Жанр: Электронное издание
Tureck16
...а по сути ведь и работать мешают! По-моему, перестарались твои ребята. Так
говорил Костя.
А Дима смеялся. Это, говорит, чтоб твои караси не дремали, да и мои не
застаивались, больше о деле думали.
Рассказал Костя и о своем решении передать закрытый материал Наумову,
поскольку вопрос наверняка ведь возник на уровне президентских служб. Дима,
слушая, кивал. Ему известно. Был звонок от Наумова директору, а тот передал
ему, что все в полном порядке, прокуратура оказалась снова на высоте и
главный вопрос можно считать закрытым. Ну а остальные решения Коптев волен
был принимать уже по своему усмотрению. Так что не волнуйтесь и работайте
спокойно. Никто больше мешать не будет. Что же касается дальнейшего
расследования, то у прокуратуры руки, как говорится, полностью развязаны.
Если нужна помощь - без вопросов.
И дальше состоялся уже диалог собственно по делу.
- Кто такой Джеймс Петри? - повторил Дима. Он поднялся из кресла в
углу кабинета, где они сидели возле круглого столика, и пошел к своему
рабочему. Там взял листок бумаги, который был, как видно, приготовлен
заранее, - знал, о чем пойдет речь, - и вернулся к Косте. - Джеймс...
Коротко. В семьдесят девятом - восемьдесят четвертом годах работал в
Лэнгли, считался специалистом по России и странам Восточного блока. В
начале восьмидесятых курировал эмигрантские организации выходцев главным
образом из Советского Союза, был "засвечен" как один из организаторов
диссидентских выступлений в Москве и Ленинграде. С середины восьмидесятых,
то есть с момента прихода к власти Горбачева, переходит на дипломатическую
работу. В Москве бывал трижды, последний раз - с прошлого года, когда
получил назначение на пост консула в посольстве Соединенных Штатов. Что
еще? Общителен, дружелюбен, здесь в сомнительных ситуациях не замечен,
охотнее всего общается с правой оппозицией, с так называемыми
младореформаторами. Возможно, это определенная дань воспоминаниям, когда
нынешние председатели всевозможных фондов были еще студентами и
практиковались в Соединенных Штатах.
- Документы, о которых шла речь и из-за чего, собственно, весь сыр-бор
разгорелся, были изъяты, проще говоря украдены, у Михайлова не вчера, то
есть во время посещения Штатов Кокориным. Все произошло гораздо раньше,
однако эмиграцию ведь никто там не шерстил? Что, просто не знали, у кого, а
Кокорин где-то прокололся, так? - спросил Костя.
- Нельзя исключить. А может быть, и сам Михайлов, обнаружив пропажу,
не решился поднимать шум, чтобы не привлекать к себе внимания. И соображал,
чем грозят ему такого рода пропажи.
- Но что же произошло здесь, у нас?
- Вероятно, еще там Кокорину объяснили, что за бомба заложена в
документах, но объяснили исключительно из желания насолить Михайлову. Это
были все-таки пожилые люди, а не политики! А уже дома Кокорин решил сделать
свой бизнес. Но при этом долгое время был осторожен: искал покупателя, а мы
об этом узнали в последнюю очередь. Причем, как я полагаю, с той стороны.
- У вас партнерство дошло уже до такой степени? - удивился Костя.
В отдельных случаях. И тут надо было помочь. Что мы и попытались
сделать. Информация у нас была. Шла самая обыкновенная торговля,
перемежаемая малоскрываемыми угрозами со стороны американца. Сейчас я уже
могу тебе сказать, что Петри оказался в некотором роде "двойником". С ЦРУ,
как, впрочем, и с нашей службой, ты знаешь, навсегда не расстаются. Вот и
он, выполняя задание "своих", должен был одновременно действовать и от
лица, к примеру, генералов, которые воплощают на деле элитарную психологию
кажущейся вседозволенности. Вспомни нас самих, Костя. Только мы имели в
виду мифическую мировую революцию под нашим флагом, а они вполне реальное
имперское процветание, но только - под своим.
- Но ведь всякий имперский эгоизм во все времена кончался одинаково, -
тактично заметил Костя.
- В конце концов - да. Но разве тебе очень хочется побывать в шкуре
гладиатора Спартака? Нет, Костя, нехорошо все это кончится. Вот поэтому
одна из сторон, причем без нашего участия, решила пожертвовать этим Петри,
чтобы закрыть вопрос. Тогда и появился в качестве последнего аргумента
киллер. Но, я повторяю, Костя, это была не наша инициатива.
