Жанр: Электронное издание
Tureck16
...енных у меня тюрьмой и
колонией, от новейших разработок в области атомного ядра. Но тем не менее,
как мне показалось, крашеному джентльмену, довольно профессионально
разбиравшемуся в физических проблемах, которыми в России занимался
коллектив "закрытого" для прессы академика Прокопченко, понравились мои
ответы и собственные суждения. Разумеется, Дмитрий Юрьевич просто убил бы
меня за столь вольное толкование его так называемого "серпуховского
эффекта", но что делать? Я вынужден был сохранять свое лицо. Ну а мой
дотошный собеседник, видимо, принял некоторые мои "вольности" за
критический взгляд на идеи мэтра.
Результат нашей "беседы" оказался совершенно неожиданным для меня и,
как я понял, будет иметь столь же воодушевляющие последствия.
Не вдаваясь в существо моего разговора с джентльменом, который
представился мне расхожим шпионским именем Джек Смит - а мог бы назваться
немцем Мюллером или русским Ивановым, - Рюрик Алексеевич, зная лишь о самом
факте этой встречи, сказал мне, что я выглядел достаточно убедительно, что,
в свою очередь, вскоре будет иметь продолжение. И даже пригласил
встретиться вечерком и поболтать за рюмкой водки - по-русски. Удивительно,
я уже давно не мог рассчитывать на такую милость.
...Чудо, а иначе это и не назовешь, случилось. Второе чудо в моей
жизни! Первое - это свобода.
Я получил официальное приглашение. Оно последовало из Бостона, в
десятке верст от которого находится один из знаменитейших университетов
мира - великий Гарвард! А вот рядом с ним другой, не менее замечательный
очаг науки - Эм-ай-ти, как называют его американцы, - Массачусетский
технологический институт. Письмо с просьбой к господину профессору И.
Красновскому приехать для переговоров о возможном предоставлении работы,
соответствующей научному профилю господина профессора, а также потребностям
МАТ. А подписал письмо ко мне руководитель проекта, лауреат Нобелевской
премии Роман Штейн.
Тот, кто занимается ядерной физикой, знает, что этот гениальный
старик, чьи родители покинули Киев и приехали в Америку в поисках лучшей
жизни еще перед Первой мировой войной, в настоящее время по праву считается
одним из краеугольных, как говорится, столпов науки. И свою научную работу
он вот уже многие годы, если не десятилетия, сочетает с преподавательской
деятельностью. Я у себя еще слышал, что темой его разработок является
создание какого-то кардинально нового вида вооружений. Естественно, все
было закрыто, наша нынешняя разведка не могла отличиться высочайшими
способностями, присущими их выдающимся предшественникам, в сороковых -
пятидесятых годах осуществившим уникальную операцию "Энормоз", после
которой Советский Союз стал второй ядерной державой мира. Великой ядерной
державой.
И вот я получил приглашение патриарха!
Рюрик Алексеевич всем своим видом демонстрировал, что это дело его
рук. Обычное дело. В конце концов, мы же земляки. Мы просто русские люди. А
то, что мы на чужбине, так это лишний раз подчеркивает наш подлинный
интернационализм, который определяется не узкими коммунистическими догмами,
а стремлением слиться со всеми народами мира в чувстве общего гражданства.
Синоним космополитизма.
Помню я, помню, эту маленькую черную книжку, найденную мной в
словарном отделе библиотеки Прокопченко. Помню свое изумление по поводу
совершенно неожиданной для меня трактовки этого термина, из-за огульного
награждения которым многие и многие светлые головы проложили тот путь, по
которому однажды довелось пройти и мне. Да, прочитал я тогда в Карманном
словаре иностранных слов, выпущенном в 1907 году, следующее:
"Космополитизм - распространение идеи отечества на весь мир;
общечеловеческое гражданство или братство, нисколько не исключающее любви к
собственному отечеству, - течение, противное узкому национализму".
Но если это так, то почему же были объявлены врагами родины писатели и
ученые, артисты и музыканты?! Великие люди, обруганные "безродными
космополитами"... Выгнанные с работы и из общества, объявленные шпионами
империалистических разведок, отщепенцами и подонками всех мастей...
Видя мое искреннее изумление, полнейшее "опупение" позавчерашнего
студиозуса, Дмитрий Юрьевич, тогда еще членкор, не улыбнулся, не
нахмурился, а лишь пожал плечами и философски заметил: "Есть многое на
свете, друг Горацио, о чем не снилось мудрости твоей!" Он знал многие
варианты переводов из Шекспира...
