарить по
сексуальным погребам Интернета - а что ему еще оставалось? Виноград-то
зелен! - я понял: мы проживаем две жизни одновременно. Одну - тайную - нам
диктуют, а во второй мы еле-еле сводим концы. Катька - девка славная и без
предрассудков. Я убедился. Она далеко откатилась от папы. Но это
обстоятельство вряд ли было причиной происшествия с нами в ту несчастливую
ночь.
Короче, возле пустой троллейбусной остановки, где мы с Катькой
пытались безуспешно отловить такси, остановилась довольно приличная
машина - "вольво", из которой вывалились трое "джентльменов", тут же
заявивших свои права на владение ее, Катькиным, разумеется, телом. Я, как в
том анекдоте, стал возражать и получил довольно крепко в ухо. Но... какой
же русский, и так далее? В общем, я кинулся в атаку. И небезуспешно. Катька
тоже не сдавалась. Кавалеры никак не могли запихнуть ее в машину, а я
бушевал, мешая им это сделать. И даже сумел нанести некий урон: свернул и
отодрал боковое зеркальце у автомобиля. Это когда меня оттаскивали от
Катьки, а я цеплялся за что мог и отбивался.
И тут появилась спасительная милиция. Так я почему-то решил.
Объяснения на месте были короткими. Оказывается, этот уличный дебош учинил
именно я. Девушка, видите ли, ловила такси, трезвые добропорядочные
граждане собрались ей помочь, довезти до дома, ибо время позднее, а с
одинокой девицей могут случиться бог знает какие неприятности. Но тут
вмешался пьяный идиот, то бишь я, который почему-то кинулся на них с
кулаками, стал все крушить вокруг и громко "выражаться матом" - просто
изумительная формулировка!
Насмерть перепуганная Катерина что-то вякала невразумительное, но ее
никто и не собирался слушать. Менты заявили, что я пьян и это усугубляет
мою вину. Лбы из "вольво" не возражали, чтобы мне впаяли на всю катушку, и
отправились следом за "УАЗом", в котором везли нас с Катериной, в отделение
милиции для составления протокола и проведения соответствующих анализов на
предмет содержания во мне алкоголя. Могли б и не мучиться, я б и сам
сказал: шестьсот граммов, но в течение двух часов. Поэтому не так заметно.
В ментовке, как выражаются герои моих журналистских упражнений, нас с
ней сразу же развели по разным кабинетам, это чтобы мы не могли
договориться, - и началось. Что с Катериной, не знаю, а я действительно
попал в серьезный переплет.
Теперь вспоминать смешно - время прошло, а тогда мне было не до смеха.
Били меня грамотно. И недолго, потому что профессионалы. Утром, уже дома, я
никаких следов на собственном теле не обнаружил, но ковылял около двух
недель. Боялся даже, что придется по этой причине отложить полет в
Нью-Йорк. Но правильно говорят, что на молодом заживает как на собаке.
Зажило. Потом.
Отделав, меня облили ведром воды и оставили валяться на полу.
Самостоятельно подняться я не мог. И еще одну вещь сумели сделать менты -
полностью меня отрезвить. Правда, мне пришлось облевать им весь пол и
частично стены. Может, по этой причине они и прекратили? Уж больно
неприглядный вид был у жертвы? Но, так или иначе, через час-другой меня
выволокли в коридор и доставили в соседний кабинет. Ментов там не было.
Сидел вполне симпатичный седой дядечка и рассматривал меня с укором: мол, и
как же ты, милок, докатился-то до жизни такой. Он жалел меня, но, ей-богу,
мне было его жалко еще больше - просто страдал, бедный, глядя на меня.
- Ну рассказывай, - сказал он печально.
- О чем? - во мне вспыхнули сразу все обиды. - О том, как меня
изметелили ваши сотрудники? О том, как они собирались изнасиловать мою
девушку?
Я задал много вопросов, смешав в кучу и правых, и виноватых. А он
слушал и кивал, кивал...
- Странно, - сказал вдруг. - А девушка-то как раз жаловалась на то,
что изнасиловал ее именно ты. У себя дома. В присутствии своего приятеля,
который при этом подавал советы. Ну что будем делать? Кому верить? К ней,
кстати, вызвали судмедэксперта, возьмут анализы спермы. Что скажешь?
Первая мысль: врут, гады! Не могла Катька!..
Вторая: а если они и ее как меня?
Потом пришла спасительная: они еще не знают, кто ее отец! И если
Катерина возьмет себя в руки и пригрозит папашей, вряд ли у них останется
место для благодушного настроения.