- Но все-таки под контролем?
- Костя, есть вещи, которые я даже тебе раскрыть не могу. Но чтоб ты
не подозревал меня в недружественном по отношению к тебе акте, скажу так: и
да, и нет. Пэссив, Костя.
- Но тогда зачем же, передав нам, по сути, расследование, вы так
жестко обложили нас? Какой смысл?
- Если бы ты мне этот вопрос задал, скажем, неделю назад, я бы тебе,
возможно, ответил. Но сейчас он полностью утратил смысл. Зачем ворошить?
- Если я тебя правильно понял, Дима, то это говорит не в вашу пользу?
- Увы, Костя...
...- Можно, я догадаюсь? - спросил Турецкий.
- Попробуй, - улыбнулся Меркулов.
- Но ты не будешь сердиться, если я назову вещь своим именем?
- Если только подлинным.
- Они просрали уговор с американцами и, не надеясь на себя, решили
использовать нас на всю катушку. И, мешая работать, опережая со своими
дурацкими обысками, сидя на хвосте, по существу заставляли пахать на них
же, но с еще большей злостью.
- А ведь он прав, Костя, - вклинился Грязнов. - Они же не стреляли, не
угрожали явно. Хотя и не постеснялись бы, если б поступила команда. И вы
знаете, братцы, я их, пожалуй, не виню: они ведь иначе уже и не могут...
- Мне тоже приходила эта мысль в голову, - сказал Меркулов. - Однако я
отгонял ее как... слишком уж примитивную... Но меня заботило оружие, вот
что...
- А пистолет, Дима? Ты же в курсе, что нам помог в этом смысле ваш
Богаткин? Нас бы вы наверняка не допустили в свои катакомбы. Что случилось?
- Я в курсе. Богаткин получил санкцию.
- Он в нашей бригаде и, как один из ее руководителей, обладает
полнотой информации по делу. Ну за исключением... ты понимаешь? Но то не по
нашей инициативе. Наумов, по сути, сам определил рамки.
- Я думаю, что руководству полковника Богаткина этого будет вполне
достаточно. Лишнее доказательство в пользу плодотворной совместной работы -
на будущее. Что же касается собственно пистолета, предназначенного, как
тебе известно, для спецподразделений, то по этому поводу я мог бы
рассказать тебе старую байку про вора в собственном доме. Но она длинная, а
ты, полагаю, хорошо ее знаешь. Что поделаешь, Костя, ведем расследование.
Но я должен констатировать, что проделано было в высшей степени
профессионально: одним ударом - две фигуры с доски. И с концами. Вы сумели
вычислить - честь, как говорится, и хвала. Попробуйте достать. Наши
партнеры - там - категорически открещиваются, считая, что убийство
организовано по нашей инициативе. Мол, объекты ни до чего не договорились,
вот и... Но мы не можем выходить по этому поводу на официальный уровень, а
вы можете. Ты понимаешь, о чем я?
- Понимаю, - тяжко вздохнул Костя. - А между прочим, воры в
собственном доме появляются, Дима, как подсказывает мне моя практика,
тогда, когда в доме кончается порядок. Исчезает вера в свой дом.
- И во все его составляющие, как-то: уважение, любовь к ближнему
своему, честность, трудолюбие...
- Можешь перечислить без зазрения совести все положенные заповеди - и
ни в чем не ошибешься. Но я о другом. Значит, совсем плохи наши дела, Дима?
- Ты про вообще или только про свои? - хитро ушел от прямого ответа
Коптев.
- Да и те, и другие, - отмахнулся Меркулов.
- Я не пессимист, ты знаешь, но и для оптимизма почвы никакой тоже не
вижу. У меня, Костя, порой возникает ощущение, что мы попали в ловушку
собственных амбиций. На определенном этапе мы почему-то уверили себя, что
если когда-то к нам потянулись люди, приветствующие наши идеи, то они
просто обязаны также и принять наш образ жизни. И тут происходила главная
нестыковка. Возвышенные идеи, повторяющие все те же заповеди Христовы, и
методы их воплощения оказались неадекватны.
- Так ведь и Христос объявил, что пришел с мечом, между прочим.
- А чем сознание революционных масс сильно отличается от образа
мышления насильственно обращаемых в христианство язычников? Но мое
сравнение проще. Мы были грозной стаей, и нас побаивались. А их стая
оказалась мудрее: она нас разложила, причем не всех сразу, а каждого в
отдельности, обещая и предлагая конкретику, а не абстракцию. И уже дело
дошло до того, что скоро нам будут просто разрешать жить в общем лесу. Но
уже по законам их стаи.