Итак, мы с Михайловым, разумеется, космополиты. Как и Роман
Григорьевич Штейн, как десятки и сотни наших единомышленников. И я
торжественно вступаю в их почетный круг. Рюрик Алексеевич, конечно,
обладает даром публичного политика, а потому, слушая его, поневоле
проникаешься и к себе поразительным уважением.
Он мне сказал, кстати, что я могу добраться до Бостона тремя путями.
Самый американский - это самолет. Можно лететь из центрального аэропорта
имени Кеннеди, можно из Ньюпорта. Причем на внутренние рейсы билеты
продаются прямо в самолете. Это очень удобно и, главное, быстро. За что и
ценится американцами, у которых время, как известно, деньги.
Если я желаю больших впечатлений, то есть смысл отправиться морским
путем. Из Нью-йоркской гавани пароходом в Бостон. Заодно можно увидеть
военные суда на рейде морской военной базы в Бостоне. Чрезвычайно
любопытное зрелище. И наконец - поезд. Но это часов примерно восемь, хотя и
очень комфортно. Четвертый путь ко мне не имел отношения - это автомобиль.
У меня был подержанный "форд", но со своими не слишком выдающимися
водительскими способностями на дорогу в четыреста миль я бы с ходу не
решился.
Скорее всего, я выберу самолет. Ничего не поделаешь, надо становиться
американцем. Подобные приглашения выпадают не каждый день.
Одно заставляло печально сжиматься сердце. Если это действительно
серьезное предложение, а не желание просто побеседовать в очередной раз или
пробудить неведомые ностальгические воспоминания, то мне, видимо, придется
перебираться на жительство в Бостон. А это обстоятельство чревато разлукой
с новыми друзьями.
Рюрик словно чувствовал это, называл меня Игорьком и убеждал, что
придет время - и я сам почувствую внутреннюю потребность заняться
политикой. Себя он считал закоренелым, неисправимым политиком. И отдавал,
по сути, все свое время разработке долгосрочных программ, связанных, как он
говорил мне, с глобальными изменениями в расстановке мировых сил. Он
утверждал, что предвидит их, а потому надо быть к ним готовым. В наибольшей
степени это касалось, разумеется, нашей России. Нашей с ним. Он называл
себя истинным патриотом родины. Как Тургенев, как Герцен.
Расстались мы с ним, словно родные братья..."
От напряжения болели глаза. Турецкий вышел на кухню - покурить и
освежить горло еще толикой коньяка. Подумал, что между папашей и сыном,
оказывается, много общего. Начиная с того, что оба уже покойники. Да-а,
юмор... И у того, и у другого записаны вроде бы какие-то собственные
ощущения, мелкие жизненные факты, наблюдения, а все равно читается. И никак
не выходит, чтоб пробежаться галопом. Притягивает эта замочная скважина -
чужая жизнь...
Значит, папаша в конце концов удостоился - попал в общество
яйцеголовых! Но если он вернулся в любимую свою науку, кой черт его потом
погнал в политику? Ведь тут и причина случившейся с ним беды. Битва
гигантов за право руководить каким-то паршивым частным институтишкой.
Воистину неисповедимы пути...
Ну так что, обратно к кроссворду? Или плюнуть и отдохнуть? В конце
концов, если станет совсем уж невмоготу, можно прилечь и на диванчике.
Продемонстрировав... что? Тупость или сверхпорядочность?
Турецкий вернулся к столу и сразу пролистнул десятка два мелко
исписанных страниц. Штейн, Штейн... Штейн... Ну это понятно - эмоции, о них
можно и потом. Нужна информация. Совершенно ясно, что о проблемах, которыми
занимался автор записок у Штейна, ничего рассказано не будет. Во-первых,
привычка российского ученого ничего, кроме эмоций, бумаге не доверять,
особенно когда разрабатываешь сверхсекретный проект. А во-вторых, у
американцев наверняка контроль за сотрудниками поставлен ничуть не хуже
нашего. Тем более за русским эмигрантом. Тут не разбежишься.
Но нужны не всхлипы, а биографические факты. Пусть не имеющие к
ядерной физике отношения.
Пробегая глазами страницы по диагонали, Турецкий лениво переворачивал
их и чувствовал, что голова от этого однообразия заметно тяжелеет... Вот -
Ира! Что это такое? Откуда?
