Жанр: Электронное издание
Tureck16
...брывом, но ничего не
обнаружили, так как было уже достаточно темно. Тело, по утверждению
полицейского врача, пробыло на месте гибели почти сутки. То есть профессор
Брутков был убит накануне часов в пять-шесть вечера, когда совершал свой
обычный моцион перед ужином. Характер ранений, представлявших
многочисленные рваные глубокие порезы затылка, задней части шеи и спины,
позволяет предположить, что нанесены они диким зверем, с которым нечаянно
столкнулся человек. Таким зверем в этих краях можно назвать взрослую рысь.
Она, по утверждению старожилов и охотников, кидается на добычу сверху и
сзади. Вероятно, так и произошло. Зверь кинулся, человек оступился и
свалился с обрыва.
Я не знаю, что двигало мной, когда я уговорил Петра Ильича Суркина,
проживающего в "Медвежьем углу" со своей пожилой супругой Катенькой в
качестве сторожа, истопника и... мажордома, вместе со мной пройти последний
скорбный путь Николая Ивановича.
Мы шли по неширокой, хорошо утоптанной тропинке, и Петр Ильич печально
рассказывал мне, что в тот день Брутков ожидал гостей. Он был уверен, что я
приеду к нему двумя днями раньше, как мы, собственно, и договаривались, но
я задержался из-за каких-то непредвиденных и необязательных дел. А не
задержись я, возможно, ничего бы и не случилось... Воистину Бог
располагает...
Но вместо меня утренним поездом к нему приехал мужчина средних лет,
плотный, приземистый, с темным венчиком волос вокруг лысины и длинными
усами. По описанию я сразу узнал Сергея Яковлевича Сахно, помощника
Михайлова. Его еще тайно называют рюриковским Берией. У хозяина с гостем
состоялся громкий, но невнятный разговор, после которого явно
раздосадованный гость, так и не отобедав, спешно убыл в Платсберг на
вечерний поезд в Нью-Йорк, а Брутков, нервный и разгоряченный, отправился
на обычную свою прогулку, чтобы проветриться и успокоиться. И вот чем все
закончилось.
Конечно, никакой я не куперовский Следопыт и не ищейка из полиции, тем
более что до меня здесь, на месте гибели дорогого мне человека, уже успели
побывать и все истоптать десятки людей. Но меня не оставляло какое-то
неясное внутреннее убеждение, что производимый вечером осмотр мог показать
не все. Откуда это? Сам не пойму. Не знаю, гложет, поэтому я и попросил
Петра Ильича прихватить с собой на всякий случай веревку. Я хотел сам
спуститься на то место, где лежал, а точнее, висел Николай Иванович.
Странно, что и Петр Ильич не удивился моей просьбе. Может быть, это
ощущение возникло оттого, что на мой вопрос: часто ли в здешних местах
дикие звери нападают на людей - Петр Ильич, как старожил, усомнился. Разве
что весной, когда у них детеныши, а так... что-то давно никто не
рассказывал.
Одним словом, я спустился по веревке на самое дно обрыва и там
обнаружил именно то, что интуитивно искал. Это был довольно красивый нож в
виде распластанной в прыжке лисицы, с выкидывающимся лезвием. И рукоятка, и
само лезвие почернели от крови. Романы я не читаю, но в кино, помню, видел,
что опытные детективы берут улики не голыми пальцами, а сперва накинув
сверху платок. Вероятно, чтобы не стереть ненароком следы рук преступника.
Я сделал то же самое. Потом, уже в доме, мы втроем, то есть в присутствии
супруги Петра Ильича, ну просто изумительной Катеньки, рассмотрели этот
нож. Но самое примечательное заключалось в том, что я узнал его. Я
вспомнил, что видел этот хулиганский выкидной нож в руках у господина
Сахно. Да, именно у него! Я написал своеобразный протокол по поводу
находки, осиротевшие хозяева подписали его. А я сверх прочего еще высказал
предположение в пост-скриптуме о возможной принадлежности этого орудия
убийства. А также о факте посещения дома Бруткова вышеуказанным господином
Сахно, прибывшим тогда-то и тогда-то отбывшем, что никем из полиции не
проверялось, однако же факт весьма неприятного разговора хозяина с гостем
имел место, что также подтверждалось свидетелями, поставившими свои
подписи, число, месяц и год.
Расставание было печальным. Мы словно догадывались, что больше никогда
судьба уже не сведет нас. У каждого своя дорога, свой груз, свои грехи.