- Общая перспектива мне ясна. А частная, с ней как?
- Вот скажи, Меркулов, сто лет тебя знаю, а про одно не в курсе. Ты
когда-нибудь в порочащих тебя связях с дамами был замечен или нет? Адюльтер
там и прочее.
- Побойся Бога!
- Так поверишь ли мне, если "я тебе скажу, что для многих политиков и
прочих наших деятелей высшего ранга это обстоятельство является, по сути,
единственным на сегодняшний день оправдательным документом!
- Дима, к чему мы пришли?
- К честной пенсии, Костя.
Закончив свой рассказ, Меркулов как-то поник, но постепенно, с каждым
живительным глотком к нему стало возвращаться обычное чуточку скептическое
отношение ко всему окружающему.
Он поглядывал на соревнующихся в хохмачестве своих друзей, смеялся их
несколько грубоватым шуткам и вдруг снова стал серьезен:
- А ведь тебе, Саня, придется слетать в Штаты. А по дороге присесть в
Мюнхене. Чувствуешь зачем?
- Так у него ж еще не пошит генеральский мундир, Костя, - вмешался
Грязнов. - А мой, я уже примеривал на глаз, ему не подойдет. Худой, но
длинный, а я - наоборот, красивый и крупный. Верно?
- Я так соскучился, Костя, по Штатам. Я так давно там не был. Более
месяца, представляешь?
- Балаган какой-то, - пробурчал Меркулов. - Давайте дальше, что у вас
там в меню на очереди?
- А когда, Костя? - жалобно спросил Турецкий. - Только с Иркой
наладилось...
- Газету обещали в воскресенье? Вот в понедельник и лети. Чего зря
тянуть? А Грязнов со своим новым дружком тут и без тебя справятся. Туда -
обратно, недели хватит. Ну десять дней.
- А генеральный возражать не станет? Скажет еще: чего это он зачастил?
Разлетался?..
- Боюсь, ему скоро не до тебя будет. - И, увидев, как вмиг вспыхнули
от наивного любопытства глаза застольщиков, строго постучал пальцем по
столу: - Все! Тема закрыта...
КУДА ВЕДЕТ НАС?..
Зная, что старина Пит терпеть не может всякие незапланированные и
потому обременительные путешествия, Турецкий выбрал рейс с промежуточной
посадкой в Мюнхене. Такой полет предлагала шведская авиакомпания
"Скандинавиан эрлайн" - САС по-русски. Что же касается Питера, то уж
как-нибудь эта толстая задница оторвется от любимого кресла, напоминающего
средних размеров диван, в своем офисе в Гармиш-Партенкирхене и соизволит
приехать в аэропорт для краткого свидания с бывшим любимым заместителем! В
это, во всяком случае, хотелось верить. Хотя было заметно, что со временем
Питер Реддвей все больше становится похожим на знаменитого Ниро Вульфа,
придуманного не менее замечательным Рексом Стаутом. Питер тоже предпочитал
думать, а не бегать. И в этом, как и в умении вкусно и много пожрать, у
реального и выдуманного героев была масса общего.
Объявили часовую посадку, и Турецкий, помахивая вполне приличным
целлофановым пакетом с изображением восстановленного храма Христа
Спасителя, быстро направился по длинной, присосавшейся к люку самолета
гофрированной трубе.
Старину Пита он увидел в дальнем ее проеме. Он перекрывал своей
значительной фигурой если не две трети, то уж точно половину прохода.
- О-о! - разнеслось по трубе его приветствие сродни крику слона-самца
в вечереющих джунглях, когда звуки разносятся особенно далеко и звонко.
Через несколько минут бодрый Питер и слегка помятый Александр сидели
за угловым ресторанным столиком, накрытым соответственно вкусам хозяина.
Сам же Реддвей с вожделением вынимал и рассматривал обязательные московские
дары, слушая объяснения дарителя.
- Водка называется, Пит, "Мэрская" - от слова "мэр", а не "мэрзость",
запомни. Обычно такого рода звукосочетания особенно согревают души холуев:
вроде и угождают начальнику, а сами - кукиш в кармане держат, понимаешь? Но
человек, изображенный на картинке, вполне может стать нашим следующим
президентом, и тогда этой бутыли цены не будет.
Бутыль действительно была большая - на два с половиной литра. И где
взяли-то такую! Еще и с ручкой.