Широко зевнув, перевернул назад одну страницу, другую и нашел первое
упоминание.
Так, Косенкова... Из Ленинграда...
"...Я чувствую, что уже не могу жить, не видя ее... Дочь эмигранта...
Отец - Василий Косенков, мать Этель Ройзман... Записываю теперь редко, от
случая к случаю. Не потому что почти не остается времени на подобные
глупости, а потому что как-то и не тянет. Зачем бумага, когда рядом живой
человек!..
...Был в Нью-Йорке, отпраздновали с Ириной наш, русский Новый год.
Ездили с ней на Лонг-Айленд, ночь провели в изумительном маленьком
коттедже, которые сдаются в праздники таким неприкаянным дурачкам, как мы с
ней. Знала б Ирка, что Лонг-Айленд - это совсем не то, что она видит
вокруг. Что это очень страшная и опасная штука. Лучше не думать".
...Турецкий уже слышал этот термин, точнее, читал о нем в дневнике
Вадима. Ядерный проект, какое-то новое орудие, разрабатываемое под
руководством Романа Штейна. Его-то, видимо, и боялся Игорь Красновский,
потому что, как специалист в этой области, хорошо понимал, какую "бяку"
готовят они с нобелевским лауреатом благодарному им человечеству.
Надо будет, кстати, потом поинтересоваться, какими такими проблемами
занимался наш физик в Серпухове и как это его с такой легкостью поменяли,
то бишь выдворили из России? - подумал Александр.
Дальше в мемуарах шли страницы с описаниями любовных томлений. А чего
было томиться-то? - удивлялся Турецкий. Ведь переспали в уютном коттеджике!
Или у них был всего лишь "лямур платоник", как это духовно-сексуальное
мучение называли в каком-то очень давнем кино? Тогда, конечно, плохи дела
господина профессора. Девица, которой, если посчитать внимательно, к
середине восьмидесятых уже где-то под тридцать, долго на платонической
любви не протянет. Если перед ней не стоят иные задачи. А Игорю в то
время - он, кажется, тридцать четвертого года - уже полтинник. Разница хоть
и не в его пользу, но и не такая, чтоб рвать на себе волосы. В наш век
двадцать лет - не проблема. Как раз наоборот. Самый смак!
Почему-то захотелось какой-то эротической сценки. Турецкий ринулся
листать дальше, но кроме охов и ахов ничего не нашел. Видно, сильно задела
сердце мужика эта "девочка".
И нигде ни разу никаких воспоминаний об оставленной семье. Хотя, если
быть справедливым, это не он их, а они его оставили. Вернее, жена. Да, в
общем, понять-то можно...
Разочарование пришло на сотой с чем-то странице. Трудность чтения
заключалась еще и в том, что страницы были исписаны аккуратно с обеих
сторон и так сброшюрованы. И читать трудно, и в руках держать.
Интересна причина страданий! Оказывается, Красновский познакомил свою
любовь с Романом Григорьевичем и... невесту, считай, украли. Не в прямом,
разумеется, смысле. Она втюрилась в великолепного старца, забыв, что он ей
уже и не в папаши годится, как Игорь, а в прадедушки. Семьдесят пять лет -
не шутки. Но с другой стороны - какая могучая фигура! Втрое старше? Как это
в "Крокодиле"-то было, в те еще времена: "Позвольте, я стану вашей вдовой!"
Похоже на то. Ну вот и разочарование! А не в нем ли причина того, что Игорь
отказался от несостоявшейся любви, а с горя, известно, куда еще не
кинешься? Политика - не самый худший вариант...
"...Я не могу без омерзения смотреть на эту шлюху! Нагло, в открытую и
без всякого стеснения, без совести использующую сексуальную
притягательность своего лживого тела для достижения столь низменных целей -
охомутать старого человека, неспособного в бытовом отношении решать
какие-либо проблемы! Он великий ум, но у него совершенно нет трезвости
самооценки. У него полностью отсутствует чувство реального... До добра это
не доведет! И я не хочу участвовать в разрушении замечательного создания
природы. Но и ссориться не могу, потому что у меня нет аргументов, которые
были бы понятны ослепленному страстью патриарху...
...Между нами назревает трещина. Я чувствую его укоризненный взгляд на
себе, как бы говорящий: как же мог ты, друг, не понять меня?.. А у меня нет
слов, чтобы объяснить ему его глубочайшее заблуждение.