Суркин безумно сожалел, что не смог сам отыскать Бруткова ни в тот день, ни
на следующий, будто это что-то изменило бы...
В полиции Платсберга мне сообщили, что за трупом погибшего профессора
приезжали из Нью-Йорка, туда же забрали и дело о смерти, поскольку покойник
оказался видным человеком и у нью-йоркской полиции, видно, имелись какие-то
свои соображения. А здесь дело было, по сути, закрыто в связи с отсутствием
иных версий, кроме первоначальной. Да и все факты указывают именно на это.
Я не стал ничего говорить и не решился демонстрировать свою находку.
Тем более что и дела-то здесь уже не было. Но и оставлять нож без внимания
я тоже не собирался...
...В институте скандал! И я тому причиной.
Должен сказать, что детектив из меня никогда не получится. Нож
пообтерся у меня в кармане и стал выглядеть как обычно. Правда, кровавая
чернота все-таки осталась.
Мы собрались в кабинете Михайлова на скорбный ученый совет, чтобы
отдать последний долг ушедшему от нас другу. За длинным столом и вокруг
него собралось более сотни сотрудников и гостей, пришедших почтить память
Николая Ивановича.
Михайлов был в ударе. Он произнес столь умную и прочувствованную речь,
что, вероятно, не у меня одного на глаза навернулись слезы... Да, слаб
человек, о как слаб!
Говорили другие, а я наблюдал за Сахно, сидевшим наискосок от меня,
справа и сбоку от Михайлова. Он был мрачен, под стать моменту. Как бы
готовя некий театральный эффект, я опускаю руку в карман, нахожу там нож,
под столом раскрываю его, вздрагивая невольно от щелчка вылетающего лезвия.
Затем так же медленно кладу его на стол перед собой и разворачиваю платок,
в котором он находился. Некоторые заметили, заинтересовались, потянулись.
Кто-то хотел даже взять в руки, но я остановил. Речи сами по себе
прекратились, и все уставились на этот нож.
- Сергей Яковлевич, - услышал я голос сзади, - так вот же он! А вы все
переживали потерю! Но почему он такой черный и грязный?
Настал мой момент. Я встал и твердо заявил:
- Он не грязный, господа. Это почернела на нем кровь Николая Ивановича
Бруткова. Нож, который не обнаружила полиция и который нашел я под обрывом,
где находился упавший труп.
Тишина вдруг наступила такая, что мне сделалось страшно. Но я выдержал
эту паузу. Я сказал:
- Не трогайте его, господа, на рукояти ножа следы пальцев убийцы. И
вот что я вам сейчас прочитаю...
С этими словами я достал из кармана лист своего доморощенного
протокола и в абсолютно мертвой тишине зачитал написанное. Включая подписи
свидетелей и число.
Что тут поднялось!
Нет, я не могу описывать, потому что разразилась самая настоящая буря.
Все орали друг на друга, присутствующие мгновенно, как по чьей-то команде,
разделились на два непримиримых лагеря, посыпались оскорбления, угрозы,
кто-то взметнул кулаки...
Успокоились с большим трудом. Я же стоял, сторожа, чтобы под шумок нож
не исчез. Сахно, я заметил, среди присутствующих уже не было. Со всех
сторон посыпались советы, что свою находку, а также составленный протокол я
должен немедленно передать в полицию, чтобы дело о гибели профессора
переквалифицировали в дело об убийстве. Профессор Вышковский, пользующийся
большим авторитетом в экономической группе, предложил компромисс. На этом
прекратить траурное совещание, отложив его окончание до лучших времен, а
мне он предложил свой автомобиль, чтобы доставить находки в криминальную
полицию. Также он сообщил, что немедленно свяжется с отделением ФБР для
того, чтобы там взяли дальнейшее расследование под свой контроль.
Михайлов был бледен как полотно.
Перед тем как покинуть собрание, Вышковский обратился к присутствующим
и предложил в ближайшие два-три дня продолжить обсуждение возможных
кандидатов на пост директора нашего института. И, что действительно
прозвучало лично для меня громом посреди ясного неба, он предложил обдумать
до заседания совета среди прочих кандидатур мою... По-моему, он зря это
сделал. Он поторопился. Ведь, как говорится, прах еще не остыл... Но все
равно было чрезвычайно лестно. Ведь мое имя названо в присутствии
большинства видных сотрудников института с громкими и весьма достойными
именами..."