Следом Реддвей достал завернутый в промасленную бумагу шмат сала весом
в килограмм и толщиной в четыре с половиной дюйма. Не без труда удалось
найти такой Турецкому, три рынка обошел. Ну а буханка черного и соленые
огурцы были тоже традиционными и любимыми чревоугодником Питом. Причем
последние немедленно распространили по всему залу такой прочный дух
чесночно-хреново-укропно... и прочего настоя, что обедавшие неподалеку
разом повернули завистливые носы в сторону блаженствующего Питера.
Собственно, тут уже объяснять было нечего: вещь говорила сама за себя.
Пока Турецкий расправлялся со свиной ножкой в гороховом соусе, Реддвей
вызывающе хрустел соленым огурцом. Время для разговора было. А вот для
дальнейшего поддержания дружбы хотя бы краткое совместное застолье было
просто обязательным и торжественным актом.
- Можешь вываливать подробности, - сказал наконец Питер, увидев, что
Турецкий решительно отодвинул в сторону блюдо с ногой, осилив только
половину, и вытер жирный рот салфеткой. - Ты никогда не отличался хорошим
аппетитом. Еще утром я съел две таких. А когда провожу тебя, мне подадут
третью. И это будет правильно. Так всегда говорил ваш бывший президент? Я
помню!
- Пит, дружище, то, что я тебе кратко изложил по телефону, нуждается в
дополнении. Сперва о покойнике...
И Александр Борисович сообщил более подробно те сведения, которыми ему
разрешил воспользоваться Меркулов после своего разговора в ФСБ. Но тут было
очень важно, чтобы никак не пострадала честь и самого Питера, который
по-своему трепетно относился к деяниям собственной конторы и допускал
исторические экскурсы исключительно в героические ее страницы. А ничего
порочного, с точки зрения сегодняшних политических соображений, в
деятельности объекта, именуемого Джеймсом Петри, и не было. Помогал всеми
силами бороться с тоталитарным режимом во имя идеалов полной свободы
личности. Вопрос стоял иначе: кому он мешал на посту консула посольства
Соединенных Штатов Америки в Москве?
Питера учить не надо было. Между ним и Турецким действовал договор:
Реддвей мог сообщить все, что ему удалось бы узнать через свои прежние
связи, через друзей, через Джека Фрэнки, совершенно замечательного хакера,
которому с подачи Пита залезть в кишки Лэнгли доставляло одно сплошное
удовольствие. Джек, как и Александр, прошел школу Питера в "Пятом уровне".
И слово Реддвея для Джека значило гораздо больше любых других просьб. И
даже приказов. Но при этом за Питером оставалось незыблемое право:
выдаваемая информация не должна повредить престижу и безопасности Америки.
- С этим вопросом решено, - сказал Питер. - Фрэнки ты найдешь в
Вашингтоне по прежнему телефону. Но сперва файлы посмотрю я.
- Естественно, Пит. Если с этим у нас покончено, я хотел бы перейти к
следующему вопросу.
- Ты не сильно... гонишь волну, так? - строго спросил Пит -
коллекционер русских идиом и редких выражений.
Турецкий хлопнул себя по лбу и достал из кармана пиджака небольшую
черную книжку с названием, гордо оттиснутым золотыми буквами, - "Русская
феня".
- Я чуть не забыл еще об одном подарке. Самое интересное, что это тот
воровской жаргон России, на котором говорят не столько сами преступники,
сколько те, кто о них пишет книги. Я бы назвал его писательской феней.
Посмотри, это интересно. Узнаешь такое, что и во сне не приснится... А
теперь все-таки второй вопрос, - с нажимом повторил он, протягивая книжку
Питеру.
- Ну давай, раз ты нетерпеливый. Чего торопишься, если времени у нас
вполне хватает?
- Уже половина прошла! - возразил Турецкий.
- Ха! За это оставшееся время мы вполне могли бы смотаться в Гармиш и
вернуться! Честно скажи, не скучаешь по альма-матер?
Реддвей имел в виду, разумеется, свой центр.
- Скучаю, конечно, - грустно улыбнулся Александр. - А что я могу
поделать? Почему-то у меня горькое ощущение, что золотое время наших
совместных действий постепенно проходит. Не хотелось бы нового отчуждения.
- А ты плюнь и приезжай. Сейчас пойдет, я вижу, новая генерация
молодых. Мы должны успеть сделать их... товарищами. Как была первая
команда. Ну давай, что там у тебя.