...К своему ужасу осознал, что она - я больше никогда не назову вслух
ее имя! - как будто бы не прочь на уик-энд повторить со мной наше давнее
путешествие на Лонг-Айленд!.. Не скрывая презрения, я спросил: "Разве вас,
в вашем положении, мадам, может устроить столь платоническое приключение?"
На что она с откровенностью публичной женщины заметила: "Больше никаких
платонизьмов!" Мы говорили по-русски, и этот ее "платонизьм" меня просто
шокировал. Уже из холодного любопытства я поинтересовался, а что по этому
поводу думает старец? Она со смехом заявила, что он отбывает на неделю в
Лос-Анджелес, куда ей доступ закрыт. Вот она и решила...
Я конечно же ответил категорическим отказом, а много позже пожалел,
потому что узнал, что она умотала в те края, где расцветала наша любовь, с
каким-то футболистом из Гарварда. Как я пожалел, что отказался от мщения.
Надо было поехать с ней, надо! Воспользоваться своим правом и... Впрочем,
тогда я не смог бы честно глядеть в глаза своему другу. Я не могу, несмотря
ни на что, называть Романа иначе. Есть дружба, которая выше всяческих
разногласий, включая такие чувства, как ревность и все от нее производное.
...Удивительное дело, узнав, что у меня появилось немного свободного
времени, Рюрик Алексеевич пригласил меня побывать в его институте. Там у
них, по его словам, чрезвычайно интересные дела затеваются. На проведение
ряда программных экономических семинаров он пригласил в качестве
руководителя Николая Ивановича Бруткова, своего старого знакомого, в
буквальном смысле сподвижника знаменитого на весь мир Василия Васильевича
Леонтьева. Когда я сказал, что экономика некоторым образом не моя стезя,
Рюрик долго смеялся и заявил, что этого просто "физически" быть не может. И
настоятельно предложил захаживать. Наверное, надо бы навестить, зачем же
забывать то хорошее, что мне сделал в жизни этот замечательный человек!
...Ай да Николай Иванович! Вот уж поистине светлая голова! Он чем-то
напоминает мне Романа - убежденностью своей, что ли? Напором? Или
отсутствием боязни уронить свой авторитет? Странно, но, сравнив Бруткова с
Рюриком, я как-то сразу отдал предпочтение первому. А ведь почти не знаю
человека. А Рюрик для меня просто... Нет слов для наиболее полной
характеристики. И вдруг я увидел, как смотрит Рюрик на Николая Ивановича, и
понял, что первый - действительно великан, а второй... я боюсь этого слова,
но Рюрик сам виноват: его реплики - нет, это были не дружеские шпильки, а
холодные уколы, и один болезненнее другого. Зачем? Зависть. Вот отгадка...
Ну когда же я научусь разбираться в людях!.. Николай Иванович
пригласил меня провести отпуск у него, как он назвал, "в бунгало". Это не
очень близко. Местечко называется Платсберг в штате Нью-Йорк, на границе с
Нью-Хемпширом, возле озера Шамплейн, примерно в двенадцати милях к югу.
Добираться туда лучше всего поездом. И такая первозданная природа
кругом! Словом, кажется, убедил. Обещал порассказать кое-что о нашем общем
знакомом. К Михайлову у него отношение совершенно иное, нежели у меня.
По-моему, Брутков Рюрика и в грош не ставит, и, хотя старается не
демонстрировать своего отношения, всем окружающим это заметно.
Михайлов нервничает. Брутков усмехается. Я слышал, что в институте
назревают перемены. Кажется, это народ хочет каких-то новаций. А вот в чем
они будут заключаться, именно на эту тему якобы и собирался меня некоторым
образом просветить Николай Иванович, заметивший мое несомненно глубоко
уважительное отношение к директору института. Больше всего мне не хотелось
бы оказаться между двумя жерновами.
Странно, я не замечал за собой такой уж откровенной некритичности, в
которой меня почему-то упрекнул Николай Иванович, когда я высказался в том
смысле, что заслуги Михайлова, мол... и так далее, позволяют мне сделать
определенные выводы в пользу Рюрика Алексеевича. Брутков долго - и чуть не
написал "безутешно" - хохотал. Безудержно, конечно! Я даже несколько
обиделся.
Но он чем-то притягивал к себе, этот Брутков, будь он неладен. Не
хватало, чтоб у них с Михайловым еще война вспыхнула за влияние на мою
грешную и рыщущую, взыскующую истины душу!..
Решено, я еду в отпуск..."