Далее снова следовал поток эмоций в связи с выдвижением, обсуждением
и, наконец, утверждением Игоря Владимировича Красновского кандидатом для
внесения в бюллетень по голосованию. Выборы должны были состояться перед
летними отпусками сотрудников.
"...Мистер Майкл Эллиот, представитель нью-йоркского отделения ФБР,
пригласил меня для разговора по поводу моего заявления в полицию. Седой и
вполне благообразный господин почему-то стал расспрашивать меня не о деле,
а о том, какие документы передал мне незадолго до смерти Брутков. Вот уж
поистине в огороде бузина, а в Киеве дядька!
Я сознательно не пишу многое из того, о чем бы очень хотелось сообщить
потомкам. Но... Обстоятельства нашей жизни складываются таким образом, что
в иных ситуациях приходится быть неискренним даже с самим собой. И вообще,
я думаю, что, если эти мои записи попадут в нехорошие руки, никто ничего
опасного в них не найдет. Я решил, что передам рукопись Женечке, она у него
будет в полнейшей сохранности. А кое-что добавлю на словах. Не думаю, что
во мне вдруг может возникнуть надобность, но кто знает! Не хотелось бы
уходить бесполезно...
У меня здесь немного искренних друзей, но они есть. И, к счастью,
знают друг друга.
Мистер Эллиот вызвал у меня массу неприятных ассоциаций. Он был
неинтересен и коварен. Он не поставил ни одного вопроса прямо, а все - с
подтекстом. Так что и мои ответы при желании можно было бы трактовать и
так, и этак - в любую пользу.
Итак, я ничего, ничего, ничего, ничего, абсолютно ничего - я пять раз
жирно подчеркиваю эти слова, - ничего не знаю о каких-то документах
Бруткова. И завещания профессора не видел. И Петр Ильич мне ничего, ничего
и ничего не передавал. И вообще, мы плохо знакомы, а поэтому у нас не
принято обсуждать чужие проблемы.
Кажется, он понял. Я попросил его вернуться к моему делу. Он и сделал
это, но очень неохотно, заметив, что на ноже ничьих следов, кроме моих
собственных, не обнаружено, что это была не засохшая кровь, а обычная
грязь, которая просто отвалилась, обнажив чистую и блестящую поверхность
кости рукояти и металла лезвия.
Фантастика! Они что же, сумели подменить нож?! А мой протокол?
Кстати о протоколе. Он, оказывается, не имеет никакой юридической
силы, ибо составлен не ответственным за расследование лицом, а посторонним,
к тому же заинтересованным в деле. И вообще, с таким же успехом следствие
может заподозрить в убийстве и меня. Следы пальцев-то мои. А между тем
господин Сахно представил алиби. Он не посещал профессора в указанные в
моем заявлении сроки, а находился в Бостоне, что подтверждено рядом лиц, с
которыми он там общался. При допросе проживающие в бунгало Петр и Екатерина
Суркины были предупреждены, что за дачу ложных показаний они могут быть
лишены "грин-карт", дающей им право проживания на территории Соединенных
Штатов Америки. Свои показания по поводу личности господина Сахно они не
подтвердили. Да, кто-то был, поругался и уехал. А кто - откуда им знать?!
Действительно, откуда, если им практически официально пригрозили
высылкой! Прав, ах как тысячу раз был прав Николай Иванович! Но сам же и
попался на удочку негодяев и... убийц - со своей утонченностью натуры и
благородством мыслей...
Страницы кончаются, надо бы их как-то переплести, что ли. Попрошу об
одолжении Женечку. Жаль, что у них с Савелием нет общей платформы. А может,
это и к лучшему?.."
Вот на этот раз все. Точка поставлена. И внесена полнейшая ясность во
все дальнейшее. Возвращаясь домой - это было где-то через неделю после
посещения отделения ФБР, - профессор Красновский погиб при невыясненных
обстоятельствах. Его тело было найдено в вагоне метро. Бумажник
отсутствовал. На теле имелись две глубокие ножевые раны. Обе, по заключению
медиков, оказались смертельными. То есть любой второй уже не требовался.
Контрольный "выстрел" по нью-йоркски?
Расследование по требованию директора института Михайлова проводила
криминальная полиция совместно с ФБР. Вывод о негритянской банде грабителей
и убийц был взят не с потолка. Позже были задержаны некоторые участники
этой банды, которые подтвердили, что среди их жертв вполне мог быть и этот
"рассеянный джентльмен"...