Турецкий стал рассказывать о киллере и, заранее предупреждая возможные
возражения Питера, делал упор на том, что "заказ" мог быть сделан совсем не
обязательно кем-то из новых сотрудников ЦРУ, но есть вероятность, что
именно в Лэнгли личность убийцы знакома.
Он достал из кармана фоторобот Думитриу Апостолу с написанными на
обороте немногими известными сведениями о нем: имя, фамилия, данные
американского паспорта, зафиксированные при продаже авиабилета, примерный
рост, возраст.
Реддвей выпил полный бокал минеральной, взял фотографию, немного
отстранил, начал рассматривать. Затем пытливо взглянул на Турецкого,
крякнул, поднимаясь и оставляя фото на столе, и сказал, что должен на
несколько минут удалиться. Турецкий же пока может выпить за свои очередные
удачи.
Он важно прошествовал через весь ресторан к дверям и исчез за ними...
Это было накануне того дня, когда двое коллег наслаждались встречей в
Мюнхенском аэропорту.
Опускался хмурый берлинский вечер. В районе Панков, неподалеку от
кирхи святой Марии Магдалины, на Платаненштрассе, в большом сером доме под
номером 67, у окна, полузадернутого серой портьерой, в удобном старом
кресле сидел человек.
Возле его кресла, чуть впереди и ближе к окну, стояла тренога, на
которой был закреплен, как это делается во время пристрелки оружия,
короткий карабин с навинченным вместо пламегасителя глушителем и с
оптическим прицелом ночного видения.
Иногда сидящий поднимался и подходил к этой установке, вглядывался в
окно напротив, через улицу, потом приникал к окуляру, немного изменял
положение карабина и возвращался в кресло.
Он был невысокого роста, в сером плаще, в легких кожаных перчатках.
Шляпа его висела на шишечке спинки кресла. А рядом, возле левой ножки,
валялось несколько пустых банок от кока-колы. Еще несколько полных лежали в
кожаной сумке, стоящей справа от кресла.
Время шло. Когда совсем стемнело, человек приблизился к окну и открыл
настежь внутреннюю раму. Отойдя в глубину комнаты, где было совсем темно,
он стал прохаживаться и встряхивать руками, разгоняя кровь по сосудам. При
этом не отрывал и взгляда от окна.
Наконец в квартире напротив зажегся свет. По комнате прошла молодая
женщина, задернув полупрозрачную штору и немного сдвинув портьеры.
Наблюдатель негромко выругался и метнулся к окуляру. Через полминуты
спокойно отошел и продолжил свое хождение.
Наконец в квартире напротив появился высокий блондин.
Наблюдатель снова приник к окуляру и отпустил крепежный винт,
фиксирующий положение карабина на треноге. Теперь он мог свободно двигаться
вправо-влево, вверх-вниз.
Блондин ходил по комнате, что-то рассказывая женщине и размахивая
руками. При этом движения его напоминали изломанные жесты циркового паяца.
Наблюдатель ждал.
Женщина вышла из комнаты, позвав за собой блондина. Потом они оба
вернулись, и женщина ловким движением накрыла стол белой скатертью.
Невидимый из-за портьеры блондин подавал ей посуду, которую женщина
расставляла на столе. Наконец она ушла, а он сел на стул лицом к окну,
поставил на стол локти и положил подбородок на перекрещенные пальцы. Ничего
лучше, казалось, он придумать не мог.
Спина наблюдателя напряглась, он будто весь сжался, став еще меньше
ростом, а потом расслабился, выдохнув с хрипом, и тут же один за другим
раздались два негромких щелчка.
Блондин вздрогнул, замер на миг и, раскинув руки в стороны, упал лицом
на стол.
Стрелявший отошел от оружия, поднял и вскинул сумку на плечо, надел
шляпу, глядя в окно, вынул еще одну банку кока-колы, пшикнул, открывая, и
припал к ней ртом. Допив, бросил в кресло. Он уже был в дверях, когда там,
в освещенной комнате, появилась женщина с большой супницей в руках. Она,
видно, не сразу поняла, что случилось, а когда до нее наконец дошло, уронив
супницу и взметнув руки, кинулась к блондину. Она схватила его голову,
рванула к себе и...
Стоявший в дверях стрелок не мог слышать ее крик, но он понял, что она
кричала. Задумчиво постояв еще миг, он пожал плечами и тихо вышел из
квартиры, защелкнув за собой дверь.
В двадцати метрах от подъезда его ждал потрепанный "фольксваген".
Консьержка, пожилая женщина, что-то вязавшая на спицах, не обратила
внимания на выходящего мужчину.