- Я тоже хочу в отпуск, - сердито заметил вслух Турецкий. - И еще
спать хочу! А вот где, я сейчас пойду покурю - и решу.
- Ты с кем там разговариваешь? - донеслось из спальни.
- Ну вот, - сокрушенно развел руками Турецкий, - разбудил-таки! На
свою голову!
- Не волнуйся, я совсем не настаиваю!.. А что, у нас там больше нечего
выпить?
- Вот такая постановка мне нравится! У тебя немного вина осталось. А
коньяк на самом донышке, поэтому даже не рассчитывай. Хочешь, вина дам?
- Да-вай... - врастяжку произнесла Лиза. - Вообще-то я могла бы,
конечно... Сколько времени?
- Пятый час. - Турецкий принес ей полстакана вина и свою рюмку,
которую можно было уже только нюхать.
- Мужчина собрался на работу? - осведомилась она, увидев его одетого.
- Нет, - с самым серьезным видом ответил он, - работа для меня всегда
самое святое.
- Понятно, - сказала она, высовывая ногу из-под простыни.
- Я бы не стал этого делать, - подавая стакан, Турецкий нарочито
вежливо отвернулся.
- Ох ка-ки-ие мы-ы! - изумленно протянула Лизавета, полностью
сбрасывая с себя простыню.
- Что ж ты творишь-то со мной?
И пока Турецкий с торопливой неловкостью избавлялся от одежды, она
пила свое вино, захлебываясь от смеха. А потом смех надолго оборвался...
УТРО ПРИНОСИТ УДАЧУ
За окнами долго не отступала темнота. Турецкий был расслаблен
физически, зато голова его с удвоенной силой переваривала информацию,
почерпнутую из записок Красновского. Дополнительную пищу, сама о том
поначалу не подозревая, дала Лиза.
Где-то в седьмом часу утра она поинтересовалась планами Турецкого на
ближайший день. Он был уверен, что она слышала его разговор с Грязновым, и
несколько удивился. Сказал, что должен сделать как минимум два визита,
после чего подумать о возвращении домой.
- А разве все так срочно? - наивно спросила она. - Разве нельзя
отложить отъезд хотя бы на сутки?
- А что дадут эти лишние сутки следствию? - Турецкий был очень
логичен. До такой степени, что аж сам себе противен.
- Можно подумать, ты только об этом и думаешь! - презрительно фыркнула
Лиза.
- А как же иначе! Что главное для мужчины?
- В самом деле? - Лизавета округлила глаза и призывно потянулась к
нему. - А я думала...
- Ты правильно думаешь, - успокоил ее Турецкий. - По-своему, чисто
по-женски. И это достойно уважения.
- Тебе было действительно интересно?
- Как тебе сказать... Кое-что проясняется. Во всяком случае, когда я
дочитаю, могут открыться те причины, по которым убили Красновского. Потому
что в дневнике Вадима сведений об этом нет. Кроме намеков, понимаешь?
- А если сделать так? - подумав, сказала Лизавета. - Ты остаешься еще
на сутки, занимаешься своими делами, я - своими, а вечером мы закатываем
пир, после чего я тебе рассказываю о том, чего ты еще не знаешь. А может
быть, если будешь себя хорошо вести, познакомлю с одним свидетелем. Или,
правильнее, свидетельницей. Как?
- Предложение, по поводу которого у меня сразу же возникает несколько
вопросов. И первый...
- Погоди, - остановила она его. - Еще успеешь. Я же не все сказала. Ты
Вадимов дневник прочитал внимательно?
- Ну а как же! Ты же мне сама начало дала. Чего спрашивать...
- Вот именно, начало. А не конец.
- Разве он тоже у тебя? Но почему?..
- Да потому что не хотела. Там есть вещи, которые касаются только
меня, это понятно?
- А про конец его поиска там есть?
- Ну есть... немного. А потом... Да нет, я просто не желаю, чтобы обо
мне кто-то читал такое...
- Подожди, - остановил ее Александр. Они сидели на кухне и пили кофе.
Вообще-то дома он так рано обычно не вставал, но у Лизы был свой распорядок
дня. - Значит, ты мне не все отдала?
- Естественно! А какая разница, если ты и этого-то не осилил.
- Ну да, я, конечно, не делом занимался.