Но я не знал их. Этот седой, словно услышав, о чем я подумал, сказал:
- Тебе хоть известно, кто ее отец, чурка ты пустопорожняя?
Соображаешь, что он с тобой сделает, если мы дадим ход ее заявлению?
- Покажите мне это заявление! - У меня не оставалось другого выбора.
- Покажем, - спокойно ответил он. - И не только тебе.
- Где Катя? Куда вы девали ее? - требовал я ответов.
- Она давно уже спит дома. Устала девочка, да и ты хорошо постарался.
Уехала и даже взглянуть на тебя не захотела. Противно, говорит, ненавижу
его! Во как! Отвезли ее наши ребята.
- Те, которые из "вольво"? - Я уже догадывался, что это провокация. Но
я-то им зачем? Может, нужен Катькин отец? Нет, что-то больно уж сложно. А
те, что из "вольво", даже и не били меня особо, наоборот, защищались,
изображали драку. Но изображали, надо отдать им должное, ловко. Не будь я
трезв, я бы поверил.
- Видишь, какой ты умный, - заявил вдруг седой. - А с умным человеком
и разговор другой. Значит, ты уже все усек? Объяснять не надо? И помощников
приглашать, - он качнул головой в сторону двери, - тоже не надо? Ну и
хорошо. А это все у тебя скоро пройдет и следов не останется. Зато, как
говорили деды наши, за одного битого двух небитых дают. Помнишь такую
поговорку?
Еще бы не помнить! Противно только на себе познавать ее
правильность...
Скучно описывать процесс вербовки. Этот Борис Николаевич, как он
назвал себя, доходчиво объяснил мне, что хозяин "вольво" не будет иметь ко
мне никаких претензий... что заявлению перепуганной дуры, которая,
оказывается, боится собственного отца больше любой милиции, никакого хода
дадено не будет... что в ее личных интересах лучше всего молчать о
происшествии, в чем она поклялась... что мне следует раз и навсегда забыть
о ней и не приближаться на пушечный выстрел, о чем, кстати, собственно, и
просил позаботиться ее папаша - крупный референт... Словом, условий мне
было продиктовано немало. Залогом же того, что я все усек, должно было
стать мое заявление. Точнее, подписка о сотрудничестве с органами
госбезопасности. И нужно это не столько им, сколько мне. Это выдвигалось
ими в качестве одного из обязательных условий моей поездки в Штаты.
Все они знали и про папу моего, и про маму, вышедшую замуж за
Коваленко, и про меня, грешного. Даже про то, сколько раз я сегодня трахнул
Катьку. Последнее меня просто убило.
Альтернативы, как пишут авторы детективов, у меня не было. Нет, была,
конечно. Я мог с помощью все тех же "обработчиков" вернуться в уже однажды
облеванный мною кабинет, где продолжится испытание на прочность моего
организма. Но повторный эксперимент не будет длительным. Это он обещал. А
жертв нападений бандитов обычно находят по утрам на пустырях идущие на
службу законопослушные граждане.
Я не желал такой перспективы. У меня все болело. Единственное, о чем я
мечтал, - это о теплой ванне, где вес моего тела будет уравновешен объемом
вытесненной воды, а потому я хоть на короткое время смогу почувствовать
себя в невесомости. Как тот еврей из старого анекдота, который, впервые
попав космос, вошел в состояние невесомости и наконец-то почувствовал себя
хорошо.
Поэтому я спросил, что я должен делать? Чего они от меня хотят? Ответ
был неожиданным. Они хотели - хотели (!), идиоты, - чтоб я полетел в
Америку, чтоб я занялся поиском сведений о своем отце, чтоб я узнал как
можно больше о том институте, где до последних дней работал мой папаша, и
чтоб все это я рассказал им.
Если это не абсурд - то что же тогда абсурд?!
Я согласился. Я узнал также, как у нас ненавидят стукачей. Я понял,
что теперь за мной повсюду будет глаз да глаз. И еще я усек, что, если
попытаюсь открыть рот, мне тут же так дадут под жопу, что я, как тот
легендарный Орленок, мигом взлечу выше солнца, чтоб никогда уже больше не
вернуться на нашу грешную землю...
Борис Николаевич не был чужд художественной литературы. Паролем он
избрал почему-то Федора Михайловича. "Привет от Порфирия Петровича" -
каково?.. А сам я заимел кликуху Прозаик.
Через несколько дней, когда я уже мог спокойно передвигаться, когда я
решил, что с Катькой у нас действительно нет ничего общего - она не
звонила, не звонил ей и я, - наш главный редактор сообщил мне, что ему был
...Поділитися у соцмережах