Он свое дело сделал, все остальное - забота других. Как они сочтут
нужным, пусть так и поступают. И серый мужчина включил двигатель машины.
Полиция оказалась на месте происшествия через десять минут. Тишину
темной улицы нарушили лающие звуки сирен, рычание автомобильных моторов,
хлопки дверей и топот десятков ног.
Старший инспектор уголовной полиции герр Лунц степенно поднялся на
третий этаж. Полицейский, стоявший у двери в квартиру, услужливо распахнул
ее, а сам остался на площадке.
- Ну что у вас тут? - недовольно спросил старший инспектор.
- Если будет угодно господину старшему инспектору, - почтительно
доложил инспектор Фогель, - здесь пахнет политикой.
- Это мне решать! - недовольно проворчал грузный Лунц. - Показывайте!
Есть свидетели? Преступник, конечно, сбежал? Чертовы прохвосты?! Чертовы
бездельники! Чертова служба! - Лунца никто и никогда не видел улыбающимся и
хоть чем-то удовлетворенным.
Он был недавно переведен сюда из Кельна и считал всех "восточных"
соплеменников олухами.
- Жертва была убита двумя выстрелами, - указывал Лунцу судебный медик
на труп, лежащий на носилках и уже приготовленный к перевозке в морг. Врач
приподнял край простыни, закрывавший лицо, и показал на две раны - точно в
середине лба и в переносице. - Выстрелы производились последовательно, с
промежутком в долю секунды. Первая пуля чуть откинула голову назад, поэтому
вторая пришлась ниже. Судя по характеру ранений, оба выстрела произведены
из одного оружия. Входное огнестрельное ранение соответствует диаметру пять
с половиной миллиметров, точнее калибр пуль можно будет определить, когда
они будут извлечены из черепа. Оба ранения несовместимы с жизнью, - подвел
печальный итог врач.
- Откуда стреляли? - спросил Лунц, жестом показывая, чтоб простыню
опустили.
- Через это окно, - показал Фогель.
Лунц подошел к окну, оглядел рваную дырку в стекле.
- Пули легли кучно, - подсказал Фогель.
- Вижу, - буркнул Лунц. Он вгляделся в темноту. - Стреляли оттуда? -
он приставил свой сосисочный палец перпендикулярно к отверстию.
- Так точно, герр старший инспектор.
- Нашли что-нибудь?
- Так точно!
- Да что вы заладили одно и то же! Давайте все сначала. Кто убитый, по
какой причине и что говорят свидетели?
Лунц уселся на стул и стал слушать доклад. По свидетельству фрау Эльзы
Герке, убитый являлся ее сожителем. Сам он гражданин Румынии, по паспорту -
Думитриу Апостолу, шестидесятого года рождения, житель города Констанца.
Профессия вполне мирная: продажа приезжим из России подержанных
автомобилей, посреднические сделки с авторемонтными мастерскими
"Фольксверке". Недавно вернулся из поездки в Россию, где рекламировал
продукцию мастерских и искал покупателей. Зарабатывал неплохо, имел
временное разрешение на проживание в Германии, собирался перебираться на
постоянное. Недоброжелателей не имел. По характеру был мягкий, покладистый,
любил детей, мечтал создать собственную семью...
Фрау Эльза безутешно рыдала.
- Вещи убитого смотрели? - морщась, спросил инспектор.
- Так точно, - радостно отрапортовал Фогель, чем удивил Лунца. -
Господин старший инспектор всегда указывает точно и в самую суть!
Комплимент, конечно, был, мягко говоря, не очень, но из уст этого
болвана он прозвучал искренне, и Лунц удовлетворенно хмыкнул.
- Докладывайте!
- На дне сумки господина Апостолу были обнаружены еще два документа,
удостоверяющих его личность. Один из них - паспорт американского гражданина
Думитриу Апостолу, а другой выдан тому же человеку, но уже гражданину
Испании. Что скажет по этому поводу господин старший инспектор?
- Что еще нашли? - не ответил на дурацкий вопрос Лунц.
- Там же, в сумке, найдена крупная сумма денег: пятьдесят тысяч
долларов, одной пачкой в стодолларовых купюрах.
- Фальшивые?
- Подлинные. Фрау Герке, увидев, упала в обморок. Похоже, что она
ничего не знала об этих деньгах.
- Я о паспортах, - недовольно сказал Лунц.
- На первый взгляд - подлинные, что очень странно, господи
...Закладка в соц.сетях