Турецкий закрыл крышку переплета, сработанную, как теперь стало ему
понятно, трудами Евгения Всеволодовича Кристича, которому оставил свою
рукопись Красновский. Ясно стало, что, скорее всего, после смерти Бруткова
именно Суркины передали по завещанию Бруткова ценные бумаги Красновскому. А
вот каким образом они попали из сейфа Михайлова к Николаю Ивановичу, об
этом уже, вероятно, никто никогда не узнает. Но Михайлов искал их и,
догадываясь о владельцах, убирал последних без всякой пощады. А там и следы
затерялись.
Даже ФБР сумел подключить! И уж если из-за них и сегодня продолжают
убивать людей, значит, их опасное действие не кончилось. Турецкий, это и по
тебе... звоночек?.. А он все-таки оказался ничего, этот мужик...
ПРИВЕТ ОТ ПОРФИРИЯ ПЕТРОВИЧА
Интересно устроена голова, размышлял Турецкий. Вот человек читает,
впитывает информацию, которая раскладывается по полочкам, то бишь по
соответствующим клеточкам в мозгу, по пустующим ячейкам, причем вроде бы
даже независимо от желания самого человека, а он в это время думает совсем
о другом, строит планы, решает какие-то хитроумные задачи, не говоря уже о
том, что сочиняет козни своим недоброжелателям. А у следователя, между
прочим, настоящих недоброжелателей пруд пруди!
Вот и он, пока читал записи Красновского, все время прикидывал: ну
хорошо, компромат в конце концов отдать надо, но ведь мемуарная лирика если
и несет в себе информацию, то уж никак не государственного значения, и
определенно представляет интерес. Зачем же отказываться и от нее? Тем более
когда на этом интересе можно очень хорошо поиграть, а кое-кого и крепенько
прищучить... Турецкий набрал по внутренней связи номер Меркулова:
- Костя, у меня явилась идиотская идея.
- Да? - Меркулов выдержал паузу, как великий актер, и снисходительно
пригласил: - Заходи!
А это уже точно из Верещагина, которому было обидно за державу.
Пока шел извилистыми коридорами, ковровыми дорожками и лестничными
пролетами, мысль сформулировалась окончательно...
Меркулов, занимая высокий государственный и юридический пост, в
глубине души оставался нормальным человеком, который, несмотря на
различные, в том числе и возрастные, недомогания, и "тяпал" иной раз с
друзьями, и пирожками со Столешникова закусывал, и... Словом, как в старой
припевке, ставшей гимном давно прошедшей юности:
Я просыпался на рассвете,
Был молод я и водку пил,
И на цыганском факультете
Образованье получил...
Вот поэтому ему и понравилось предложение Сани - пусть хулиганское, в
чем-то мальчишеское, но несомненно талантливое.
А Турецкий, покинув кабинет, навис над млеющей Клавдией Сергеевной и
сказал, что сейчас с ее помощью собирается проделать несколько чрезвычайно
секретных, но очень приятных операций. Клавдия машинально подалась полной
своей грудью навстречу. Турецкий не возражал бы, но он имел в виду ксерокс.
И чтоб о том не знала ни одна посторонняя душа. За отсутствием лучших
перспектив Клавдия предложила свою помощь. Турецкий охотно принял ее - в
весьма небольших дозах и только там, где требовалась аккуратность
чувствительных женских пальчиков. Он поручил ей расшить литературное
изделие Красновского - Кристича, чтобы иметь возможность сделать
полноценную копию отдельных эпизодов. Вся рукопись в массе своей интереса
для задумки Турецкого не представляла.
Когда совместная работа была завершена, Клавдия получила наконец
причитающуюся ей награду, увы, лишь малую часть желаемой - Турецкий нежно,
но и очень пылко запечатлел на ее шее, за ухом, приподняв игривый локон,
продолжительный поцелуй. И сознание Клавдии едва не отключилось, чтобы уж
заодно предоставить в распоряжение этого негодяя Сашки и все остальное. Как
это уже случалось. Но не в производственных же условиях! И разум
возобладал.
Турецкий отбыл восвояси, а Клавдия принялась обильно пудрить пылающие
щеки и полную шею...
Следующий этап должен был помочь ему одолеть Вячеслав Иванович
Грязнов. Начальник МУРа охотно откликнулся на звонок и выслушал тезисы.