- Как раз напротив. Читать ты мог бы и в рабочей обстановке. Но я не о
том. Вадим тогда оставил у меня несколько отрывков из своего дневника
поездки, а также папашины мемуары. Не забыл предупредить, что это мне лучше
не читать: мол, малые знания - малые и проблемы. Я и не собиралась, если
честно. Нет, проглядела так, с пятого на десятое, начальные странички,
пролистала Игоря Владимировича, нашла там кое-что любопытное для себя, но
не больше. Просто убедилась в сотый, наверное, раз, что мир тесен до
безумия... А когда пришла эта весть... Ну, после своего звонка я залезла в
его записи, чтобы... душой как-то почувствовать его... И вот тут прочла
такое, что... Нет, это сугубо личное, и я никому это открывать не намерена.
Но там, конечно, не все про меня. Поэтому я подумала, что какая-то часть
тебе может понадобиться. Это о том, как он в ФБР ходил и как с ним... ну, в
общем, ничего пересказывать я не собираюсь. Тебе надо, ты и читай. Но есть
еще одна деталь, абсолютно никому, кроме меня, не известная. Дело в том,
что Ира Косенкова, о которой ты наверняка уже прочитал у папаши и еще не
успел у сынка, моя знакомая.
- Ну ты даешь! - ничего более точного для выражения собственного
изумления Турецкий не нашел.
- Именно поэтому, - с задумчивой улыбкой подтвердила она. - Ну так что
вы скажете, сэр, по поводу предложения одной дамы продлить минуты ее
счастья?
- Я мог бы обсудить с тобой это предложение, - солидно заметил
Александр Борисович, - и, возможно, нам удалось бы достигнуть определенного
э-э... консенсуса. Но в этом случае я должен немедленно оставить все иные
дела и полностью углубиться в изучение имеющихся материалов. Для этого мне
потребуется в обязательном порядке отыскать и навестить мамашу героя. И
возможно, если ты не врешь мне самым наглым образом, желая растянуть
собственное удовольствие, найти возможность встретиться с твоей подругой.
Вот при этих условиях...
- Все-таки мужики негодяи. В самой своей основе. Им, понимаешь...
- Можешь не продолжать! Все мужики, естественно, эгоисты. Им бы, как
говорится, девушку охмурить, и - ходу!
- Ну ты-то не гордись, не задирай нос. И запомни раз и навсегда: это
не твоя, а моя победа. Я так решила. Так захотела, понятно? И не морщь,
пожалуйста, лоб! Я тебя у твоей семьи отнимать не собираюсь. И не обижаюсь
совсем, когда ты шепчешь мне на ухо имя "Ирка". И свои недостатки я тоже
знаю, а потому тоже не шибко стараюсь задирать нос.
- Монолог, конечно, сильный, но зачем ты тратишь столько эмоций? Я
тоже помню, что никаких обещаний вроде не возникало. И ты совершенно зря
ищешь какую-то вину. Ну, произошло, тебе хорошо, а мне может, еще лучше. Ты
красивая щедрая женщина, и таких на белом свете мало. Тело у тебя отличное.
- Это я знаю. Мне один знакомый художник говорил, что с меня Леонардо
свою мадонну рисовал.
- Если только портрет... А все остальное - это не для него, а для
Рубенса, так я понимаю. Ты ведь ходишь в Эрмитаж?
- Ходила. Некогда теперь. А он все уговаривал, чтоб я разделась. Хотел
меня совсем голой рисовать.
- Обнаженной! Искусствовед ты мой исключительный! Голые в бане бывают,
запомни.
- В том-то и дело, как я его поняла, ему была нужна не обнаженная
натура, а именно голая, чуешь разницу?
- Ну и?
- Естественно, отказала. Он вообще-то тяготел к абстракционизму.
Представляешь, как бы он меня изобразил?! Да меня тогда немедленно с работы
уволили бы!
- Я чувствую, что наш разговор к чему-то подбирается, но вот к чему
конкретно, никак понять не могу. Не подскажешь?
- Отчего же? Я скажу тебе правду... Я тогда очень сильно переживала.
- Когда?
- Ну, прочитав записи Вадима. Он сперва описал со всякими фантазиями,
что будет делать, когда приедет ко мне, а потом... Ну как положено, к
примеру, у химиков? Сперва описывают эксперимент, доказывают его
возможность теоретически, а затем переходят к практике. Тот же случай. Но
уж больно поганый. Может, у меня именно от этого и рана оказалась
неглубокой?
- Любопытно. Но о его характере говорит немало. Химия, моя дорогая,
это все-таки неживая природа. А экспериментировать с че
...Поділитися у соцмережах