Согласился. Затем сам снял трубку и позвонил в редакцию газетного
еженедельника "События и люди" заместителю главного редактора Рэму
Васильевичу Зотову. Тот, к счастью, оказался на месте. Правда, собирался
выехать в город, но Грязнов убедил его отложить ненадолго газетные дела и
посетить Петровку, 38, для беседы по поводу ряда открывшихся фактов,
связанных с делом об убийстве их сотрудника, журналиста Кокорина.
Все выглядело вполне официально, хотя в голосе генерала милиции не
звучало повелительных ноток. Но ведь известно, что в подобных случаях,
когда приглашает чиновник такого ранга, отказываться как-то не очень
прилично.
Рэм согласился, но попросил немного времени, чтобы сориентироваться в
собственных делах. Грязнов не возражал. Он понимал, что, если трусость и
страхи Зотова вызваны именно теми причинами, о которых догадывались они с
Турецким, журналисту надо дать время связаться с куратором, поставить в
известность о приглашении и оговорить дальнейшие действия. То есть ничего
нового. И все это естественно. В том случае, если... Впрочем, в этом "если"
Грязнов почти не сомневался. А Саня предложил совершенно отличный игровой
вариант. Вот об этом и думал сейчас Грязнов.
Предложение этого милиционера было очень некстати. Рэм уж надеялся,
что от него благополучно отстали: мало ли кто, что и кому обещает! А если
нет почвы для общения, зачем разговаривать? Но почва, оказывается, нашлась.
Рэм себя не считал трусом, но терпеть не мог ситуаций, в которых вынужден
был играть роль того незавидного цветка, что, по образному выражению,
болтается в проруби. В этом случае человек как бы не зависит сам от себя,
подчиняясь, вынужденно, разумеется, опасному воздействию посторонних сил.
Положение, в котором он оказался благодаря минутному испугу и помрачению
разума - сегодня он был бы тверд и непоколебим, как скала! - вынуждало его
быть предельно осторожным и ничего не обострять без необходимости.
Таким обострением ему представлялось в данный момент, во-первых,
приглашение в МУР, а во-вторых, необходимость по этому поводу ставить в
известность Бориса Николаевича. Глупо это все, конечно, но что поделаешь! В
данном случае обстоятельства гораздо выше человека...
Тем более что если уж его "завербовали", как они полагают, то
наверняка не оставляют без своего внимания, без проверок. Это обычно, как
не раз читал Рэм в художественной и документальной литературе, всегда
делается на первых порах, пока в агенте не уверены стопроцентно. Да и потом
тоже проверяют. Недаром же Рейган с таким вкусом цитировал эту русскую
пословицу! Словно указывал: все вы, русские, тут со своими потрохами.
Но все же один факт говорил в пользу Грязнова, этого Рэм отрицать не
мог. Генералу почему-то верилось. Вот седому Борису Николаевичу с его
Достоевским - нет. От того веяло холодом. А от Грязнова - хорошим
российским прямодушием. Этот и по морде даст, и рюмку с тобой искренно
выпьет. И тем не менее рисковать не хотелось.
Рэм открыл в записной книжке - век бы его не знать! - телефон, который
был установлен, судя по цифрам, наверняка где-нибудь в Солнцеве, и набрал
номер. Со стыдом вспомнил свою кличку - Поэт и почувствовал новый прилив
неприязни к человеку, которому звонил. Там сняли трубку, спросили:
- Вам кого?
- Мне бы Бориса Николаевича, хочу ему стихи показать. Вообще-то я
поэт.
- Понятно. Вы на службе?
- Да.
- Вам перезвонят.
Потянулись минуты неприятного ожидания. Наконец раздался звонок. Рэм
без желания поднял трубку:
- Зотов слушает.
- Привет от Порфирия Петровича. Я слушаю тебя.
Зотов не мог не узнать этот низкий, глуховатый голос.
- Мне позвонили из МУРа, просят приехать. Что-то есть по Вадиму.
- Очень хорошо, поезжай. Вернешься - позвони, договоримся о встрече.
- А это... обязательно?
- Что, встреча? А как же! Расскажешь. Подумаем. Пока.
Крепкий крючок! Будь они все прокляты! Зачем это все, кому нужно, что
за идиотские игры!.. А куда деваться?
Рэм, конечно, имел бы все основания попросить у генерала машину. Им
он, в конце концов, нужен, а не они ему. Но как-то сразу не сообразил, а
теперь уже неловко. Он пошел к главному редактору в надежде, что найдется
транспорт, который подбросит его по Садовому хотя бы до "Эрмитажа", а там
пешком два шага.
Леонтий Натанович не удивился - память о Вадиме Кокорине была еще
слишком свежа - и позвонил в отдел распространения. Потом сказал, что свою
машину дать не может, поскольку сам уезжает, но в обратную сторону, на
"Добрынинскую", а к "Эрмитажу" сейчас пойдет "сапожок" - старый
"Москвич"-пикап, развозящий газеты по киоскам, и он закинет прямо на
Петровку.
- Потом расскажешь? - И махнул рукой. Главный был человек с
пониманием. Он не раскачивался сам и "лодку" свою тоже не раскачивал.
Оттого с ним и работалось достаточно свободно. А уж это - свободу выбора -
хлебом не корми, но предоставь журналистам...
В кабинете начальника МУРа Зотов не без удивления увидел следователя
Турецкого из Генеральной прокуратуры. Который очень желал в прошлый раз
выглядеть собратом по профессии. Но Рэм напрасно иронизировал по этому
поводу. Он выбрал минутку и покопался в библиотечном каталоге редакции. Там
в разделе публикаций на юридические темы фамилия Б. Александрова
встречалась одно время довольно часто. Взяв одну из публикаций за девяносто
шестой год в газете "Новая Россия", Рэм понял, что это вполне ничего.
Конечно, говорить о журналистском блеске трудно, но сам материал, логика,
мысль были достаточно крепкими и убедительными. Как у всякого научпопа. А
статья, собственно, этим и отличалась: популярно объясняла некоторые
сложные юридические пассажи. Так что следователь не лукавил, не набивался в
коллеги, хотя... Сам-то Рэм считал себя журналистом до мозга костей.
Профессионалом.
- Привет, коллега! - с улыбкой приветствовал Рэма Турецкий. - Вячеслав
Иванович, не прикажешь своим угостить нас кофейком, что ли, за неимением
другого? - И по-приятельски подмигнул Зотову.
Генерал нажал на кнопку связи и строго сказал в микрофон:
- Три кофе, пожалуйста.
Пока Рэм осваивался, пока пожилая секретарша начальника расставляла на
приставном столике чашки с кофе и сахарный песок, Турецкий достал из своего
потертого портфеля пачку листов и стал их просматривать, некоторые
откладывая в сторону. Потом он часть из них скрепил металлической скрепкой,
которую бесцеремонно взял из коробочки на столе генерала с таким видом,
будто он здесь если не хозяин, то, как говорится, большой друг дома, и
протянул их Рэму.
- Давайте не стесняйтесь - пейте кофе и поглядите на этот текст,
который вам может показаться знакомым.
Рэм начал читать, но через минуту воскликнул:
- А чего вы мне дали? Я же все это знаю! Вы же от меня... - Он быстро
взглянул на Грязнова, но генерал успокаивающе поднял ладонь. - Я ведь сам
отдал вам этот дневник Вадима.
- Нет, - возразил Турецкий. - Вы правы в одном, и это меня радует. Вы
узнали почерк Вадима. Все верно, это из его дневника. Но я почти уверен,
что вы эту его часть - начальную - не читали. Она находилась совсем в
другом месте, где мы ее и обнаружили. Как, кстати, и окончание. А знаете
почему? Потому что эти странички представляли и для него, а тем более для
вас несомненную опасность. Но вы читайте, я подожду.
Они не пялили глаза на Зотова, но ни одно движение, как говорится,
мускула на его лице, ни один жест Рэма не проходил мимо их внимания. И
очень скоро они обнаружили, что Зотов читал те странички, где довольно
подробно описывался факт вербовки Кокорина неким Борисом Николаевичем.
Почему Александр для начала дал именно этот кусок? Он хотел быть
уверенным в том, что подозрение Вячеслава не лишено оснований. Однако
дальнейшее превзошло все ожидания.
Зотов вдруг вздрогнул, будто от удара электрошока. Еще ничего не
понимая, взглянул на Грязнова, на Турецкого, потом снова уткнулся носом в
текст, а лицо его и шея стали неудержимо краснеть. Это при его-то
бледно-сморчковом колорите?
Александр отвернулся, чтобы не смущать его взглядом, но и не
настолько, чтобы вообще не видеть. Грязнов наблюдал сквозь скрещенные
...Закладка в соц.сетях
